(*)
– Поприличнее ничего не могла выбрать? – это мне Волак вместо приветствия. – Знала же, что на камеру будем работать? Знала.
Я остановилась, почти не удивленная таким приветственным словом. В последнее время он и правда изменился. Формат нашего Агентства превратился в шоу, но мы ведь могли ещё помогать людям? Могли. Но Волак вёл себя так, словно мы и впрямь вели какое-то развлекательное мероприятие и были актёрами. А ведь он мне обещал поначалу, что всё будет так, как прежде – просто ребята вроде Робба будут тихонько ходить за мною, пока я работаю и снимать то, что можно.
И поначалу так и было. Волак очень радовался, говорил, что с нас не требуется популярности, что наш спонсор всего лишь не доиграл в детстве и будет ставить в наши ролики какую-то рекламу, а на этом всё, больше ничего не ждут.
Даже прибыли!
Но понемногу всё менялось. Не знаю, может наш спонсор решил, что мы слишком дорого ему обходимся, а может быть Волак решил вспомнить, что он когда-то был моим шефом и наставником, но придирки нарастали. Сначала я говорила без таинственности с людьми.
– Ты профессионал, – убеждал Волак, – ты должна их пугать.
– Я должна им помогать, – напоминала я, понимая, что очень скоро мои нервы не выдержат. – Они напуганы мёртвыми, которые, если ты забыл, и сами в ужасе от своего положения и зачастую даже не помнят ни кто они, ни где они!
– Я не упрекаю, – тогда Волак шёл ещё на попятный, – не упрекаю, Ниса! Просто хочу сказать, что ты должна быть… ну на камере не видно всего эффекта, понимаешь? Через камеру такое ощущение, что вы просто диалог ведёте!
– Так это и есть диалог! – огрызнулась я. – тебе что, огненные шары нужны и вспышки молний?
– Это не пугает, – Волак поднял руки, примиряясь, – просто не пугает. Подумай над тем, чтобы говорить как-то иначе.
– И погромче, – вставила Марта, которую, кажется, когда-то предупреждали, что со мной вообще не стоит разговаривать.
– А у тебя, милочка, права голоса нет, – я даже не обернулась на неё, и проигнорировала напряжённое сопение.
Но трещина появилась и ширилась. Причём, конфликтовала я всё чаще именно с Волаком, что было обиднее всего и Мартой, которая внезапно решала вмешаться, хотя кем она в принципе была меня даже не интересовало – какая-то девчонка со стороны, взятая для монтажа и съёмок!
Робб и Филло мне таких хлопот не доставляли. Они тихо снимали, выстраивали свет, выкладывали, и не комментировали ни мою манеру говорить с людьми, ни манеру «вести шоу», хотя, откровенно говоря, какое, к чёрту, шоу? Я помогала как и прежде мёртвым. Ну заодно и живым избавиться от соседства с мёртвыми. Всё остальное не было для меня важным. Приятно было получать перевод на карточку после каждого «выпуска», но, опять же – работа есть работа. Я бы предпочла, чтобы всё было как раньше – и Агентство, и никаких камер! Но мы банкроты и я когда-то сама уговаривала Волака не сдаваться.
Он и не сдался, за что теперь мне же и выклёвывал мозг чайной ложечкой. Но сегодня он был определённо не в духе.
– Я всегда хожу в тёмном, – напомнила я. Конфликтовать перед заходом в дом не хотелось. Во-первых, это влияет на собственную уязвимость. Во-вторых, это дурная примета. В-третьих, в кои-то веки у меня было мирное настроение.
Но надо же было всё испортить!
– Это балахон какой-то, – с отвращением заметил Волак, ткнув в меня пальцем.
Испортили. Это было уже за гранью. Но я предприняла последнюю попытку:
– Волак, мне в этом удобно и я всегда в таком ходила.
– Камера полнит, – вставила Марта, которую я даже не спрашивала. – Балахон выглядит как пятно.
– Вот, послушай человека! – Волак поднял палец, словно бы провозглашая слова какой-то там Марты истиной, – она умеет работать со светом и изображением. Ниса, могла бы и посоветоваться.
