— Отец пришел около одиннадцати. Был пьян. Сразу начал кричать на мать, обвинять ее в чем-то. Он схватил со стола бутылку, разбил ее о край столешницы и пошел на мать с осколком. Он кричал, что убьет ее. Он был невменяем. Мать пятилась к кухне. Он замахнулся. Она схватила нож, чтобы защититься. Он налетел на нее. Всё произошло за секунду. Я хотел их разнять, но было поздно.
— Вы пытались разнять? — переспросил Ковальчук, делая пометку. — То есть вы вмешались в борьбу?
— Только пытался. Я не успел.
Адвокат Соболев внимательно слушал, не перебивая, после чего он повернулся к Надежде:
— Надежда, я понимаю, вам тяжело. Но от ваших слов сейчас зависит всё. Вы боялись за свою жизнь? Он угрожал вам?
Надежда подняла глаза. В них стояли слезы, но голос был твердым, будто она наконец решилась:
— Он сказал: «Я тебя зарежу, сука». Я видела этот осколок. Он был острый. Он замахнулся. Я думала, что умру. Я просто выставила руку с ножом. Я не целилась. Я просто хотела, чтобы он остановился.
— То есть вы не наносили целенаправленного удара? — уточнил адвокат.
— Нет. Я закрывалась. А он сам налетел.
Соболев кивнул и повернулся к следователю:
— Прошу зафиксировать: моя подзащитная действовала в состоянии необходимой обороны, защищая свою жизнь от реальной и непосредственной угрозы. Агрессор был вооружен, находился в состоянии алкогольного опьянения и высказывал прямые угрозы убийством.
Ковальчук откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди:
— Красиво говорите, Артем Викторович. Но есть факты. Согласно предварительному заключению эксперта, удар был нанесен с достаточной силой, чтобы пробить брюшную стенку и войти в брюшную полость. Это не рефлекторное движение. Это осознанное действие. Рана колото-резаная, с ровными краями. Такое не получается «случайно».
Соболев не моргнул глазом:
— Сила удара не свидетельствует об умысле на убийство. Она свидетельствует о страхе и отчаянии женщины, которая защищала свою жизнь от агрессора, находящегося в состоянии алкогольного опьянения и вооруженного острым предметом. Адреналин, майор. Вы сами знаете, что в таком состоянии человек не контролирует силу. Она не целилась в живот. Она просто выставила руку. А он налетел.
— А вы, Давид? — Ковальчук перевел взгляд на парня. — Почему вы не вызвали полицию сразу? Почему не попытались оказать первую помощь? Вы ждали, пока он истечет кровью. Это тянет на бездействие.
Давид сжал кулаки под столом:
— Я был в шоке. Я не соображал. Я пытался остановить кровь, но у меня ничего не получалось. А потом я понял, что уже поздно. Я не знал, что делать. Я просто сидел и смотрел на него.
— Вы уверены, что не хотели смерти отца? — жестко спросил Ковальчук. — Может, вы оба устали от него? Может, это был удобный момент?
— Нет! — Давид повысил голос. — Я не хотел его смерти. Я хотел защитить мать. Это разные вещи.
Соболев положил руку на плечо Давида, успокаивая:
— Мой подзащитный уже ответил на этот вопрос. Прошу зафиксировать в протоколе, что он действовал в состоянии крайней необходимости, защищая жизнь своей матери. И прошу учесть, что он не оказывал активного сопротивления при задержании и дал признательные показания.
Ковальчук помолчал, перелистывая бумаги. Затем посмотрел на Надежду:
— Вы взяли нож специально? Вы знали, что он на кухне?
Соболев мгновенно вмешался:
— Вопрос не корректен. Она не брала нож специально. Он оказался у нее в руке в ходе борьбы. Это была рефлекторная защита. Прошу снять вопрос.
Ковальчук усмехнулся:
— Хорошо. Снимаю. Но у меня есть еще один вопрос к Надежде. Вы знали, что ваш муж был должен крупную сумму денег?
Надежда вздрогнула:
— Что? Нет. Он никогда не говорил о деньгах.
