Отсидеть две пары, сходить на обед с 11:50 до 12:40, ещё две пары и домой. Скучный, зацикленный день. Нет, конечно, в техникуме были и весёлые моменты, но не для него.
Давида у порога дома встретила не тишина, а приглушённый гул, сдавленные, но яростные голоса, пробивающиеся сквозь стену. Воздух в прихожей был тяжёлым, пропитанным запахом чужих перегаров. Он замер, на мгновение превратившись в того мальчика, который прижимался к стене, пытаясь стать невидимым. Но сегодня в материном крике сквозил не привычный испуг, как было раньше, а хриплая, отчаянная ярость, та, что годами копилась на дне души и теперь вырвалась наружу.
Он рванул внутрь, не разуваясь. Один кроссовок слетел с ноги и отскочил под стул. Из кухни доносился хриплый, захлёбывающийся голос отца — пьяный, незнакомый, чужой. Дверь распахнулась с глухим стуком.
Время спрессовалось, выхватывая и навеки врезая в память каждый штрих этого ада:
Мать, прижавшаяся спиной к раме открытого окна, будто надеясь раствориться в вечерней прохладе. В её трясущейся руке кухонный нож смотрелся инородным и страшным театральным реквизитом. Лезвие мелко позванивало о край окна.
Отец, стоящий в двух шагах. Его рубашка была порвана у ворота, лицо искажено не просто злобой, а каким-то животным бешенством. В его руке, сжатой в окровавленный кулак, торчал осколок тёмного стекла, его края мерцали, как бритвенные лезвия, под холодным светом люстры.
На рубашке матери уже цвели багровые полосы, а на линолеуме у её ног алели отдельные капли, выстроившиеся в пунктирный путь до места, где валялись остатки разбитой бутылки.
— Сука, я тебя щас... зарежу! — просипел отец, делая резкий выпад.
Давид инстинктивно шагнул вперёд, чтобы броситься между ними, стать живым щитом, как делал это раньше. Но мать среагировала раньше. Её движение не было похоже на удар, это был короткий, отчаянный толчок, рождённый инстинктом выживания и годами накопленного унижения.
Раздался негромкий, приглушённо-мокрый звук, похожий на то, как режут спелый арбуз.
Отец замер. Его глаза, налитые кровью, внезапно округлились от чистого, детского изумления. Он опустил взгляд на свою живот, где из-под разорванной рубашки торчала теперь деревянная рукоятка. Его рот беззвучно открылся. Осколок бутылки с сухим звоном выпал из разжавшихся пальцев и покатился по полу.
Воцарилась оглушительная тишина, которую нарушало лишь тяжёлое, свистящее дыхание отца и тихий, сдавленный стон матери. Она не вытащила нож, будто боялась, что вместе с ним наружу хлынет всё оставшееся.
Давид смотрел, и его мозг, холодный и аналитический даже в этом аду, уже ставил диагноз. Не глядя, по углу вхождения, по тому, как тело отца начало медленно, почти грациозно оседать на колени, как он хватал ртом воздух, которого не хватало.
«Селезёнка? Печень? Критично. Пять минут? В лучшем случае».
И тут его взгляд упал на мать. Она стояла, не двигаясь, её глаза были пусты, широко раскрыты, будто она сама не верила в то, что только что совершила. А за её спиной, уже практически чёрном квадрате окна, отражалась их сломанная, искажённая версия — семья, замершая на краю пропасти, из которой уже не было возврата.
Пять минут.
Тишину разорвал стук — глухой, влажный. Тело отца, лишенное опоры, рухнуло на пол. Этот звук выключил у Давида всё. Инстинкт перехватил управление.
— Не двигайся, — его собственный голос показался чужим, приказом, обращенным к матери.
Он не смотрел на ее лицо, не видел окаменевшего ужаса в ее глазах. Его взгляд уже сканировал, оценивал, вычислял.
Мать в шоке. Отец истекает кровью. Нож не извлекать — это пробка. Скорая. Полиция.
Он шагнул через лужу, темнеющую на линолеуме, к раковине. Руки сами нашли стакан, сами наполнили его водой. Он впихнул его в ледяные пальцы матери.