– И краситься надо, – продолжила Марта. – Лицо слишком белое.
Она уже глядела на меня через камеру, и, наверное, имела право на мнение. Вот разница была только в том, что мнение должно быть интересным, а мне оно не было интересным. Я пришла работать.
Но теперь уйду.
– Да пошли вы все! – я не закричала, даже не хотелось ругаться. Усталость от придирок, отнимающих силы и время, навалилась на мои плечи. – Снимайте сами. Я хотела работать, а не вести нелепое шоу, отмеривая как и чего я говорю. Это не помощь людям, а цирк.
Волак ещё долго ругался. Даже бросился следом, чтобы обвинить и упрекнуть, уговорить и даже как-то извиниться, наверное, но я давно ему говорила, что за физической формой надо следить, а он не слушал. Так что мне не составило труда сбежать. Пусть снимают без меня, пусть делают любое шоу!
Возможно, одной будет проще. Зачем мне, в сущности, Волак? В посмертие я хожу сама, с людьми говорю сама. Единственное, я делаю это не всегда вежливо, но если я смогу и постараюсь, может быть, мне вообще никто не нужен? Не нужна ничья помощь. В отличие от той семьи, которая сегодня нас не дождалась.
Но я приду завтра. Извинюсь. Скажу, что я теперь сама по себе и что никакое шоу в её доме не пройдёт.
Странное дело – впереди путь был трудным и раздражающим в своей неопределённости, а настроение у меня улучшилось и даже усталость как-то прошла. Да, может быть Волак и прав, и надо было послушать его советов, но почему я должна делать то, что мне не нравится? Я уже молчу, что если я буду пугать людей в разговоре, то я не только не добьюсь от них никакой искренности, но ещё и призраку не помогу.
Плевать на живых, они разберутся, у них много защиты. Чем мёртвые-то виноваты? Тем, что какой-то там Волак хочет более популярное шоу?
– Я думала, вы придёте командой, – заметила женщина, открывая двери. Она была бледна, выглядела больной, но при виде меня улыбнулась. – Мы вас ждали вчера.
– Техническая накладка, – ответила я, проходя в дом, – и с первым, и со вторым. Команда – это я. А вчера нас было ещё много, извините.
Женщина застыла, непонимающе глядя на меня, потом какое-то осознание всё же пришло к ней, она кивнула:
– Я вас понимаю. Меня в своё время очень вежливо и настойчиво попросили из проекта. Причём перед презентацией, представляете? Я тогда была молода, глупа, думала, что может быть так и надо – всего лишь специалист… разве может специалист быть среди начальства и защищать идею?
Она махнула рукой, мол, дела прошлых дней, самой смешно.
– Я сама ушла, – объяснила я, – мне не нравится идея прыжков перед камерой. Есть люди, есть дом, есть призрак… и всё это должно быть тайной.
– Так даже лучше, – она улыбнулась, – я боюсь камер. Глупо, да?
Я пожала плечами. Откуда я знаю? Я ничего не знаю о живых, они не тревожат меня пока не умрут.
– Называйте меня Хеленой, – попросила женщина, снова слабо улыбаясь, – пожалуйста, мне так будет проще рассказать всё как есть, и хорошо, что вы одна. И что без камер тоже.
Пожалуй, это и правда хорошо. Волак требовал, чтобы я пугала людей? Люди и без того напуганы. Плевать на шоу. Плевать на эффекты и вид на камере. Это ненастоящее. Настоящее живёт здесь, в разговоре людей живых о мёртвых.
– Сначала я списывала всё на кошмары, – рассказывала Хелена и голос её был тихим. Я успела подумать, что на камере он наверняка звучал бы плохо. – Не знаю, есть ли у вас дети, но у детей бурная фантазия… я решила, что Стефа могла увидеть что-то в книге или по телевизору и как-то это…ну обработать, что ли?
Хелена смотрела просительно, словно надеялась, что я подтвержу её слова, что это возможно. Вот только из-за детский кошмаров к таким как мы… впрочем, теперь уже я, не обращаются. Значит, фантазии тут не имеют места.