— А он был должен, — Ковальчук положил на стол какую-то бумагу. — Мы нашли расписку в его куртке. Пятьсот тысяч рублей. Он должен был отдать их через неделю. Возможно, это объясняет его агрессию. Или, возможно, это объясняет ваш мотив.
Соболев нахмурился:
— Это не имеет отношения к делу. Мотив моей подзащитной - самооборона. А долги покойного это его личные проблемы.
— Посмотрим, — Ковальчук закрыл папку. — Пока что я склоняюсь к тому, чтобы переквалифицировать дело на статью 108 уголовного кодекса, «убийство, совершенное при превышении пределов необходимой обороны». Но если появятся новые факты, может быть и 107-я «убийство в состоянии аффекта». А там, глядишь, и до 105-й недалеко.
Соболев встал:
— Мы будем обжаловать любую попытку ужесточить обвинение. Мои подзащитные действовали в рамках закона. У них есть свидетели, соседи, которые слышали угрозы и крики. У нас есть экспертиза, которая покажет, что агрессор был пьян. И у нас есть чистая совесть. А у вас, майор, есть только предубеждение.
Ковальчук не ответил. Он выключил диктофон и вышел из кабинета.
Соболев повернулся к Давиду и Надежде:
— Это только начало. Главное — не сломаться. Вы сделали всё правильно. Вы защищали жизнь. Запомните это.
Мама заплакала. Давид обнял ее за плечи. В коридоре было тихо. Только где-то вдалеке хлопнула дверь камеры.
Давид протянул руку через стол, глаза его блестели от невысказанной благодарности:
— Спасибо вам. Честно, я не думал, что нам удастся так быстро найти нормального адвоката. После того, как нас задержали, я уже представлял, как мать сидит в СИЗО месяцами...
Соболев не принял руку сразу. Он пристально посмотрел на Давида, будто оценивая искренность, затем крепко сжал ладонь:
— Пока ещё не за что, Давид. Благодарить будешь после приговора. А если приговор будет не в нашу пользу, будешь меня проклинать. Так устроена эта работа.
Он отпустил руку и достал из внутреннего кармана пиджака тонкую чёрную визитку с золотым тиснением. На матовой поверхности были выгравированы только три строки:
Артем Викторович Соболев
Адвокат по уголовным делам
+7 (XXX) XXX-XX-XX
— Это мой личный номер. Не для всех. — Он протянул визитку Давиду. — Звони в любое время, если что-то пойдёт не так. Но помни: я не терплю вранья и неоправданных надежд. Если вы что-то скрываете лучше скажите сейчас.
Давид взял визитку, ощущая вес каждого слова. Карточка была холодной, как сталь.
— Мы ничего не скрываем. Я клянусь.
Соболев усмехнулся без радости и положил руку на плечо Давида:
— Клятвы в моём кабинете ничего не стоят. Факты — другое дело. Кстати, о фактах... — Он достал из папки распечатку. — Ваша подруга, Ангелина, очень настойчивая девушка. Она звонила мне шесть раз, пока я не согласился на встречу. Сказала, что вы невиновны и что ваш отец был опасным человеком.
Давид вздрогнул:
— Она... она не должна была вмешиваться. Это опасно для неё.
— Для неё? — Соболев приподнял бровь. — Или для вас? Если она знает что-то, что может повлиять на дело, ей лучше держаться подальше от следствия. Ковальчук не из тех, кто прощает лишних свидетелей.
Мама, до этого молчавшая, вдруг подала голос. Он был слабым, больше похожим на шепот:
— Артем Викторович, а что будет дальше? Когда суд?
Соболев опустил руки и посмотрел прямо на меня, будто это не мама спрашивала его, а он:
— Пока дело на стадии предварительного расследования. Ковальчук пытается собрать достаточно доказательств, чтобы переквалифицировать статью. Если он добьётся 105-й, умышленное убийство, вашей матери грозит до пятнадцати лет. Если останется 108-я, превышение необходимой обороны, максимум два года условно.
— Два года? За то, что она защищалась? — Давид сжал кулаки.