— Пей. Молчи.
Затем он поднял свой телефон. Палец послушно, вывел цифры.
— Скорая. Ул. Шевцовой, 8, кв. 12. Проникающее ножевое ранение в живот. Пострадавший без сознания. Обильная кровопотеря.
Он сказал это ровно, как диктор, отчеканивая каждый факт, после чего положил трубку и поднял взгляд на мать. Она смотрела на него, как на призрака, явившегося из другого измерения.
Давид опустился на колени рядом с отцом. Тот еще дышал, короткими, хриплыми вздохами. Давид посмотрел в его остекленевшие глаза и вдруг понял: он не чувствовал ничего. Ни ненависти, ни жалости. Только ледяную, абсолютную пустоту.
Тишина, наступившая после того, как захлебнулось последнее дыхание отца, была не просто отсутствием звуков. Это была физически ощутимая, вязкая субстанция, заполнившая собой каждый угол кухни. Она давила на барабанные проходы сильнее, чем недавние крики. Мать так и стояла у окна, прижимая к груди стакан с водой, который ей дал Давид. Вода в стакане даже не колыхалась, настолько она окаменела. Её взгляд был прикован к телу мужа, но смотрела она словно сквозь него, в какую-то бездну, что разверзлась прямо на их грязном линолеуме.
Давид же действовал. Холодная, почти механическая собранность не покидала его. Он подошёл к матери, аккуратно, но настойчиво забрал у неё стакан и поставил на подоконник. Затем, стараясь не смотреть на расплывающуюся под телом отца тёмно-красную лужу, которая уже почти достигла ножки стола, он взял её за плечи. Её кожа была ледяной.
— Мам, слушай меня внимательно, — его голос был тихим, но в нём звенел металл. — Скорая уже едет. И полиция тоже. Ты меня слышишь?
Она молчала, только губы мелко дрожали. Давид легонько встряхнул её.
— Мам! Ты ни в чём не виновата. Ты защищалась. Он был пьян. У него в руке был осколок. Он тебя порезал. Ты боялась за свою жизнь. Но запомни самое главное: когда приедет полиция, ты ничего не говоришь без адвоката. Ни слова. Ты поняла?
— Что? — её глаза наконец сфокусировались на сыне. — Какой адвокат? Зачем?
— Затем, что так надо, — отрезал Давид. — Ты не знаешь законов. Ты в шоке. Ты можешь сказать что-то не так, и это используют против тебя. Мы требуем адвоката. Я сам всё скажу, когда нужно. А ты молчишь. Повтори.
— Я… я молчу… — эхом, безжизненным шёпотом отозвалась она. Из её глаз наконец-то потекли слёзы, беззвучные и быстрые. Она словно оттаяла, но это тепло принесло с собой только боль и осознание.
— Да. Молчишь и требуешь адвоката. Это твоё право, — твёрдо сказал Давид, хотя сам в этот момент не чувствовал ничего, кроме звенящей пустоты и чёткого, как программный код, плана действий. Он снял с себя толстовку, оставшись в одной футболке, и накинул её на плечи матери, прикрывая окровавленные порезы на её руках и груди. Улики. Их нужно сохранить.
Вой сирен, который они слышали всего несколько часов назад на другом конце города, теперь приближался к их дому, разрезая тишину спального района. Звук нарастал, становился невыносимым, а затем резко оборвался у самого подъезда. Давид выглянул в окно. Во двор, заливая всё вокруг синими и красными сполохами, въехала сначала машина скорой помощи, а за ней полицейский УАЗ.
— Они здесь. Помни, что я сказал, — скомандовал он и направился в прихожую.
Он открыл дверь ещё до того, как в неё успели позвонить. На пороге стояли двое медиков, тот самый усталый парень, что через несколько минут констатирует смерть, и женщина-фельдшер с объёмной сумкой. За их спинами уже маячили двое полицейских в форме.
— Сюда, — коротко бросил Давид, отступая вглубь коридора и указывая на дверь кухни.