– Я спросила кого Стефа хочет позвать на день рождения, а она начала кричать, что не хочет, чтобы женщина, что живёт в её комнате, была там.
Я подавила раздражённый вздох. Не хочет же Хелена меня убедить, что это был первый раз, когда её дочь сообщила, что в её комнате кто-то или что-то есть? Просто людям удобно списывать на кошмары и воображение, пока есть такая возможность. А нам потом разгребать. Люди боятся смерти и всего, что с нею связано, и это та причина, по которой ни одно Агентство вроде того, что держал Волак, не будет никогда популярно и окупаемо.
Сумасшедшим быть проще, чем жить в мире, где за тобой следуют мёртвые.
– В комнате никого не было, – продолжала Хелена размеренным, бесцветным голосом. Наверное, она уже пережила тот момент, когда всё пережитое кажется правдой, теперь она была как будто бы наблюдателем собственных действий и, должно быть, даже поражалась в глубине души тому, как ей в голову пришло лазить под кроватью, да за шкаф, чтобы найти ту, кого нельзя было найти.
Но это ничего не принесло Хелене. Она снова решила, что женщина, обитающая в комнате дочери, это всего лишь воображение.
– Потом были странности, – продолжала Хелена. – У нас во дворе есть пруд… видите?
Она указала рукой в окно. Я кивнула. Пруд я приметила ещё тогда, когда Волак выговаривал мне за балахон. Просто на автомате. Надо было смотреть куда-то по сторонам, лишь бы не на него, чтоб не разрыдаться от обиды, досады и разрушенного доверия.
– Стефа сказала, что там вода была зеленой, – Хелена нервно потёрла руки. – И что там было тело. Этого она уже не могла увидеть по телевизору, понимаете? я ведь контролирую что она смотрит!
– Верю, – спокойно согласилась я, не вдаваясь в подробности, что контролировать Стефу она может, а вот контролирует ли кто-то так тех детей, с которыми Стефа общается? Но да ладно, это вопросы живых. Свои же вопросы я уже почуяла давно. Едва ли не переступив только порог этого дома. – Хелена, давайте к сути. Почему вы обратились к нам?
К нам… к нам, которых больше не будет. Я сбежала как последняя истеричка, не отстаивая себя и свою правоту. Может быть и надо было спорить, объяснить свою позицию, но за годы я поняла, что бегство – это не всегда слабость, иногда это очень хороший способ сберечь время и нервы.
– Понимаете… – Хелена замялась и сразу поспешила заверить: – я не сумасшедшая!
– Бывает, – согласилась я. – Так что же вас побудило к действиям?
Иными словами, почему ты, добрая женщина, решила перестать валить всё на детское воображение?
– Это случилось ночью. Я услышала как Стефа кричит… я бы даже не поняла, что это она. Голос был такой изменившийся. Не её голос. Понимаете?
Понимаю. Призраки иногда отнимают голоса у живых. Правда, живые в это время должны быть в ослабленном состоянии – либо спать, либо болеть, лучше чем-то таким, чтобы температура была повышена и бредовое состояние подкралось к человеку быстрее, чем он это заметил. Человек живой должен быть ослаблен, а человек мёртвый, напротив, должен быть в полной силе. Он должен собрать много сил, много памяти. Иначе – для чего ему говорить? Для чего красть голос?
Всем известно, что смерть – это шок, который отнимает почти всю память. Редко-редко призрак может потом вспомнить что-то из жизни, но и то не всё и обрывочно.
– И что вы слышали?
– Она повторяла одно и то же. Постоянно. И всё время чужим голосом. Это глупо звучит, правда?
Глупо звучало только то, что Хелена сама считала всё это глупостью и при этом обращалась ко мне, к специалисту. Но не могла смириться и толком рассказать.
– Что повторяла?
– Это не твой дом, Маргери. Это не твой дом, Маргери, – Хелена ответила мне шёпотом и даже обернулась вокруг, чтобы убедиться, что никого нет. Впрочем, это не могло помочь.
– И что вы сделали? – ясно, Хелена испугалась, услышав что-то нереальное и теперь ищет объяснение в том, что всё-таки сглупила.