— Закон не всегда справедлив, — холодно ответил Соболев. — Но он предсказуем. И мы будем использовать это. Вам нужно сделать три вещи. Не разговаривать с прессой, не общаться с соседями без меня и не пытаться скрыться. Если Ковальчук заподозрит, что вы готовитесь к побегу, он сразу ходатайствует об аресте. — Произнеся это, он протянул руку для прощания, и как только Давид и мама пожали ее, развернулся и пошел в сторону выхода.
— Я пойду. У меня через час ещё одно дело. Но как только вам позвонят из следственного комитета сразу звоните мне. И не забудьте: ни слова без адвоката.
Давид кивнул, чувствуя, как в горле стоит ком.
— А если они начнут давить? Угрожать?
Соболев остановился у двери и обернулся:
— Тогда скажите им, что у вас есть адвокат, который уже подал жалобу на незаконные методы ведения следствия. И что следующий шаг, обращение в СПЧ. Обычно это охлаждает пыл.
Он вышел, оставив за собой тишину. Давид посмотрел на визитку в руках. На обратной стороне было выгравировано:
«Право — это оружие. Но им нужно уметь пользоваться.»
Стоило им сделать несколько шагов в сторону выхода из участка, как послышался голос матери, который с каждым словом становился все громче и увереннее:
— Он хороший адвокат. Но он не верит в нашу невиновность.
— Он верит в доказательства. А у нас они есть. Мы выстоим. – В это время Давид отпустил руку мамы, которую до этого рефлекторно схватил, и сунул визитку Артема Викторовича в карман.
Из-за их внешнего вида Давиду пришлось вызвать для них такси. Таксист, высокий мужчина с усами, кивнул, когда услышал адрес, но взгляд его задержался на дольше секунды на синяке под глазом у женщины. Давид отвёл глаза.
В салоне пахло ванильным освежителем и потными сиденьями. Мать облокотилась на спинку, закрыла глаза. Через пять минут её голова скатилась на его плечо, тёплая, тяжёлая, как мешок с камнями. Он не шелохнулся.
В телефоне сотни уведомлений. Социальная сеть «Нерса» уже разнесла новость: «Сын убил отца в пьяной драке», «Мать подставила ребёнка», «Они годами терпели тирана». Кто-то из одногруппников прислал в личку: "Давид, ты как?"
Давид открыл чат колледжа, там уже спорили, виновата ли мать. Он хотел написать что-то, хоть «заткнитесь», хоть «всё не так», но экран словно покрылся льдом. Пальцы не слушались.
За окном мелькнул ресторан с яркой вывеской. Люди сидели за столами, смеялись. Мир крутился дальше.
Решив все же убрать телефон, Давид откинулся головой на заднее сидение и устало повернул голову в сторону окна.
Так незаметно прошло минут десять. Оторвался от окна Давид только когда уже начали заезжать во двор. Во дворе все было по прежнему. Словно ничего и не было несколько часов назад.
Расплатившись с таксистом, Давид вышел на бордюр. Ветер, холодный и влажный, впился ему в шею. Он не чувствовал его. Не чувствовал ничего, кроме пустоты.
Мать стояла у обочины, как статуя, высеченная из мрамора. Её глаза были прикованы к окнам их квартиры, занавеска с мелким цветочным узором, которую она сама шила в день их свадьбы. Там, за стеклом, всё было так, как всегда. Чашка на столе. Газета, сложенная вдоль, как будто отец только что встал. Кресло — слегка сдвинуто в сторону, будто кто-то только что встал из него. Давид знал: там никого не было. Никогда больше. Но мать смотрела, как будто могла увидеть его. Его голос. Его руку, протянутую к чашке, чтобы поднять её.
Давид просто подошёл и взял её за руку.
Пальцы были холодными. Она не сопротивлялась. Она даже не смотрела на него. Он медленно повёл её к подъезду. Дверь их квартиры была запечатана. Белые ленты пересекали косяк, кресты, наложенные на порог, чтобы никто не вошёл, не вышел.. На полу следы ботинок.
Давид уже позвонил. Три раза. Сначала — с умоляющим тоном. Потом с голосом, который звучал, как падающий кирпич. В конце просто молчал, пока на другом конце не ответили:
«Мы можем допустить вас. На 15 минут. Ничего не трогать. Ни к чему не прикасаться».