Медики вошли первыми. Давид видел, как они быстро, без лишней суеты, опустились на колени рядом с телом. Врач бросил взгляд на рану, на застывшую лужу крови, пощупал пульс на сонной артерии. Это было чистой формальностью. Он поднял глаза на напарницу и едва заметно покачал головой. Всё было кончено.
В этот момент в квартиру вошли полицейские. Старший из них, коренастый мужчина с уставшим, обветренным лицом и седыми висками, представился капитаном Волковым. Его взгляд, острый и цепкий, мгновенно просканировал прихожую, Давида, а затем переместился на кухню, где застыла бледная как полотно женщина и лежало тело.
— Всем оставаться на своих местах, — его голос был спокойным, лишённым эмоций, но в нём чувствовалась власть. — Вы кто будете? — обратился он к Давиду.
— Давид. Сын. Это мои родители, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Волков кивнул и, достав из кармана рацию, доложил в отдел о происшествии, вызвав следственно-оперативную группу. Его напарник, молодой сержант с прыщавым лицом, явно нервничал, не зная, куда деть руки.
— Сержант, обеспечьте охрану места происшествия. В квартиру никого не пускать, кроме СОГ, — распорядился капитан. — А вас, молодой человек, я попрошу пройти со мной. И вашу мать тоже. Только аккуратно, ничего не трогая.
Он провёл их в зал, подальше от мёртвого тела. Мама шла на автомате, поддерживаемая Давидом. Капитан усадил её на диван, а сам сел напротив, доставая блокнот. Его взгляд скользнул по порезам на её руках, выглядывающим из-под толстовки сына.
— Что здесь произошло? Рассказывайте по порядку. Только правду, — он обращался к Надежде.
И в этот момент Давид сел ближе, заслоняя собой мать.
— Моя мать не будет давать показания без адвоката, — произнёс он чётко, глядя капитану прямо в глаза. — Она в шоковом состоянии. Любые её слова сейчас могут быть неправильно истолкованы. Мы требуем присутствия адвоката.
Капитан Волков нахмурился. Он явно не ожидал такого поворота от семнадцатилетнего парня.
— Парень, это стандартная процедура. Нам просто нужно понять, что здесь случилось. Никто никого ни в чём не обвиняет.
— Я понимаю, — не отступал Давид. — Но у моей матери есть право хранить молчание и право на адвоката. Она им воспользуется. Я тоже не буду ничего говорить без адвоката.
Волков перевёл взгляд на Надежду. Она сидела, вцепившись побелевшими пальцами в край дивана, и молчала. Только слёзы продолжали катиться по её щекам.
— Это ваше право, — наконец произнёс капитан, захлопывая блокнот. — Но вы должны понимать, что это может затянуть процедуру. И выглядит это… не очень хорошо.
— Нам нечего скрывать, — ответил Давид. — Но мы хотим, чтобы всё было по закону. С адвокатом.
В этот момент в квартиру вошли новые люди. Следственно-оперативная группа. Следователь, высокая женщина с острыми чертами лица и собранными в тугой пучок волосами, эксперт-криминалист с большим металлическим чемоданом и ещё один полицейский. Квартира сразу стала чужой, превратившись в место работы для этих людей.
Следователь, представившись майором Ковальчук, быстро оценила обстановку. Капитан Волков вполголоса доложил ей о ситуации, упомянув и требование адвоката. Ковальчук бросила быстрый, оценивающий взгляд на Давида.
— Что ж, это ваше право, — сказала она сухо. — Но осмотр места происшествия мы проведём в любом случае. Вам придётся пока побыть здесь.
Началась кропотливая, методичная работа. Эксперт-криминалист, надев перчатки, первым делом направился на кухню. Вспышка его фотоаппарата раз за разом озаряла комнату, выхватывая из полумрака жуткие детали: тело, лужу крови, разбитую бутылку, нож, который всё ещё торчал из живота отца. Каждый предмет, каждая капля крови фиксировались на фото и заносились в протокол.
Давид и Надежда сидели в зале, как в аквариуме, наблюдая за происходящим через открытую дверь. Майор Ковальчук периодически пыталась задавать вопросы, но каждый раз натыкалась на непробиваемую стену.