– Я… – Хелена покраснела, – вы будете осуждать меня. Но поймите. Я просто не была готова, я…
– Что вы сделали? – я не осуждаю живых, мёртвых тоже не осуждаю. Это не мои стихии. Я работаю с фактами.
– Я закрыла уши, – Хелена обхватила голову руками, в глазах её стояли слёзы стыда. – Я знаю, что не должна была. Я знаю, что должна была побежать к Стефе, чтоб успокоить…
Она задохнулась в собственном стыде, задёргалась, стараясь побороть рыдания. Я молча смотрела за нею. Это меня не отвращало, не пугало, не вызывало никаких эмоций. Боятся все на свете. Никто никогда не скажет заранее как он отреагирует на настоящий страх, который нельзя объяснить, который сильнее всякого сердца. Кто-то героически бросится спасать, кто-то потеряет сознание, а кто-то будет бояться так, что не посмеет подняться к дочери.
– Я сидела так минуты две, наверное, – сказала Хелена, совладав с собою. – Потом всё стихло, я пошла наверх. Я переселила себя. Пошла, хотя ноги дрожали. И там никого не было. Но оставаться было страшно. Всё это было слишком страшно, понимаете?
Я кивнула. А что ещё оставалось? Не мне с этим жить, а ей.
– Я могу поговорить со Стефой?
– Со Стефой? – Хелена испуганно взглянула на меня. – Зачем?
Затем, что она знает больше твоего, интеллектуалка альтернативная!
– Она может мне рассказать важные детали, – ответила я вежливо, подобрав к предыдущей мысли более мягкую форму.
Хелена воззрилась на меня с недоверием. Ну конечно, как самой ребёнка оставлять, так пожалуйста, а как профессионалу поговорить дать, так нет уж?!
– Я не смогу помочь, если не буду знать больше, – с нажимом произнесла я, снова подобрав более мягкие слова. Оказывается, не так сложно, просто надо сначала думать, а потом говорить.
Хелена медленно кивнула, сдаваясь.
– Она всегда стоит здесь, у окна, – отрапортовала Стефа, ничуть не удивившись ни моему приходу, ни вопросу. Нет, какая-то настороженность в ней оставалась, как и полагается четырехлетнему ребёнку, который столкнулся с чем-то неожиданным и оказался практически один на один с этим.
Хелена стояла тут же, рядом, как верный страж, хотя и запоздалый. Она с ужасом взглянула на угол у окна, отшатнулась.
Ну что ж такое? У неё что, совсем выдержки нет? При ребёнке-то зачем? Пугает только!
– И сейчас она здесь? – спросила я. Я не умею общаться с детьми, но стараюсь обращаться к ним как к взрослым. К тому же девочка явно более соображающая по моей части, чем мать.
Стефа не ответила словами, только кивком. Ясно – боится. Но оно и неудивительно, я её понимаю.
– Она тебе что-то рассказывала?
– Сказала, что тут есть пруд. И вода в нём была зелёная и там было тело, – буднично, словно говорила о самых обычных вещах, сообщила Стефа. Впрочем. Для неё это уже стало рутиной. Она не находила помощи и искала спасения в том, чтобы не бояться происходящего.
– Это было её тело?
– Что вы себе позволяете? – всколыхнулась Хелена. – Задавать такие вопросы моему ребёнку?
Нет, так дело не пойдёт. Она мне не даст всё вызнать у девочки. Да и ладно, не нужно.
– Вы правы, прошу прощения. Вы позволите мне побыть здесь одной? Я попробую связаться с этой женщиной.
Хелена нахмурилась, потом, видимо, вспомнив, как сама испугалась, отступила и потащила Стефу прочь из комнаты, буркнув, что надеется на моё благоразумие. Наверное, это тоже попытка защититься от неизведанного. Тем более, сейчас с нею дочь и у Хелены нехилое такое чувство вины перед нею.
Но в тишине работать проще. Я подошла к углу у окна, выглянула… да, пруди правда хорошо виден. Что ж, дело за малым. Надо просто прикрыть глаза, представить, как выцветает мир, как становится серым, расплывчатым.