Они вошли. Внутри была тихо, словно квартира была отрезана от всего мира. Воздух в квартире будто перестал быть воздухом. Он стал временем, сбежавшим из часов, застрявшим здесь, в пыли на полке, в остывшем кофе в чашке, в запахе, который не хотел уходить: сладковато-металлический, как ржавчина на лезвии, как запах последнего вздоха, который никто не слышал.
Давид оставил маму практически в коридоре, в то время как сам прошел в комнату родителей. Он открыл шкаф. Пиджак, тёмно-синий, с лёгким потёртым локтем, где он всегда держал руку, когда говорил о работе. Брюки, с морщиной на колене. Носки, один с дыркой, другой с пятном от пролитого кофе. Давид просто брал и клал в сумку.
Мама все же рискнула пройти в зал и теперь стояла у окна. Пальцем проводила по стеклу, медленно, как будто что-то рисуя. И вдруг — стук.
Три удара. Не громко, но настойчиво.
Давид замер. Сердце — как кулачок, сжатый в груди.
— Кто это? — прошептал он, не ожидая ответа.
Мать не ответила. Она не слышала. Она была где-то там, за стеклом, где-то далеко от дома.
Давид все же рискнул и пошел открыть дверь..
На пороге стоял мужчина. На нем не было формы. Он был только в черном костюме и сумкой через плечо, кожаной, потёртой, с выцветшей надписью: «Последний путь».
— Здравствуйте, вы Давид? — спросил он.
— Я… да.
— Я из ритуальной службы. — Он сделал паузу, как его учили. — Мы получили запрос от следствия. По протоколу. Всё, что связано с… с телом, должно быть передано в ритуальную службу. Без исключений.
Давид почувствовал, как что-то внутри него ломается. Но он пока не мог понять что именно.
— Что вы хотите?
— Основные личные предметы. То, что не было передано родственникам. Вещи, которые… могут быть использованы в рамках расследования. Или — уничтожены.
— Это — моя квартира. Это — мой отец. Его шарф. Его книги. Его чашка. Его жизнь.
— Я понимаю, что вы переживаете.
— Я сказал — уйдите.
— Мы не можем просто…
— УЙДИТЕ!
Мужчина молча кивнул. Он слышал это тысячу раз. И знал — каждый крик это вера, что все еще можно что-то сохранить, что человек еще жив и это страшный сон.
— Я буду внизу. В машине. — Он достал из сумки листок. — Если передумаете… — Он положил его на пол. — Это форма. Подпись. Необязательно. Но… если вы решите, что хотите… отпустить.
Дверь закрылась. Тишина вернулась. Но теперь она была тяжелой.
Давид стоял. Кулаки сжаты. Пальцы впились в ладони. Он хотел кричать. Хотел бить. Хотел сжечь всё. Хотел вырвать из стен эти ленты, сжечь эту чертову квартиру, чтобы больше никто не мог прийти и сказать: «Это не ваше. Это протокол».
Он обернулся и ударил кулаком в стену коридора. Кость хрустнула. Кровь медленно просочилась между пальцами. Первая капля упала на пол, тёмная, как капля чернил. Он не вскрикнул. Не закричал. Не рухнул. За ней на пол упали еще несколько капель.
Но Давид этого не чувствовал и не видел. Он просто стоял и слышал почти невидимый голос.
— Давид…
Он не сразу понял кто это. Только спустя время он осознал, что все это время его звала мама.
Она стояла в двери комнаты. В руках отцовский шарф. Тот самый, что он носил зимой, когда шёл на работу. Синий, с тонкими белыми полосками и запахом лаванды.
— Ты… — его голос дрожал, как струя в мороз. — Ты забрала… его шарф?
Она не ответила, только смотрела на него. После минуты напряженного молчания, мама сделала шаг. Один. Она смотрела только на своего сына. На того, кто еще остался у нее в жизни. Два. На того, которому все еще необходима мама, что так же прижмет его к себе и утешит. Три. Она раскрыла руки и шагнула, обнимая Давида.
Только после этого Давид сумел взять себя в руки и обнять в ответ маму. Сейчас она нужны были друг другу, как никогда раньше.