— Вы можете хотя бы сказать, где именно лежал нож? Это поможет следствию, — обратилась она к Надежде.
— Без адвоката мы не обсуждаем детали, — отвечал за неё Давид.
Ковальчук поджимала губы, но не настаивала. Закон есть закон.
Эксперт, тем временем, подошёл к Надежде.
— Мне нужно зафиксировать ваши повреждения, — сказал он, доставая фотоаппарат. — Это важно для дела. Пожалуйста, снимите толстовку.
Надежда безвольно подчинилась. Под ярким светом ламп стали видны несколько рваных, неглубоких, но всё ещё кровоточащих порезов на её предплечьях и груди. Это были следы обороны, классические раны, которые получает жертва, пытаясь закрыться от удара. Эксперт сделал несколько снимков, после чего медик, который всё ещё находился в квартире, молча обработал и заклеил её раны пластырем.
Затем настала очередь Давида. Его руки тоже осмотрели, но на них не было ни царапины.
— Вы пытались разнять их? — спросила Ковальчук.
— Я буду говорить только в присутствии адвоката, — повторил Давид.
Следователь вздохнула и сделала пометку в блокноте.
Самым долгим и мучительным был осмотр тела. Эксперт аккуратно, стараясь не сдвинуть нож, осмотрел рану, зафиксировал её расположение и угол наклона рукоятки. Затем он изъял осколок бутылки, который всё ещё лежал на полу, и упаковал его в отдельный пакет для улик. Каждое его движение было выверенным и бесстрастным. Для него это была просто работа.
— Нож изымать не будем до приезда судмедэксперта, — тихо сказал он следователю. — Пусть он зафиксирует всё как есть.
Ковальчук кивнула и повернулась к Надежде и Давиду.
— Вам придётся проехать с нами в отдел. Там вы сможете дождаться адвоката и дать официальные показания. Это стандартная процедура.
— Мы поедем, — ответил Давид.
Их выводили из квартиры, когда в неё уже заносили чёрный пластиковый мешок. Давид на мгновение обернулся, бросив последний взгляд на кухню. Тело отца уже перекладывали на носилки. В воздухе всё ещё стоял тяжёлый, металлический запах крови, смешанный с запахом перегара. Этот запах, казалось, навсегда въелся в стены их дома.
Когда они спускались по лестнице, Давид чувствовал на себе взгляды соседей, которые выглядывали из-за своих дверей. Их лица были полны страха и любопытства. Он не смотрел на них. Он смотрел только вперёд, в холодную, тёмную ночь, где на месте их старой, искалеченной жизни теперь зияла огромная, пугающая неизвестность.
Стоило им выйти из подъезда, как их окружила толпа зевак. Пусть на улице уже и было темно, Давид все равно опустил голову, так чтобы его лица не было видно. Он слышал как люди шептались. Как строили предположения о происходящем. Он слышал женский голос, который спрашивал у полицейских о происходящем. После чего он только сел в машину и все звуки пропали.
Ехали они тихо, никуда не спеша. Пока они с матерью сидели на заднем сидении, Давид достал свой телефонии включил приложение для просмотра камер видеонаблюдения. Он установил их около года назад ради безопасности. Он никогда не думал, что они пригодятся в таком деле.
В кабинете следователя пахло потом и дешевым табаком. Майор Ковальчук сидел напротив Давида. Рядом с сыном, на стуле с прямой спинкой, застыла Надежда. Она смотрела в одну точку на стене, где облупилась краска.
В этот момент дверь кабинета распахнулась без стука. На пороге стоял мужчина лет сорока пяти, в строгом, с иголочки костюме. Его лицо было бесстрастным, как у статуи, а в руке он держал тонкую кожаную папку.
— Меня зовут Артем Викторович Соболев, — представился он, садясь рядом с подзащитными. — Я буду вас защищать. Но для этого мне нужна вся правда. И только правда.
Ковальчук хмыкнул, но ничего не сказал. Он включил диктофон и продиктовал стандартное вступление.
— Давид, расскажите, как всё произошло.