– Поприличнее ничего не могла выбрать? – это мне Волак вместо приветствия. – Знала же, что на камеру будем работать? Знала.
Я остановилась, почти не удивленная таким приветственным словом. В последнее время он и правда изменился. Формат нашего Агентства превратился в шоу, но мы ведь могли ещё помогать людям? Могли. Но Волак вёл себя так, словно мы и впрямь вели какое-то развлекательное мероприятие и были актёрами. А ведь он мне обещал поначалу, что всё будет так, как прежде – просто ребята вроде Робба будут тихонько ходить за мною, пока я работаю и снимать то, что можно.
И поначалу так и было. Волак очень радовался, говорил, что с нас не требуется популярности, что наш спонсор всего лишь не доиграл в детстве и будет ставить в наши ролики какую-то рекламу, а на этом всё, больше ничего не ждут.
Даже прибыли!
Но понемногу всё менялось. Не знаю, может наш спонсор решил, что мы слишком дорого ему обходимся, а может быть Волак решил вспомнить, что он когда-то был моим шефом и наставником, но придирки нарастали. Сначала я говорила без таинственности с людьми.
– Ты профессионал, – убеждал Волак, – ты должна их пугать.
– Я должна им помогать, – напоминала я, понимая, что очень скоро мои нервы не выдержат. – Они напуганы мёртвыми, которые, если ты забыл, и сами в ужасе от своего положения и зачастую даже не помнят ни кто они, ни где они!
– Я не упрекаю, – тогда Волак шёл ещё на попятный, – не упрекаю, Ниса! Просто хочу сказать, что ты должна быть… ну на камере не видно всего эффекта, понимаешь? Через камеру такое ощущение, что вы просто диалог ведёте!
– Так это и есть диалог! – огрызнулась я. – тебе что, огненные шары нужны и вспышки молний?
– Это не пугает, – Волак поднял руки, примиряясь, – просто не пугает. Подумай над тем, чтобы говорить как-то иначе.
– И погромче, – вставила Марта, которую, кажется, когда-то предупреждали, что со мной вообще не стоит разговаривать.
– А у тебя, милочка, права голоса нет, – я даже не обернулась на неё, и проигнорировала напряжённое сопение.
Но трещина появилась и ширилась. Причём, конфликтовала я всё чаще именно с Волаком, что было обиднее всего и Мартой, которая внезапно решала вмешаться, хотя кем она в принципе была меня даже не интересовало – какая-то девчонка со стороны, взятая для монтажа и съёмок!
Робб и Филло мне таких хлопот не доставляли. Они тихо снимали, выстраивали свет, выкладывали, и не комментировали ни мою манеру говорить с людьми, ни манеру «вести шоу», хотя, откровенно говоря, какое, к чёрту, шоу? Я помогала как и прежде мёртвым. Ну заодно и живым избавиться от соседства с мёртвыми. Всё остальное не было для меня важным. Приятно было получать перевод на карточку после каждого «выпуска», но, опять же – работа есть работа. Я бы предпочла, чтобы всё было как раньше – и Агентство, и никаких камер! Но мы банкроты и я когда-то сама уговаривала Волака не сдаваться.
Он и не сдался, за что теперь мне же и выклёвывал мозг чайной ложечкой. Но сегодня он был определённо не в духе.
– Я всегда хожу в тёмном, – напомнила я. Конфликтовать перед заходом в дом не хотелось. Во-первых, это влияет на собственную уязвимость. Во-вторых, это дурная примета. В-третьих, в кои-то веки у меня было мирное настроение.
Но надо же было всё испортить!
– Это балахон какой-то, – с отвращением заметил Волак, ткнув в меня пальцем.
Испортили. Это было уже за гранью. Но я предприняла последнюю попытку:
– Волак, мне в этом удобно и я всегда в таком ходила.
– Камера полнит, – вставила Марта, которую я даже не спрашивала. – Балахон выглядит как пятно.
– Вот, послушай человека! – Волак поднял палец, словно бы провозглашая слова какой-то там Марты истиной, – она умеет работать со светом и изображением. Ниса, могла бы и посоветоваться.