Несколько минут они стояли в объятиях друг друга не в силах оторваться. Мир сузился до двух тел и одного общего молчания. Давид чувствовал, как мать мелко дрожит.
— Вы пытались разнять? — переспросил Ковальчук, делая пометку. — То есть вы вмешались в борьбу?
— Только пытался. Я не успел.
Адвокат Соболев внимательно слушал, не перебивая, после чего он повернулся к Надежде:
— Надежда, я понимаю, вам тяжело. Но от ваших слов сейчас зависит всё. Вы боялись за свою жизнь? Он угрожал вам?
Надежда подняла глаза. В них стояли слезы, но голос был твердым, будто она наконец решилась:
— Он сказал: «Я тебя зарежу, сука». Я видела этот осколок. Он был острый. Он замахнулся. Я думала, что умру. Я просто выставила руку с ножом. Я не целилась. Я просто хотела, чтобы он остановился.
— То есть вы не наносили целенаправленного удара? — уточнил адвокат.
— Нет. Я закрывалась. А он сам налетел.
Соболев кивнул и повернулся к следователю:
— Прошу зафиксировать: моя подзащитная действовала в состоянии необходимой обороны, защищая свою жизнь от реальной и непосредственной угрозы. Агрессор был вооружен, находился в состоянии алкогольного опьянения и высказывал прямые угрозы убийством.
Ковальчук откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди:
— Красиво говорите, Артем Викторович. Но есть факты. Согласно предварительному заключению эксперта, удар был нанесен с достаточной силой, чтобы пробить брюшную стенку и войти в брюшную полость. Это не рефлекторное движение. Это осознанное действие. Рана колото-резаная, с ровными краями. Такое не получается «случайно».
Соболев не моргнул глазом:
— Сила удара не свидетельствует об умысле на убийство. Она свидетельствует о страхе и отчаянии женщины, которая защищала свою жизнь от агрессора, находящегося в состоянии алкогольного опьянения и вооруженного острым предметом. Адреналин, майор. Вы сами знаете, что в таком состоянии человек не контролирует силу. Она не целилась в живот. Она просто выставила руку. А он налетел.
— А вы, Давид? — Ковальчук перевел взгляд на парня. — Почему вы не вызвали полицию сразу? Почему не попытались оказать первую помощь? Вы ждали, пока он истечет кровью. Это тянет на бездействие.
Давид сжал кулаки под столом:
— Я был в шоке. Я не соображал. Я пытался остановить кровь, но у меня ничего не получалось. А потом я понял, что уже поздно. Я не знал, что делать. Я просто сидел и смотрел на него.
— Вы уверены, что не хотели смерти отца? — жестко спросил Ковальчук. — Может, вы оба устали от него? Может, это был удобный момент?
— Нет! — Давид повысил голос. — Я не хотел его смерти. Я хотел защитить мать. Это разные вещи.
Соболев положил руку на плечо Давида, успокаивая:
— Мой подзащитный уже ответил на этот вопрос. Прошу зафиксировать в протоколе, что он действовал в состоянии крайней необходимости, защищая жизнь своей матери. И прошу учесть, что он не оказывал активного сопротивления при задержании и дал признательные показания.
Ковальчук помолчал, перелистывая бумаги. Затем посмотрел на Надежду:
— Вы взяли нож специально? Вы знали, что он на кухне?
Соболев мгновенно вмешался:
— Вопрос не корректен. Она не брала нож специально. Он оказался у нее в руке в ходе борьбы. Это была рефлекторная защита. Прошу снять вопрос.
Ковальчук усмехнулся:
— Хорошо. Снимаю. Но у меня есть еще один вопрос к Надежде. Вы знали, что ваш муж был должен крупную сумму денег?
Надежда вздрогнула:
— Что? Нет. Он никогда не говорил о деньгах.
— А он был должен, — Ковальчук положил на стол какую-то бумагу. — Мы нашли расписку в его куртке. Пятьсот тысяч рублей. Он должен был отдать их через неделю. Возможно, это объясняет его агрессию. Или, возможно, это объясняет ваш мотив.