Давид глубоко вздохнул. Он чувствовал, как мать мелко дрожит рядом. Он начал говорить. Четко, стараясь не сбиваться:
Давида у порога дома встретила не тишина, а приглушённый гул, сдавленные, но яростные голоса, пробивающиеся сквозь стену. Воздух в прихожей был тяжёлым, пропитанным запахом чужих перегаров. Он замер, на мгновение превратившись в того мальчика, который прижимался к стене, пытаясь стать невидимым. Но сегодня в материном крике сквозил не привычный испуг, как было раньше, а хриплая, отчаянная ярость, та, что годами копилась на дне души и теперь вырвалась наружу.
Он рванул внутрь, не разуваясь. Один кроссовок слетел с ноги и отскочил под стул. Из кухни доносился хриплый, захлёбывающийся голос отца — пьяный, незнакомый, чужой. Дверь распахнулась с глухим стуком.
Время спрессовалось, выхватывая и навеки врезая в память каждый штрих этого ада:
Мать, прижавшаяся спиной к раме открытого окна, будто надеясь раствориться в вечерней прохладе. В её трясущейся руке кухонный нож смотрелся инородным и страшным театральным реквизитом. Лезвие мелко позванивало о край окна.
Отец, стоящий в двух шагах. Его рубашка была порвана у ворота, лицо искажено не просто злобой, а каким-то животным бешенством. В его руке, сжатой в окровавленный кулак, торчал осколок тёмного стекла, его края мерцали, как бритвенные лезвия, под холодным светом люстры.
На рубашке матери уже цвели багровые полосы, а на линолеуме у её ног алели отдельные капли, выстроившиеся в пунктирный путь до места, где валялись остатки разбитой бутылки.
— Сука, я тебя щас... зарежу! — просипел отец, делая резкий выпад.
Давид инстинктивно шагнул вперёд, чтобы броситься между ними, стать живым щитом, как делал это раньше. Но мать среагировала раньше. Её движение не было похоже на удар, это был короткий, отчаянный толчок, рождённый инстинктом выживания и годами накопленного унижения.
Раздался негромкий, приглушённо-мокрый звук, похожий на то, как режут спелый арбуз.
Отец замер. Его глаза, налитые кровью, внезапно округлились от чистого, детского изумления. Он опустил взгляд на свою живот, где из-под разорванной рубашки торчала теперь деревянная рукоятка. Его рот беззвучно открылся. Осколок бутылки с сухим звоном выпал из разжавшихся пальцев и покатился по полу.
Воцарилась оглушительная тишина, которую нарушало лишь тяжёлое, свистящее дыхание отца и тихий, сдавленный стон матери. Она не вытащила нож, будто боялась, что вместе с ним наружу хлынет всё оставшееся.
Давид смотрел, и его мозг, холодный и аналитический даже в этом аду, уже ставил диагноз. Не глядя, по углу вхождения, по тому, как тело отца начало медленно, почти грациозно оседать на колени, как он хватал ртом воздух, которого не хватало.
«Селезёнка? Печень? Критично. Пять минут? В лучшем случае».
И тут его взгляд упал на мать. Она стояла, не двигаясь, её глаза были пусты, широко раскрыты, будто она сама не верила в то, что только что совершила. А за её спиной, уже практически чёрном квадрате окна, отражалась их сломанная, искажённая версия — семья, замершая на краю пропасти, из которой уже не было возврата.
Глава 4.
Пять минут.
Тишину разорвал стук — глухой, влажный. Тело отца, лишенное опоры, рухнуло на пол. Этот звук выключил у Давида всё. Инстинкт перехватил управление.
— Не двигайся, — его собственный голос показался чужим, приказом, обращенным к матери.
Он не смотрел на ее лицо, не видел окаменевшего ужаса в ее глазах. Его взгляд уже сканировал, оценивал, вычислял.
Мать в шоке. Отец истекает кровью. Нож не извлекать — это пробка. Скорая. Полиция.
Он шагнул через лужу, темнеющую на линолеуме, к раковине. Руки сами нашли стакан, сами наполнили его водой. Он впихнул его в ледяные пальцы матери.
— Пей. Молчи.