– И краситься надо, – продолжила Марта. – Лицо слишком белое.
Она уже глядела на меня через камеру, и, наверное, имела право на мнение. Вот разница была только в том, что мнение должно быть интересным, а мне оно не было интересным. Я пришла работать.
Но теперь уйду.
– Да пошли вы все! – я не закричала, даже не хотелось ругаться. Усталость от придирок, отнимающих силы и время, навалилась на мои плечи. – Снимайте сами. Я хотела работать, а не вести нелепое шоу, отмеривая как и чего я говорю. Это не помощь людям, а цирк.
Волак ещё долго ругался. Даже бросился следом, чтобы обвинить и упрекнуть, уговорить и даже как-то извиниться, наверное, но я давно ему говорила, что за физической формой надо следить, а он не слушал. Так что мне не составило труда сбежать. Пусть снимают без меня, пусть делают любое шоу!
Возможно, одной будет проще. Зачем мне, в сущности, Волак? В посмертие я хожу сама, с людьми говорю сама. Единственное, я делаю это не всегда вежливо, но если я смогу и постараюсь, может быть, мне вообще никто не нужен? Не нужна ничья помощь. В отличие от той семьи, которая сегодня нас не дождалась.
Но я приду завтра. Извинюсь. Скажу, что я теперь сама по себе и что никакое шоу в её доме не пройдёт.
Странное дело – впереди путь был трудным и раздражающим в своей неопределённости, а настроение у меня улучшилось и даже усталость как-то прошла. Да, может быть Волак и прав, и надо было послушать его советов, но почему я должна делать то, что мне не нравится? Я уже молчу, что если я буду пугать людей в разговоре, то я не только не добьюсь от них никакой искренности, но ещё и призраку не помогу.
Плевать на живых, они разберутся, у них много защиты. Чем мёртвые-то виноваты? Тем, что какой-то там Волак хочет более популярное шоу?
***
– Я думала, вы придёте командой, – заметила женщина, открывая двери. Она была бледна, выглядела больной, но при виде меня улыбнулась. – Мы вас ждали вчера.
– Техническая накладка, – ответила я, проходя в дом, – и с первым, и со вторым. Команда – это я. А вчера нас было ещё много, извините.
Женщина застыла, непонимающе глядя на меня, потом какое-то осознание всё же пришло к ней, она кивнула:
– Я вас понимаю. Меня в своё время очень вежливо и настойчиво попросили из проекта. Причём перед презентацией, представляете? Я тогда была молода, глупа, думала, что может быть так и надо – всего лишь специалист… разве может специалист быть среди начальства и защищать идею?
Она махнула рукой, мол, дела прошлых дней, самой смешно.
– Я сама ушла, – объяснила я, – мне не нравится идея прыжков перед камерой. Есть люди, есть дом, есть призрак… и всё это должно быть тайной.
– Так даже лучше, – она улыбнулась, – я боюсь камер. Глупо, да?
Я пожала плечами. Откуда я знаю? Я ничего не знаю о живых, они не тревожат меня пока не умрут.
– Называйте меня Хеленой, – попросила женщина, снова слабо улыбаясь, – пожалуйста, мне так будет проще рассказать всё как есть, и хорошо, что вы одна. И что без камер тоже.
Пожалуй, это и правда хорошо. Волак требовал, чтобы я пугала людей? Люди и без того напуганы. Плевать на шоу. Плевать на эффекты и вид на камере. Это ненастоящее. Настоящее живёт здесь, в разговоре людей живых о мёртвых.
***
– Сначала я списывала всё на кошмары, – рассказывала Хелена и голос её был тихим. Я успела подумать, что на камере он наверняка звучал бы плохо. – Не знаю, есть ли у вас дети, но у детей бурная фантазия… я решила, что Стефа могла увидеть что-то в книге или по телевизору и как-то это…ну обработать, что ли?
Хелена смотрела просительно, словно надеялась, что я подтвержу её слова, что это возможно. Вот только из-за детский кошмаров к таким как мы… впрочем, теперь уже я, не обращаются. Значит, фантазии тут не имеют места.