Соболев нахмурился:
— Это не имеет отношения к делу. Мотив моей подзащитной - самооборона. А долги покойного это его личные проблемы.
— Посмотрим, — Ковальчук закрыл папку. — Пока что я склоняюсь к тому, чтобы переквалифицировать дело на статью 108 уголовного кодекса, «убийство, совершенное при превышении пределов необходимой обороны». Но если появятся новые факты, может быть и 107-я «убийство в состоянии аффекта». А там, глядишь, и до 105-й недалеко.
Соболев встал:
— Мы будем обжаловать любую попытку ужесточить обвинение. Мои подзащитные действовали в рамках закона. У них есть свидетели, соседи, которые слышали угрозы и крики. У нас есть экспертиза, которая покажет, что агрессор был пьян. И у нас есть чистая совесть. А у вас, майор, есть только предубеждение.
Ковальчук не ответил. Он выключил диктофон и вышел из кабинета.
Соболев повернулся к Давиду и Надежде:
— Это только начало. Главное — не сломаться. Вы сделали всё правильно. Вы защищали жизнь. Запомните это.
Мама заплакала. Давид обнял ее за плечи. В коридоре было тихо. Только где-то вдалеке хлопнула дверь камеры.
Давид протянул руку через стол, глаза его блестели от невысказанной благодарности:
— Спасибо вам. Честно, я не думал, что нам удастся так быстро найти нормального адвоката. После того, как нас задержали, я уже представлял, как мать сидит в СИЗО месяцами...
Соболев не принял руку сразу. Он пристально посмотрел на Давида, будто оценивая искренность, затем крепко сжал ладонь:
— Пока ещё не за что, Давид. Благодарить будешь после приговора. А если приговор будет не в нашу пользу, будешь меня проклинать. Так устроена эта работа.
Он отпустил руку и достал из внутреннего кармана пиджака тонкую чёрную визитку с золотым тиснением. На матовой поверхности были выгравированы только три строки:
Артем Викторович Соболев
Адвокат по уголовным делам
+7 (XXX) XXX-XX-XX
— Это мой личный номер. Не для всех. — Он протянул визитку Давиду. — Звони в любое время, если что-то пойдёт не так. Но помни: я не терплю вранья и неоправданных надежд. Если вы что-то скрываете лучше скажите сейчас.
Давид взял визитку, ощущая вес каждого слова. Карточка была холодной, как сталь.
— Мы ничего не скрываем. Я клянусь.
Соболев усмехнулся без радости и положил руку на плечо Давида:
— Клятвы в моём кабинете ничего не стоят. Факты — другое дело. Кстати, о фактах... — Он достал из папки распечатку. — Ваша подруга, Ангелина, очень настойчивая девушка. Она звонила мне шесть раз, пока я не согласился на встречу. Сказала, что вы невиновны и что ваш отец был опасным человеком.
Давид вздрогнул:
— Она... она не должна была вмешиваться. Это опасно для неё.
— Для неё? — Соболев приподнял бровь. — Или для вас? Если она знает что-то, что может повлиять на дело, ей лучше держаться подальше от следствия. Ковальчук не из тех, кто прощает лишних свидетелей.
Мама, до этого молчавшая, вдруг подала голос. Он был слабым, больше похожим на шепот:
— Артем Викторович, а что будет дальше? Когда суд?
Соболев опустил руки и посмотрел прямо на меня, будто это не мама спрашивала его, а он:
— Пока дело на стадии предварительного расследования. Ковальчук пытается собрать достаточно доказательств, чтобы переквалифицировать статью. Если он добьётся 105-й, умышленное убийство, вашей матери грозит до пятнадцати лет. Если останется 108-я, превышение необходимой обороны, максимум два года условно.
— Два года? За то, что она защищалась? — Давид сжал кулаки.
— Закон не всегда справедлив, — холодно ответил Соболев. — Но он предсказуем. И мы будем использовать это. Вам нужно сделать три вещи. Не разговаривать с прессой, не общаться с соседями без меня и не пытаться скрыться. Если Ковальчук заподозрит, что вы готовитесь к побегу, он сразу ходатайствует об аресте. — Произнеся это, он протянул руку для прощания, и как только Давид и мама пожали ее, развернулся и пошел в сторону выхода.