Затем он поднял свой телефон. Палец послушно, вывел цифры.
— Скорая. Ул. Шевцовой, 8, кв. 12. Проникающее ножевое ранение в живот. Пострадавший без сознания. Обильная кровопотеря.
Он сказал это ровно, как диктор, отчеканивая каждый факт, после чего положил трубку и поднял взгляд на мать. Она смотрела на него, как на призрака, явившегося из другого измерения.
Давид опустился на колени рядом с отцом. Тот еще дышал, короткими, хриплыми вздохами. Давид посмотрел в его остекленевшие глаза и вдруг понял: он не чувствовал ничего. Ни ненависти, ни жалости. Только ледяную, абсолютную пустоту.
Тишина, наступившая после того, как захлебнулось последнее дыхание отца, была не просто отсутствием звуков. Это была физически ощутимая, вязкая субстанция, заполнившая собой каждый угол кухни. Она давила на барабанные проходы сильнее, чем недавние крики. Мать так и стояла у окна, прижимая к груди стакан с водой, который ей дал Давид. Вода в стакане даже не колыхалась, настолько она окаменела. Её взгляд был прикован к телу мужа, но смотрела она словно сквозь него, в какую-то бездну, что разверзлась прямо на их грязном линолеуме.
Давид же действовал. Холодная, почти механическая собранность не покидала его. Он подошёл к матери, аккуратно, но настойчиво забрал у неё стакан и поставил на подоконник. Затем, стараясь не смотреть на расплывающуюся под телом отца тёмно-красную лужу, которая уже почти достигла ножки стола, он взял её за плечи. Её кожа была ледяной.
— Мам, слушай меня внимательно, — его голос был тихим, но в нём звенел металл. — Скорая уже едет. И полиция тоже. Ты меня слышишь?
Она молчала, только губы мелко дрожали. Давид легонько встряхнул её.
— Мам! Ты ни в чём не виновата. Ты защищалась. Он был пьян. У него в руке был осколок. Он тебя порезал. Ты боялась за свою жизнь. Но запомни самое главное: когда приедет полиция, ты ничего не говоришь без адвоката. Ни слова. Ты поняла?
— Что? — её глаза наконец сфокусировались на сыне. — Какой адвокат? Зачем?
— Затем, что так надо, — отрезал Давид. — Ты не знаешь законов. Ты в шоке. Ты можешь сказать что-то не так, и это используют против тебя. Мы требуем адвоката. Я сам всё скажу, когда нужно. А ты молчишь. Повтори.
— Я… я молчу… — эхом, безжизненным шёпотом отозвалась она. Из её глаз наконец-то потекли слёзы, беззвучные и быстрые. Она словно оттаяла, но это тепло принесло с собой только боль и осознание.
— Да. Молчишь и требуешь адвоката. Это твоё право, — твёрдо сказал Давид, хотя сам в этот момент не чувствовал ничего, кроме звенящей пустоты и чёткого, как программный код, плана действий. Он снял с себя толстовку, оставшись в одной футболке, и накинул её на плечи матери, прикрывая окровавленные порезы на её руках и груди. Улики. Их нужно сохранить.
Вой сирен, который они слышали всего несколько часов назад на другом конце города, теперь приближался к их дому, разрезая тишину спального района. Звук нарастал, становился невыносимым, а затем резко оборвался у самого подъезда. Давид выглянул в окно. Во двор, заливая всё вокруг синими и красными сполохами, въехала сначала машина скорой помощи, а за ней полицейский УАЗ.
— Они здесь. Помни, что я сказал, — скомандовал он и направился в прихожую.
Он открыл дверь ещё до того, как в неё успели позвонить. На пороге стояли двое медиков, тот самый усталый парень, что через несколько минут констатирует смерть, и женщина-фельдшер с объёмной сумкой. За их спинами уже маячили двое полицейских в форме.
— Сюда, — коротко бросил Давид, отступая вглубь коридора и указывая на дверь кухни.
Медики вошли первыми. Давид видел, как они быстро, без лишней суеты, опустились на колени рядом с телом. Врач бросил взгляд на рану, на застывшую лужу крови, пощупал пульс на сонной артерии. Это было чистой формальностью. Он поднял глаза на напарницу и едва заметно покачал головой. Всё было кончено.