– Я спросила кого Стефа хочет позвать на день рождения, а она начала кричать, что не хочет, чтобы женщина, что живёт в её комнате, была там.
Я подавила раздражённый вздох. Не хочет же Хелена меня убедить, что это был первый раз, когда её дочь сообщила, что в её комнате кто-то или что-то есть? Просто людям удобно списывать на кошмары и воображение, пока есть такая возможность. А нам потом разгребать. Люди боятся смерти и всего, что с нею связано, и это та причина, по которой ни одно Агентство вроде того, что держал Волак, не будет никогда популярно и окупаемо.
Сумасшедшим быть проще, чем жить в мире, где за тобой следуют мёртвые.
– В комнате никого не было, – продолжала Хелена размеренным, бесцветным голосом. Наверное, она уже пережила тот момент, когда всё пережитое кажется правдой, теперь она была как будто бы наблюдателем собственных действий и, должно быть, даже поражалась в глубине души тому, как ей в голову пришло лазить под кроватью, да за шкаф, чтобы найти ту, кого нельзя было найти.
Но это ничего не принесло Хелене. Она снова решила, что женщина, обитающая в комнате дочери, это всего лишь воображение.
– Потом были странности, – продолжала Хелена. – У нас во дворе есть пруд… видите?
Она указала рукой в окно. Я кивнула. Пруд я приметила ещё тогда, когда Волак выговаривал мне за балахон. Просто на автомате. Надо было смотреть куда-то по сторонам, лишь бы не на него, чтоб не разрыдаться от обиды, досады и разрушенного доверия.
– Стефа сказала, что там вода была зеленой, – Хелена нервно потёрла руки. – И что там было тело. Этого она уже не могла увидеть по телевизору, понимаете? я ведь контролирую что она смотрит!
– Верю, – спокойно согласилась я, не вдаваясь в подробности, что контролировать Стефу она может, а вот контролирует ли кто-то так тех детей, с которыми Стефа общается? Но да ладно, это вопросы живых. Свои же вопросы я уже почуяла давно. Едва ли не переступив только порог этого дома. – Хелена, давайте к сути. Почему вы обратились к нам?
К нам… к нам, которых больше не будет. Я сбежала как последняя истеричка, не отстаивая себя и свою правоту. Может быть и надо было спорить, объяснить свою позицию, но за годы я поняла, что бегство – это не всегда слабость, иногда это очень хороший способ сберечь время и нервы.
– Понимаете… – Хелена замялась и сразу поспешила заверить: – я не сумасшедшая!
– Бывает, – согласилась я. – Так что же вас побудило к действиям?
Иными словами, почему ты, добрая женщина, решила перестать валить всё на детское воображение?
– Это случилось ночью. Я услышала как Стефа кричит… я бы даже не поняла, что это она. Голос был такой изменившийся. Не её голос. Понимаете?
Понимаю. Призраки иногда отнимают голоса у живых. Правда, живые в это время должны быть в ослабленном состоянии – либо спать, либо болеть, лучше чем-то таким, чтобы температура была повышена и бредовое состояние подкралось к человеку быстрее, чем он это заметил. Человек живой должен быть ослаблен, а человек мёртвый, напротив, должен быть в полной силе. Он должен собрать много сил, много памяти. Иначе – для чего ему говорить? Для чего красть голос?
Всем известно, что смерть – это шок, который отнимает почти всю память. Редко-редко призрак может потом вспомнить что-то из жизни, но и то не всё и обрывочно.
– И что вы слышали?
– Она повторяла одно и то же. Постоянно. И всё время чужим голосом. Это глупо звучит, правда?
Глупо звучало только то, что Хелена сама считала всё это глупостью и при этом обращалась ко мне, к специалисту. Но не могла смириться и толком рассказать.
– Что повторяла?
– Это не твой дом, Маргери. Это не твой дом, Маргери, – Хелена ответила мне шёпотом и даже обернулась вокруг, чтобы убедиться, что никого нет. Впрочем, это не могло помочь.
– И что вы сделали? – ясно, Хелена испугалась, услышав что-то нереальное и теперь ищет объяснение в том, что всё-таки сглупила.