— Я пойду. У меня через час ещё одно дело. Но как только вам позвонят из следственного комитета сразу звоните мне. И не забудьте: ни слова без адвоката.
Давид кивнул, чувствуя, как в горле стоит ком.
— А если они начнут давить? Угрожать?
Соболев остановился у двери и обернулся:
— Тогда скажите им, что у вас есть адвокат, который уже подал жалобу на незаконные методы ведения следствия. И что следующий шаг, обращение в СПЧ. Обычно это охлаждает пыл.
Он вышел, оставив за собой тишину. Давид посмотрел на визитку в руках. На обратной стороне было выгравировано:
«Право — это оружие. Но им нужно уметь пользоваться.»
Стоило им сделать несколько шагов в сторону выхода из участка, как послышался голос матери, который с каждым словом становился все громче и увереннее:
— Он хороший адвокат. Но он не верит в нашу невиновность.
— Он верит в доказательства. А у нас они есть. Мы выстоим. – В это время Давид отпустил руку мамы, которую до этого рефлекторно схватил, и сунул визитку Артема Викторовича в карман.
Из-за их внешнего вида Давиду пришлось вызвать для них такси. Таксист, высокий мужчина с усами, кивнул, когда услышал адрес, но взгляд его задержался на дольше секунды на синяке под глазом у женщины. Давид отвёл глаза.
В салоне пахло ванильным освежителем и потными сиденьями. Мать облокотилась на спинку, закрыла глаза. Через пять минут её голова скатилась на его плечо, тёплая, тяжёлая, как мешок с камнями. Он не шелохнулся.
В телефоне сотни уведомлений. Социальная сеть «Нерса» уже разнесла новость: «Сын убил отца в пьяной драке», «Мать подставила ребёнка», «Они годами терпели тирана». Кто-то из одногруппников прислал в личку: "Давид, ты как?"
Давид открыл чат колледжа, там уже спорили, виновата ли мать. Он хотел написать что-то, хоть «заткнитесь», хоть «всё не так», но экран словно покрылся льдом. Пальцы не слушались.
За окном мелькнул ресторан с яркой вывеской. Люди сидели за столами, смеялись. Мир крутился дальше.
Решив все же убрать телефон, Давид откинулся головой на заднее сидение и устало повернул голову в сторону окна.
Так незаметно прошло минут десять. Оторвался от окна Давид только когда уже начали заезжать во двор. Во дворе все было по прежнему. Словно ничего и не было несколько часов назад.
Расплатившись с таксистом, Давид вышел на бордюр. Ветер, холодный и влажный, впился ему в шею. Он не чувствовал его. Не чувствовал ничего, кроме пустоты.
Мать стояла у обочины, как статуя, высеченная из мрамора. Её глаза были прикованы к окнам их квартиры, занавеска с мелким цветочным узором, которую она сама шила в день их свадьбы. Там, за стеклом, всё было так, как всегда. Чашка на столе. Газета, сложенная вдоль, как будто отец только что встал. Кресло — слегка сдвинуто в сторону, будто кто-то только что встал из него. Давид знал: там никого не было. Никогда больше. Но мать смотрела, как будто могла увидеть его. Его голос. Его руку, протянутую к чашке, чтобы поднять её.
Давид просто подошёл и взял её за руку.
Пальцы были холодными. Она не сопротивлялась. Она даже не смотрела на него. Он медленно повёл её к подъезду. Дверь их квартиры была запечатана. Белые ленты пересекали косяк, кресты, наложенные на порог, чтобы никто не вошёл, не вышел.. На полу следы ботинок.
Давид уже позвонил. Три раза. Сначала — с умоляющим тоном. Потом с голосом, который звучал, как падающий кирпич. В конце просто молчал, пока на другом конце не ответили:
«Мы можем допустить вас. На 15 минут. Ничего не трогать. Ни к чему не прикасаться».
Они вошли. Внутри была тихо, словно квартира была отрезана от всего мира. Воздух в квартире будто перестал быть воздухом. Он стал временем, сбежавшим из часов, застрявшим здесь, в пыли на полке, в остывшем кофе в чашке, в запахе, который не хотел уходить: сладковато-металлический, как ржавчина на лезвии, как запах последнего вздоха, который никто не слышал.
Давид оставил маму практически в коридоре, в то время как сам прошел в комнату родителей. Он открыл шкаф. Пиджак, тёмно-синий, с лёгким потёртым локтем, где он всегда держал руку, когда говорил о работе. Брюки, с морщиной на колене. Носки, один с дыркой, другой с пятном от пролитого кофе. Давид просто брал и клал в сумку.
Мама все же рискнула пройти в зал и теперь стояла у окна. Пальцем проводила по стеклу, медленно, как будто что-то рисуя. И вдруг — стук.
Три удара. Не громко, но настойчиво.
Давид замер. Сердце — как кулачок, сжатый в груди.
— Кто это? — прошептал он, не ожидая ответа.
Мать не ответила. Она не слышала. Она была где-то там, за стеклом, где-то далеко от дома.
Давид все же рискнул и пошел открыть дверь..
На пороге стоял мужчина. На нем не было формы. Он был только в черном костюме и сумкой через плечо, кожаной, потёртой, с выцветшей надписью: «Последний путь».
— Здравствуйте, вы Давид? — спросил он.
— Я… да.
— Я из ритуальной службы. — Он сделал паузу, как его учили. — Мы получили запрос от следствия. По протоколу. Всё, что связано с… с телом, должно быть передано в ритуальную службу. Без исключений.
Давид почувствовал, как что-то внутри него ломается. Но он пока не мог понять что именно.
— Что вы хотите?
— Основные личные предметы. То, что не было передано родственникам. Вещи, которые… могут быть использованы в рамках расследования. Или — уничтожены.
— Это — моя квартира. Это — мой отец. Его шарф. Его книги. Его чашка. Его жизнь.
— Я понимаю, что вы переживаете.
— Я сказал — уйдите.
— Мы не можем просто…
— УЙДИТЕ!
Мужчина молча кивнул. Он слышал это тысячу раз. И знал — каждый крик это вера, что все еще можно что-то сохранить, что человек еще жив и это страшный сон.
— Я буду внизу. В машине. — Он достал из сумки листок. — Если передумаете… — Он положил его на пол. — Это форма. Подпись. Необязательно. Но… если вы решите, что хотите… отпустить.
Дверь закрылась. Тишина вернулась. Но теперь она была тяжелой.
Давид стоял. Кулаки сжаты. Пальцы впились в ладони. Он хотел кричать. Хотел бить. Хотел сжечь всё. Хотел вырвать из стен эти ленты, сжечь эту чертову квартиру, чтобы больше никто не мог прийти и сказать: «Это не ваше. Это протокол».
Он обернулся и ударил кулаком в стену коридора. Кость хрустнула. Кровь медленно просочилась между пальцами. Первая капля упала на пол, тёмная, как капля чернил. Он не вскрикнул. Не закричал. Не рухнул. За ней на пол упали еще несколько капель.
Но Давид этого не чувствовал и не видел. Он просто стоял и слышал почти невидимый голос.
— Давид…
Он не сразу понял кто это. Только спустя время он осознал, что все это время его звала мама.
Она стояла в двери комнаты. В руках отцовский шарф. Тот самый, что он носил зимой, когда шёл на работу. Синий, с тонкими белыми полосками и запахом лаванды.
— Ты… — его голос дрожал, как струя в мороз. — Ты забрала… его шарф?
Она не ответила, только смотрела на него. После минуты напряженного молчания, мама сделала шаг. Один. Она смотрела только на своего сына. На того, кто еще остался у нее в жизни. Два. На того, которому все еще необходима мама, что так же прижмет его к себе и утешит. Три. Она раскрыла руки и шагнула, обнимая Давида.
Только после этого Давид сумел взять себя в руки и обнять в ответ маму. Сейчас она нужны были друг другу, как никогда раньше.
Глава 5. Долг.
Несколько минут они стояли в объятиях друг друга не в силах оторваться. Мир сузился до двух тел и одного общего молчания. Давид чувствовал, как мать мелко дрожит.