В этот момент в квартиру вошли полицейские. Старший из них, коренастый мужчина с уставшим, обветренным лицом и седыми висками, представился капитаном Волковым. Его взгляд, острый и цепкий, мгновенно просканировал прихожую, Давида, а затем переместился на кухню, где застыла бледная как полотно женщина и лежало тело.
— Всем оставаться на своих местах, — его голос был спокойным, лишённым эмоций, но в нём чувствовалась власть. — Вы кто будете? — обратился он к Давиду.
— Давид. Сын. Это мои родители, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Волков кивнул и, достав из кармана рацию, доложил в отдел о происшествии, вызвав следственно-оперативную группу. Его напарник, молодой сержант с прыщавым лицом, явно нервничал, не зная, куда деть руки.
— Сержант, обеспечьте охрану места происшествия. В квартиру никого не пускать, кроме СОГ, — распорядился капитан. — А вас, молодой человек, я попрошу пройти со мной. И вашу мать тоже. Только аккуратно, ничего не трогая.
Он провёл их в зал, подальше от мёртвого тела. Мама шла на автомате, поддерживаемая Давидом. Капитан усадил её на диван, а сам сел напротив, доставая блокнот. Его взгляд скользнул по порезам на её руках, выглядывающим из-под толстовки сына.
— Что здесь произошло? Рассказывайте по порядку. Только правду, — он обращался к Надежде.
И в этот момент Давид сел ближе, заслоняя собой мать.
— Моя мать не будет давать показания без адвоката, — произнёс он чётко, глядя капитану прямо в глаза. — Она в шоковом состоянии. Любые её слова сейчас могут быть неправильно истолкованы. Мы требуем присутствия адвоката.
Капитан Волков нахмурился. Он явно не ожидал такого поворота от семнадцатилетнего парня.
— Парень, это стандартная процедура. Нам просто нужно понять, что здесь случилось. Никто никого ни в чём не обвиняет.
— Я понимаю, — не отступал Давид. — Но у моей матери есть право хранить молчание и право на адвоката. Она им воспользуется. Я тоже не буду ничего говорить без адвоката.
Волков перевёл взгляд на Надежду. Она сидела, вцепившись побелевшими пальцами в край дивана, и молчала. Только слёзы продолжали катиться по её щекам.
— Это ваше право, — наконец произнёс капитан, захлопывая блокнот. — Но вы должны понимать, что это может затянуть процедуру. И выглядит это… не очень хорошо.
— Нам нечего скрывать, — ответил Давид. — Но мы хотим, чтобы всё было по закону. С адвокатом.
В этот момент в квартиру вошли новые люди. Следственно-оперативная группа. Следователь, высокая женщина с острыми чертами лица и собранными в тугой пучок волосами, эксперт-криминалист с большим металлическим чемоданом и ещё один полицейский. Квартира сразу стала чужой, превратившись в место работы для этих людей.
Следователь, представившись майором Ковальчук, быстро оценила обстановку. Капитан Волков вполголоса доложил ей о ситуации, упомянув и требование адвоката. Ковальчук бросила быстрый, оценивающий взгляд на Давида.
— Что ж, это ваше право, — сказала она сухо. — Но осмотр места происшествия мы проведём в любом случае. Вам придётся пока побыть здесь.
Началась кропотливая, методичная работа. Эксперт-криминалист, надев перчатки, первым делом направился на кухню. Вспышка его фотоаппарата раз за разом озаряла комнату, выхватывая из полумрака жуткие детали: тело, лужу крови, разбитую бутылку, нож, который всё ещё торчал из живота отца. Каждый предмет, каждая капля крови фиксировались на фото и заносились в протокол.
Давид и Надежда сидели в зале, как в аквариуме, наблюдая за происходящим через открытую дверь. Майор Ковальчук периодически пыталась задавать вопросы, но каждый раз натыкалась на непробиваемую стену.
— Вы можете хотя бы сказать, где именно лежал нож? Это поможет следствию, — обратилась она к Надежде.