– Я… – Хелена покраснела, – вы будете осуждать меня. Но поймите. Я просто не была готова, я…
– Что вы сделали? – я не осуждаю живых, мёртвых тоже не осуждаю. Это не мои стихии. Я работаю с фактами.
– Я закрыла уши, – Хелена обхватила голову руками, в глазах её стояли слёзы стыда. – Я знаю, что не должна была. Я знаю, что должна была побежать к Стефе, чтоб успокоить…
Она задохнулась в собственном стыде, задёргалась, стараясь побороть рыдания. Я молча смотрела за нею. Это меня не отвращало, не пугало, не вызывало никаких эмоций. Боятся все на свете. Никто никогда не скажет заранее как он отреагирует на настоящий страх, который нельзя объяснить, который сильнее всякого сердца. Кто-то героически бросится спасать, кто-то потеряет сознание, а кто-то будет бояться так, что не посмеет подняться к дочери.
– Я сидела так минуты две, наверное, – сказала Хелена, совладав с собою. – Потом всё стихло, я пошла наверх. Я переселила себя. Пошла, хотя ноги дрожали. И там никого не было. Но оставаться было страшно. Всё это было слишком страшно, понимаете?
Я кивнула. А что ещё оставалось? Не мне с этим жить, а ей.
– Я могу поговорить со Стефой?
– Со Стефой? – Хелена испуганно взглянула на меня. – Зачем?
Затем, что она знает больше твоего, интеллектуалка альтернативная!
– Она может мне рассказать важные детали, – ответила я вежливо, подобрав к предыдущей мысли более мягкую форму.
Хелена воззрилась на меня с недоверием. Ну конечно, как самой ребёнка оставлять, так пожалуйста, а как профессионалу поговорить дать, так нет уж?!
– Я не смогу помочь, если не буду знать больше, – с нажимом произнесла я, снова подобрав более мягкие слова. Оказывается, не так сложно, просто надо сначала думать, а потом говорить.
Хелена медленно кивнула, сдаваясь.
***
– Она всегда стоит здесь, у окна, – отрапортовала Стефа, ничуть не удивившись ни моему приходу, ни вопросу. Нет, какая-то настороженность в ней оставалась, как и полагается четырехлетнему ребёнку, который столкнулся с чем-то неожиданным и оказался практически один на один с этим.
Хелена стояла тут же, рядом, как верный страж, хотя и запоздалый. Она с ужасом взглянула на угол у окна, отшатнулась.
Ну что ж такое? У неё что, совсем выдержки нет? При ребёнке-то зачем? Пугает только!
– И сейчас она здесь? – спросила я. Я не умею общаться с детьми, но стараюсь обращаться к ним как к взрослым. К тому же девочка явно более соображающая по моей части, чем мать.
Стефа не ответила словами, только кивком. Ясно – боится. Но оно и неудивительно, я её понимаю.
– Она тебе что-то рассказывала?
– Сказала, что тут есть пруд. И вода в нём была зелёная и там было тело, – буднично, словно говорила о самых обычных вещах, сообщила Стефа. Впрочем. Для неё это уже стало рутиной. Она не находила помощи и искала спасения в том, чтобы не бояться происходящего.
– Это было её тело?
– Что вы себе позволяете? – всколыхнулась Хелена. – Задавать такие вопросы моему ребёнку?
Нет, так дело не пойдёт. Она мне не даст всё вызнать у девочки. Да и ладно, не нужно.
– Вы правы, прошу прощения. Вы позволите мне побыть здесь одной? Я попробую связаться с этой женщиной.
Хелена нахмурилась, потом, видимо, вспомнив, как сама испугалась, отступила и потащила Стефу прочь из комнаты, буркнув, что надеется на моё благоразумие. Наверное, это тоже попытка защититься от неизведанного. Тем более, сейчас с нею дочь и у Хелены нехилое такое чувство вины перед нею.
Но в тишине работать проще. Я подошла к углу у окна, выглянула… да, пруди правда хорошо виден. Что ж, дело за малым. Надо просто прикрыть глаза, представить, как выцветает мир, как становится серым, расплывчатым.