— Без адвоката мы не обсуждаем детали, — отвечал за неё Давид.
Ковальчук поджимала губы, но не настаивала. Закон есть закон.
Эксперт, тем временем, подошёл к Надежде.
— Мне нужно зафиксировать ваши повреждения, — сказал он, доставая фотоаппарат. — Это важно для дела. Пожалуйста, снимите толстовку.
Надежда безвольно подчинилась. Под ярким светом ламп стали видны несколько рваных, неглубоких, но всё ещё кровоточащих порезов на её предплечьях и груди. Это были следы обороны, классические раны, которые получает жертва, пытаясь закрыться от удара. Эксперт сделал несколько снимков, после чего медик, который всё ещё находился в квартире, молча обработал и заклеил её раны пластырем.
Затем настала очередь Давида. Его руки тоже осмотрели, но на них не было ни царапины.
— Вы пытались разнять их? — спросила Ковальчук.
— Я буду говорить только в присутствии адвоката, — повторил Давид.
Следователь вздохнула и сделала пометку в блокноте.
Самым долгим и мучительным был осмотр тела. Эксперт аккуратно, стараясь не сдвинуть нож, осмотрел рану, зафиксировал её расположение и угол наклона рукоятки. Затем он изъял осколок бутылки, который всё ещё лежал на полу, и упаковал его в отдельный пакет для улик. Каждое его движение было выверенным и бесстрастным. Для него это была просто работа.
— Нож изымать не будем до приезда судмедэксперта, — тихо сказал он следователю. — Пусть он зафиксирует всё как есть.
Ковальчук кивнула и повернулась к Надежде и Давиду.
— Вам придётся проехать с нами в отдел. Там вы сможете дождаться адвоката и дать официальные показания. Это стандартная процедура.
— Мы поедем, — ответил Давид.
Их выводили из квартиры, когда в неё уже заносили чёрный пластиковый мешок. Давид на мгновение обернулся, бросив последний взгляд на кухню. Тело отца уже перекладывали на носилки. В воздухе всё ещё стоял тяжёлый, металлический запах крови, смешанный с запахом перегара. Этот запах, казалось, навсегда въелся в стены их дома.
Когда они спускались по лестнице, Давид чувствовал на себе взгляды соседей, которые выглядывали из-за своих дверей. Их лица были полны страха и любопытства. Он не смотрел на них. Он смотрел только вперёд, в холодную, тёмную ночь, где на месте их старой, искалеченной жизни теперь зияла огромная, пугающая неизвестность.
Стоило им выйти из подъезда, как их окружила толпа зевак. Пусть на улице уже и было темно, Давид все равно опустил голову, так чтобы его лица не было видно. Он слышал как люди шептались. Как строили предположения о происходящем. Он слышал женский голос, который спрашивал у полицейских о происходящем. После чего он только сел в машину и все звуки пропали.
Ехали они тихо, никуда не спеша. Пока они с матерью сидели на заднем сидении, Давид достал свой телефонии включил приложение для просмотра камер видеонаблюдения. Он установил их около года назад ради безопасности. Он никогда не думал, что они пригодятся в таком деле.
В кабинете следователя пахло потом и дешевым табаком. Майор Ковальчук сидел напротив Давида. Рядом с сыном, на стуле с прямой спинкой, застыла Надежда. Она смотрела в одну точку на стене, где облупилась краска.
В этот момент дверь кабинета распахнулась без стука. На пороге стоял мужчина лет сорока пяти, в строгом, с иголочки костюме. Его лицо было бесстрастным, как у статуи, а в руке он держал тонкую кожаную папку.
— Меня зовут Артем Викторович Соболев, — представился он, садясь рядом с подзащитными. — Я буду вас защищать. Но для этого мне нужна вся правда. И только правда.
Ковальчук хмыкнул, но ничего не сказал. Он включил диктофон и продиктовал стандартное вступление.
— Давид, расскажите, как всё произошло.
Давид глубоко вздохнул. Он чувствовал, как мать мелко дрожит рядом. Он начал говорить. Четко, стараясь не сбиваться:
