Люцифер глянул на доску, оценивая ситуацию, затем передвинул коня. Азазель напрягся: движение коня по шахматной доске ему всегда было очень трудно просчитать, и он предпочитал от них избавляться.
–А я хочу, чтобы архистратиг нашего Владыки не был козлом, и передал в нашу библиотеку наши манускрипты…– Люцифер откинулся на спинку кресла, позволяя Азазелю оценивать ситуацию. – Я написал ему третье письмо, и, клянусь тьмой, если и в этот раз он займётся отпиской, я выкраду то, что принадлежит нам.
–Она плачет, – Азазель с облегчением сделал ход.
–Ну и что? – Люцифер, видимо, ждал от Азазеля именно этого хода, потому что ответный его ход не заставил себя ждать, он словно бы был наизготовке.
–Это было бы милосердно… – неуверенно ответил Азазель.
–Милосердно по отношению к ней? или к тебе? – Люцифер оторвался от шахматной доски, уставился на Азазеля.
Азазель хотел, было, возмутиться: конечно же, это было бы милосердно по отношению к ней! причём здесь милосердие для Азазеля? Но потом осёкся. Он понял, что ему вся эта ситуация с Лилит тоже не давала покоя. Жалел он её, сочувствовал. Не хотел сочувствовать, но иначе не выходило.
–Просто милосердно, – нашёлся Азазель и Люцифер кивнул:
–Что ж, если ты так считаешь…
В Азазеле что-то дрогнуло от этой фразы и от тона. Ему почудилось, что его друг вернулся к нему именно другом и всё будет так, как прежде. Но реальность вернулась беспощадной, и Люцифер добавил:
–Это будет даже забавно.
И снова – чужой, далёкий тон. И взгляд, в котором не сочувствие, а усмешка.
–Пригласи её! – велел Люцифер и Азазель покорно поднялся из-за стола, готовый выполнить приказ. – Ты куда?
–Пригласить…– Азазель совсем растерялся.
–А партия? – Люцифер прищурился. – Ох, Азазель, расстраиваешь ты меня! Заработался?
Азазель сел обратно.
Люцифер выслушал Лилит в молчании. Он не перебил её ни когда она распиналась в почтении к нему, ни когда изложила просьбу, ни когда начала убеждать его, что воспитает настоящего человека из этого ребёнка, что возьмёт на себя ответственность и готова справиться с собою.
Азазель не хотел присутствовать при этом, но когда он хотел уйти, приведя Лилит, Люцифер жестом велел ему остаться. И Азазель остался. А как он мог иначе? К тому же, ему самому было интересно, как Люцифер разрешит эту ситуацию с Лилит.
–Я прошу вас, господин, – прошелестела Лилит, когда время слов кончилось и пришло время решения.
–Ты просишь меня о том, чтобы познать человеческое счастье? – уточнил Люцифер. – Мальчонка… почему он?
–У него печальный взгляд, – Лилилт покраснела и опустилась на колени, – господин, я могла его получить другим способом. Я могла убить его и привести в Подземное Царство, но я хочу быть ему матерью. Я хочу видеть как он растёт и улыбается. Как он привяжется ко мне.
–Почему он? – на Люцифера её слова не произвели никакого впечатления. В конце концов, Люцифер тоже много чего хотел.
–Он одинок, господин.
–На свете много одиноких детей, людей и камней, – Люцифера её слова не убедили. – Или ты хочешь его одиночеством исправить своё?
Азазель невовремя отпил из кубка, и, услышав это, поперхнулся: сочувствие не дало ему разглядеть поистине демонический замысел Лилит, который она, быть может, и сама не разглядела.
–Я не…– Лилит перепугалась, её речь стала сбивчивой, – всё не…
–Так чего ты хочешь? – спросил Люцифер. Ему, похоже, становилось всё веселее.
–Милосердия! – горячо отозвалась Лилит и упала ничком перед ним, как будто коленопреклонения было недостаточно.
Люцифер глянул на Азазеля со смешком. Конечно, её легко было презирать за человеческую природу, за полное отсутствие гордости, которую так любили подчёркивать и ангелы, и их «резко спустившиеся вниз» друзья, не любившие слова «павшие».
–Милосердия? – повторил Люцифер. – Это можно.
Азазель напрягся. Всё было так просто? Его что, проняло вслед за ним?
Лилит, не веря, подняла голову, её лицо было мокрым от слёз, а глаза светились безумным счастьем:
–Господин!
–Встань, – предложил Люцифер, и она не поднялась, а словно взлетела, покоряясь его воле и уверенная в скором счастье. – Вот так, да…
Люцифер поднялся следом – легко и быстро. Подошёл к дрожащей, обалдевшей от счастья Лилит, которая так и осталась человеком, которая не поняла до самой этой минуты, что её милосердие и милосердие Люцифера отличаются между собой.
Азазель успел сообразить и отвернуться. А Люцифер коснулся лба Лилит, она расслабленно улыбнулась, готовая принять милосердие, и вдруг лицо её исказилось от боли. Она метнулась по покоям своего владыки, пытаясь обрести спасение, но было уже поздно. Её кожа стремительно трескалась, образовывая огненно-красные расщелины, затем её кожа начала осыпаться уродливыми серыми хлопьями.
Лилит завыла, пала на колени, хватаясь за руки и лицо, надеясь, словно что-то ещё сохранить, но разрушение уже завладело ею.
Мгновение и всё было кончено. Горстка сероватого мусора, хлопья и аромат пыли – вот и всё. Всё, что осталось от Лилит, а её самой не было на свету и во тьме.
–Какая мерзость! – не выдержал Азазель, когда он развернулся и увидел что от Лилит осталась лишь уродливая масса. – О, тьма… за что ж ты так?!
–Она просила милосердия, – спокойно напомнил Люцифер. Его лицо ничего не выражало. Замершая жестокая красота! – Это и было милосердием. Моим ей подарком.
–Можно было отдать мальчонку! – не согласился Азазель. – Что тебе стоило?
–Я демон, а не злодей, – Люцифер улыбнулся, – зачем гробить жизнь мальчонке? Лилит упокоена. Её место теперь среди Ничто. Она сама теперь часть Ничто. И поверь – так много лучше. И для неё, и для того мальчонки… кстати, узнай о нём всё, что можешь. И ещё…
Люцифер улыбнулся.
–И ещё надо бы здесь прибрать. Организуешь? Чудно.
Азазель запоздало кивнул.
18. Вызов
При свете дня и после хорошей качественной уборки эта комната была бы прекрасной и светлой – два больших окна, много свободного пространства, чем не радость? Но света здесь не было: за окном стояла глубокая ночь, а чтобы луна не увидела всего тайного действа, что плелось в комнате, окно закрыли ещё и шторами и комната погрузилась в темноту, разогнать который не могли и призванные на помощь шесть чёрных свечей, по кругу расставленных на полу.
Что касается уборки, то здесь пришлось бы потрудиться. Во-первых, стереть все меловые линии, все круги и лучи звёзд, непонятные знаки, выведенные нетвёрдым движением. Во-вторых, стереть с пола весь накапавший с чёрных свечей воск. В-третьих, хорошенько проветрить всё помещение от запаха жжённого барбариса и гвоздики…ну и подмести весь мусор, весь пепел и травинки.
Но для этого нужно было бы прогнать из этой комнаты человека. Самого обыкновенного человека – средний рост, обыкновенная внешность, таких встречаешь каждый день и едва ли замечаешь. И этот бы не выделялся, если бы не безумные желтоватые огоньки в глазах (фанатичные, так не идущие людскому роду!), и, ещё, пожалуй, чёрная мантия. На какой распродаже человечек её выкопал – тьма знает! И где эту книгу, что лежала у его ног чёрно-серебряной обложкой-вязью нечитаемых букв – тоже непонятно где отыскал. Но человечек верил в то, что поступает правильно, и полагал, что набрёл на путь спасения своей, как он считал, загубленной жизни.
Три часа, сверяясь ежесекундно с книгой, вычерчивал он на полу ровный круг, затем в нём круг поменьше, а в малом круге – пятиконечную перевёрнутую звезду, в каждом луче прописывал свои знаки. Руки дрожали, он хотел несколько раз всё бросить, то от трусости, то от досады, то от очередного разломавшегося в пальцах кусках мела, но какая-то сила, возможно, что та самая, рождавшая в его глазах бешеное жёлтоватое пламя, не давала ему этого сделать, и он вычертил весь положенный ансамбль меловых линий, и распрямился довольный.
Дальше было проще. Зажечь шесть свечей против часовой стрелки. От последней свечи поджечь в чёрной миске три ветки барбариса и три цветка гвоздики…
Сгорели быстро. Одурманили, опьянили своим ароматом они комнату быстро, на змеиный манер.
И человечек, вдыхая этот неожиданно тяжёлый запах, поднялся в очередной раз с колен, и, понимая, что пути назад ему больше нет, поднял руки, и, глядя в центр начерченных кругов и знаков, провозгласил дрожащим голосом:
–Аппаре корам нэ дэймон! Аппаре, магнэ, Бакхе, нам эго тус сум… э…эт мандо!
Человечек не знал этого языка. И, хвала свету и тьме, мало кто из живущих в людском мире его знал, ибо всяк, кто услышал это ужасное произношение – был бы жестоко оскорблён. Но человечек был уверен, что произнёс правильно, и эта уверенность внезапно подтвердилась, когда подземное царство отозвалось на его зов, шатнуло пол комнаты и наполнило комнату дымом. И когда дым посветлел и расступился, человечек покорно рухнул в обморок: ритуал сработал и демон по имени Бакхе, известный также как Вакхе, Вакхус, Бакхалиус и ещё три десятка вариаций, с тоскою оглядел комнату.
И чего этим людям неймётся? Наглые, просто ужас! Что, скажете, ворчу? А вы бы тоже ворчали, если бы вернулись с оперативного совещания, неспешно побрели бы к себе в кабинет, где по плану у вас вселенская скорбь и сокрушение о ничтожности мира, а к вам подбегает слуга, перехватывая вас уже у порога кабинета, и говорит, что вас опять вызывают, и ни куда-нибудь. А в людской мир!
В лени и в раздражении я, конечно, как всякий демон потребовал вводную. Выяснил, что человечек не просто недоучка по всем мистическим наукам, а дилетантище высшего порядка, настолько, что даже стыдно за такую его самоуверенность!
–Пентаграмма начертана неправильно, три угла незамкнуты, то есть, ловушки для демона нет, – докладывал слуга поспешно, – заклинание произнесено неверно. Семнадцать ошибок!
Он не удержался и поцокал раздвоённым языком, выражая полное пренебрежение к такой породе существ.
–Вот же ж…– я поперхнулся ругательством, что ж я никак не научусь сдерживать эмоции? Демон всё-таки, а веду себя как какой-то человек! – Ладно, вывод?
–Явка необязательна, но, если хотите моего мнения, то забрать его душу будет легче лёгкого. В конце концов, до завершения планового сбора…– тараторил слуга, но я жестом велел ему заткнуться.
Слуга понял и испарился. А я пошёл в людской мир, посмотреть – кто там и что вытворил своим вызовом и кому я понадобился.
И при первом же взгляде самое страшное предположение подтвердилось: дилетантище высшего порядка! Мантия из китайского маркетплейса, свечи совсем не церковные, барбарис засушенный, да и в комнате пыльно…атмосферу, что ль пытался соблюсти?
Я откашлялся. Затем, вобрав в тон свой всё бешенство и силу древней своей природы, спросил:
–Как смеешь ты, смертный, меня беспокоить?!
Смертный от моего явления, как и ожидалось, едва не сделался мёртвым. Вот народ, а! сами вызывают, а когда являешься – валятся без чувств. Моя б воля, я бы вообще перестал на такие вызовы являться, надоело за тысячи лет, но я не Люцифер и не Азазель, которые не являются на зов смертных аж никогда, чего бы эти смертные не говорили – мне иначе душу сложно получить, направление моё давно попало под уплотнение, и теперь я так, перехватываю по сотне душ за век, пока себя оправдываю. Перестану оправдывать – швырнут в Ничто и не вспомнят.
Человечек оказался робче, чем выглядел. Услышав грозу в моём голосе, он окончательно померк и заполз в дальний угол, бешено вращая глазами и тыча в меня пальцем.
–Чего звал? – я вздохнул и поубавил в голосе гнева. В конце концов, этот человечек мне был нужен больше, чем я ему.
–Ты…ты…– человечек не мог исторгнуть из себя ничего более умного, – ты здесь!
–Я-то здесь, – согласился я, – ты сам меня звал. Помнишь? Я – Бакхе, Вакхе, Вакхус и прочее. Ну?!
Наверное, где-то в глубине всех страхов человечек был разумен, потому что ему понадобилось ещё минуты три, и он, наконец, зафункционировал. Подполз к пентаграмме, вгляделся в моё тело, сплетённое из чёрного дыма, оглядел кривые рога, заметил недовольный мечливый хвост, и почему-то успокоился.
–Ты Бакхус? – спросил он, поднимаясь, наконец, с колен. Даже в полный рост он был ниже меня, но да ладно, я не переломлюсь и голову слегка склонить.
–Аз есмь.
–И ты явился на мой зов? – в голосе человечка прозвучал восторг. Безумный восторг. Наверное, его долго считали сумасшедшим, пока он заказывал и искал мантию, книгу, мел и свечи.
–Ну…– на самом деле, я явился на неправильный зов, чтобы забрать его душу, но забрать я всегда успею, а вот развлечься хоть как-то от этой рутины может и не всегда, – типа того, да.
–Значит, я твой господин?
Я фыркнул. Ага, как же! У меня уже есть господин! И он не любит конкуренции. Я не видел его ни разу лицом к лицу, но, клянусь всей тьмой, я и не горю желанием. Люди занятно всё усложнили, явив мир господ и рабов. Я думаю, что здесь дело в ангелах – они были созданы Владыкой бесправными слугами, а люди свободными. Оттуда и пошло.
А может и нет. Я не знаю. Я не помню неба. Я помню лишь падение и тьму.
–Круто, – человечку не требовалось моего ответа. Видимо, он давно уже жил в своей реальности, и подстраивал под неё всё, что только мог. – Я верил!
–Ага, поэтому и обалдел от ужаса, – я кивнул, – ну-ну.
Человечек нахмурился:
–Ты как говоришь со мною? Ты видишь, что стоишь в пентаграмме? Она станет тебе ловушкой, и ты не выберешься из нее, если не будешь мне подчиняться!
Его слова имели бы какой-то смысл, если бы эту самую пентаграмму он нарисовал бы правильно, но я, разумеется, и виду не подал, лишь угрюмо кивнул, мол, да-да, всё так.
Человечек остался доволен моим кивком, и даже присмирел, а присмирев, спросил:
–А Бог есть?
Пентаграмма не обязывала меня к правде: неверный рисунок позволял мне делать всё, что я хочу, но я всегда верю в то, что если работа накатывает на тебя проклятой волной, то попробуй поискать в ней хоть какое-нибудь удовольствие, и тогда, быть может, всё пройдёт не так мерзко и тленно.
–Смотря для кого, – отозвался я. – И смотря кого считать богом.
Человечек кивнул, сделав вид, что понял.
–А дьявол?
Дьявол не любит, когда его называют дьяволом. Но это так, служебный секрет. Он вообще не любит, когда его упоминают, а если уж приходится, то либо по титулу, либо мы называем своего господина как «Он» или «САМ» и многозначительно смотрим вниз.
–Ну? – допытывался человечек. – Есть Дьявол?
–Смотря для кого. И смотря кого называть Дьяволом, – отозвался я и возмутился. – Ты зачем меня вызвал, смертный?
–Хочу, чтобы ты исполнил мои желания.
Ну снова классика! Как по учебнику! До сих пор помню: «Базовые столкновения демонической силы со смертными», раздел первый: «наглецы и мечтатели».
–Я могу исполнить только одно желание, – я напомнил правила как можно доброжелательнее. – Разве об этом в твоей книге не сказано?
Ручаюсь, что сказано. Допускаю даже, что где-то там написано про правильное составление пентаграммы. Где-нибудь в самом конце, в указателе важных правил, до которых ни один нетерпеливый чудак не доходит, полагая себя умнее всех.
Человечек покраснел, быстро глянул в сторону книжонки.
–Да, сказано… – в его тоне была неуверенность, но я не стал его стыдить или издеваться над ним. Над блаженными и дураками смеются только мелкие вурдалаки, а я выше их по рангу. И моё поведение должно быть другим.
–А я хочу, чтобы архистратиг нашего Владыки не был козлом, и передал в нашу библиотеку наши манускрипты…– Люцифер откинулся на спинку кресла, позволяя Азазелю оценивать ситуацию. – Я написал ему третье письмо, и, клянусь тьмой, если и в этот раз он займётся отпиской, я выкраду то, что принадлежит нам.
–Она плачет, – Азазель с облегчением сделал ход.
–Ну и что? – Люцифер, видимо, ждал от Азазеля именно этого хода, потому что ответный его ход не заставил себя ждать, он словно бы был наизготовке.
–Это было бы милосердно… – неуверенно ответил Азазель.
–Милосердно по отношению к ней? или к тебе? – Люцифер оторвался от шахматной доски, уставился на Азазеля.
Азазель хотел, было, возмутиться: конечно же, это было бы милосердно по отношению к ней! причём здесь милосердие для Азазеля? Но потом осёкся. Он понял, что ему вся эта ситуация с Лилит тоже не давала покоя. Жалел он её, сочувствовал. Не хотел сочувствовать, но иначе не выходило.
–Просто милосердно, – нашёлся Азазель и Люцифер кивнул:
–Что ж, если ты так считаешь…
В Азазеле что-то дрогнуло от этой фразы и от тона. Ему почудилось, что его друг вернулся к нему именно другом и всё будет так, как прежде. Но реальность вернулась беспощадной, и Люцифер добавил:
–Это будет даже забавно.
И снова – чужой, далёкий тон. И взгляд, в котором не сочувствие, а усмешка.
–Пригласи её! – велел Люцифер и Азазель покорно поднялся из-за стола, готовый выполнить приказ. – Ты куда?
–Пригласить…– Азазель совсем растерялся.
–А партия? – Люцифер прищурился. – Ох, Азазель, расстраиваешь ты меня! Заработался?
Азазель сел обратно.
***
Люцифер выслушал Лилит в молчании. Он не перебил её ни когда она распиналась в почтении к нему, ни когда изложила просьбу, ни когда начала убеждать его, что воспитает настоящего человека из этого ребёнка, что возьмёт на себя ответственность и готова справиться с собою.
Азазель не хотел присутствовать при этом, но когда он хотел уйти, приведя Лилит, Люцифер жестом велел ему остаться. И Азазель остался. А как он мог иначе? К тому же, ему самому было интересно, как Люцифер разрешит эту ситуацию с Лилит.
–Я прошу вас, господин, – прошелестела Лилит, когда время слов кончилось и пришло время решения.
–Ты просишь меня о том, чтобы познать человеческое счастье? – уточнил Люцифер. – Мальчонка… почему он?
–У него печальный взгляд, – Лилилт покраснела и опустилась на колени, – господин, я могла его получить другим способом. Я могла убить его и привести в Подземное Царство, но я хочу быть ему матерью. Я хочу видеть как он растёт и улыбается. Как он привяжется ко мне.
–Почему он? – на Люцифера её слова не произвели никакого впечатления. В конце концов, Люцифер тоже много чего хотел.
–Он одинок, господин.
–На свете много одиноких детей, людей и камней, – Люцифера её слова не убедили. – Или ты хочешь его одиночеством исправить своё?
Азазель невовремя отпил из кубка, и, услышав это, поперхнулся: сочувствие не дало ему разглядеть поистине демонический замысел Лилит, который она, быть может, и сама не разглядела.
–Я не…– Лилит перепугалась, её речь стала сбивчивой, – всё не…
–Так чего ты хочешь? – спросил Люцифер. Ему, похоже, становилось всё веселее.
–Милосердия! – горячо отозвалась Лилит и упала ничком перед ним, как будто коленопреклонения было недостаточно.
Люцифер глянул на Азазеля со смешком. Конечно, её легко было презирать за человеческую природу, за полное отсутствие гордости, которую так любили подчёркивать и ангелы, и их «резко спустившиеся вниз» друзья, не любившие слова «павшие».
–Милосердия? – повторил Люцифер. – Это можно.
Азазель напрягся. Всё было так просто? Его что, проняло вслед за ним?
Лилит, не веря, подняла голову, её лицо было мокрым от слёз, а глаза светились безумным счастьем:
–Господин!
–Встань, – предложил Люцифер, и она не поднялась, а словно взлетела, покоряясь его воле и уверенная в скором счастье. – Вот так, да…
Люцифер поднялся следом – легко и быстро. Подошёл к дрожащей, обалдевшей от счастья Лилит, которая так и осталась человеком, которая не поняла до самой этой минуты, что её милосердие и милосердие Люцифера отличаются между собой.
Азазель успел сообразить и отвернуться. А Люцифер коснулся лба Лилит, она расслабленно улыбнулась, готовая принять милосердие, и вдруг лицо её исказилось от боли. Она метнулась по покоям своего владыки, пытаясь обрести спасение, но было уже поздно. Её кожа стремительно трескалась, образовывая огненно-красные расщелины, затем её кожа начала осыпаться уродливыми серыми хлопьями.
Лилит завыла, пала на колени, хватаясь за руки и лицо, надеясь, словно что-то ещё сохранить, но разрушение уже завладело ею.
Мгновение и всё было кончено. Горстка сероватого мусора, хлопья и аромат пыли – вот и всё. Всё, что осталось от Лилит, а её самой не было на свету и во тьме.
–Какая мерзость! – не выдержал Азазель, когда он развернулся и увидел что от Лилит осталась лишь уродливая масса. – О, тьма… за что ж ты так?!
–Она просила милосердия, – спокойно напомнил Люцифер. Его лицо ничего не выражало. Замершая жестокая красота! – Это и было милосердием. Моим ей подарком.
–Можно было отдать мальчонку! – не согласился Азазель. – Что тебе стоило?
–Я демон, а не злодей, – Люцифер улыбнулся, – зачем гробить жизнь мальчонке? Лилит упокоена. Её место теперь среди Ничто. Она сама теперь часть Ничто. И поверь – так много лучше. И для неё, и для того мальчонки… кстати, узнай о нём всё, что можешь. И ещё…
Люцифер улыбнулся.
–И ещё надо бы здесь прибрать. Организуешь? Чудно.
Азазель запоздало кивнул.
18. Вызов
При свете дня и после хорошей качественной уборки эта комната была бы прекрасной и светлой – два больших окна, много свободного пространства, чем не радость? Но света здесь не было: за окном стояла глубокая ночь, а чтобы луна не увидела всего тайного действа, что плелось в комнате, окно закрыли ещё и шторами и комната погрузилась в темноту, разогнать который не могли и призванные на помощь шесть чёрных свечей, по кругу расставленных на полу.
Что касается уборки, то здесь пришлось бы потрудиться. Во-первых, стереть все меловые линии, все круги и лучи звёзд, непонятные знаки, выведенные нетвёрдым движением. Во-вторых, стереть с пола весь накапавший с чёрных свечей воск. В-третьих, хорошенько проветрить всё помещение от запаха жжённого барбариса и гвоздики…ну и подмести весь мусор, весь пепел и травинки.
Но для этого нужно было бы прогнать из этой комнаты человека. Самого обыкновенного человека – средний рост, обыкновенная внешность, таких встречаешь каждый день и едва ли замечаешь. И этот бы не выделялся, если бы не безумные желтоватые огоньки в глазах (фанатичные, так не идущие людскому роду!), и, ещё, пожалуй, чёрная мантия. На какой распродаже человечек её выкопал – тьма знает! И где эту книгу, что лежала у его ног чёрно-серебряной обложкой-вязью нечитаемых букв – тоже непонятно где отыскал. Но человечек верил в то, что поступает правильно, и полагал, что набрёл на путь спасения своей, как он считал, загубленной жизни.
Три часа, сверяясь ежесекундно с книгой, вычерчивал он на полу ровный круг, затем в нём круг поменьше, а в малом круге – пятиконечную перевёрнутую звезду, в каждом луче прописывал свои знаки. Руки дрожали, он хотел несколько раз всё бросить, то от трусости, то от досады, то от очередного разломавшегося в пальцах кусках мела, но какая-то сила, возможно, что та самая, рождавшая в его глазах бешеное жёлтоватое пламя, не давала ему этого сделать, и он вычертил весь положенный ансамбль меловых линий, и распрямился довольный.
Дальше было проще. Зажечь шесть свечей против часовой стрелки. От последней свечи поджечь в чёрной миске три ветки барбариса и три цветка гвоздики…
Сгорели быстро. Одурманили, опьянили своим ароматом они комнату быстро, на змеиный манер.
И человечек, вдыхая этот неожиданно тяжёлый запах, поднялся в очередной раз с колен, и, понимая, что пути назад ему больше нет, поднял руки, и, глядя в центр начерченных кругов и знаков, провозгласил дрожащим голосом:
–Аппаре корам нэ дэймон! Аппаре, магнэ, Бакхе, нам эго тус сум… э…эт мандо!
Человечек не знал этого языка. И, хвала свету и тьме, мало кто из живущих в людском мире его знал, ибо всяк, кто услышал это ужасное произношение – был бы жестоко оскорблён. Но человечек был уверен, что произнёс правильно, и эта уверенность внезапно подтвердилась, когда подземное царство отозвалось на его зов, шатнуло пол комнаты и наполнило комнату дымом. И когда дым посветлел и расступился, человечек покорно рухнул в обморок: ритуал сработал и демон по имени Бакхе, известный также как Вакхе, Вакхус, Бакхалиус и ещё три десятка вариаций, с тоскою оглядел комнату.
***
И чего этим людям неймётся? Наглые, просто ужас! Что, скажете, ворчу? А вы бы тоже ворчали, если бы вернулись с оперативного совещания, неспешно побрели бы к себе в кабинет, где по плану у вас вселенская скорбь и сокрушение о ничтожности мира, а к вам подбегает слуга, перехватывая вас уже у порога кабинета, и говорит, что вас опять вызывают, и ни куда-нибудь. А в людской мир!
В лени и в раздражении я, конечно, как всякий демон потребовал вводную. Выяснил, что человечек не просто недоучка по всем мистическим наукам, а дилетантище высшего порядка, настолько, что даже стыдно за такую его самоуверенность!
–Пентаграмма начертана неправильно, три угла незамкнуты, то есть, ловушки для демона нет, – докладывал слуга поспешно, – заклинание произнесено неверно. Семнадцать ошибок!
Он не удержался и поцокал раздвоённым языком, выражая полное пренебрежение к такой породе существ.
–Вот же ж…– я поперхнулся ругательством, что ж я никак не научусь сдерживать эмоции? Демон всё-таки, а веду себя как какой-то человек! – Ладно, вывод?
–Явка необязательна, но, если хотите моего мнения, то забрать его душу будет легче лёгкого. В конце концов, до завершения планового сбора…– тараторил слуга, но я жестом велел ему заткнуться.
Слуга понял и испарился. А я пошёл в людской мир, посмотреть – кто там и что вытворил своим вызовом и кому я понадобился.
И при первом же взгляде самое страшное предположение подтвердилось: дилетантище высшего порядка! Мантия из китайского маркетплейса, свечи совсем не церковные, барбарис засушенный, да и в комнате пыльно…атмосферу, что ль пытался соблюсти?
Я откашлялся. Затем, вобрав в тон свой всё бешенство и силу древней своей природы, спросил:
–Как смеешь ты, смертный, меня беспокоить?!
Смертный от моего явления, как и ожидалось, едва не сделался мёртвым. Вот народ, а! сами вызывают, а когда являешься – валятся без чувств. Моя б воля, я бы вообще перестал на такие вызовы являться, надоело за тысячи лет, но я не Люцифер и не Азазель, которые не являются на зов смертных аж никогда, чего бы эти смертные не говорили – мне иначе душу сложно получить, направление моё давно попало под уплотнение, и теперь я так, перехватываю по сотне душ за век, пока себя оправдываю. Перестану оправдывать – швырнут в Ничто и не вспомнят.
Человечек оказался робче, чем выглядел. Услышав грозу в моём голосе, он окончательно померк и заполз в дальний угол, бешено вращая глазами и тыча в меня пальцем.
–Чего звал? – я вздохнул и поубавил в голосе гнева. В конце концов, этот человечек мне был нужен больше, чем я ему.
–Ты…ты…– человечек не мог исторгнуть из себя ничего более умного, – ты здесь!
–Я-то здесь, – согласился я, – ты сам меня звал. Помнишь? Я – Бакхе, Вакхе, Вакхус и прочее. Ну?!
***
Наверное, где-то в глубине всех страхов человечек был разумен, потому что ему понадобилось ещё минуты три, и он, наконец, зафункционировал. Подполз к пентаграмме, вгляделся в моё тело, сплетённое из чёрного дыма, оглядел кривые рога, заметил недовольный мечливый хвост, и почему-то успокоился.
–Ты Бакхус? – спросил он, поднимаясь, наконец, с колен. Даже в полный рост он был ниже меня, но да ладно, я не переломлюсь и голову слегка склонить.
–Аз есмь.
–И ты явился на мой зов? – в голосе человечка прозвучал восторг. Безумный восторг. Наверное, его долго считали сумасшедшим, пока он заказывал и искал мантию, книгу, мел и свечи.
–Ну…– на самом деле, я явился на неправильный зов, чтобы забрать его душу, но забрать я всегда успею, а вот развлечься хоть как-то от этой рутины может и не всегда, – типа того, да.
–Значит, я твой господин?
Я фыркнул. Ага, как же! У меня уже есть господин! И он не любит конкуренции. Я не видел его ни разу лицом к лицу, но, клянусь всей тьмой, я и не горю желанием. Люди занятно всё усложнили, явив мир господ и рабов. Я думаю, что здесь дело в ангелах – они были созданы Владыкой бесправными слугами, а люди свободными. Оттуда и пошло.
А может и нет. Я не знаю. Я не помню неба. Я помню лишь падение и тьму.
–Круто, – человечку не требовалось моего ответа. Видимо, он давно уже жил в своей реальности, и подстраивал под неё всё, что только мог. – Я верил!
–Ага, поэтому и обалдел от ужаса, – я кивнул, – ну-ну.
Человечек нахмурился:
–Ты как говоришь со мною? Ты видишь, что стоишь в пентаграмме? Она станет тебе ловушкой, и ты не выберешься из нее, если не будешь мне подчиняться!
Его слова имели бы какой-то смысл, если бы эту самую пентаграмму он нарисовал бы правильно, но я, разумеется, и виду не подал, лишь угрюмо кивнул, мол, да-да, всё так.
Человечек остался доволен моим кивком, и даже присмирел, а присмирев, спросил:
–А Бог есть?
Пентаграмма не обязывала меня к правде: неверный рисунок позволял мне делать всё, что я хочу, но я всегда верю в то, что если работа накатывает на тебя проклятой волной, то попробуй поискать в ней хоть какое-нибудь удовольствие, и тогда, быть может, всё пройдёт не так мерзко и тленно.
–Смотря для кого, – отозвался я. – И смотря кого считать богом.
Человечек кивнул, сделав вид, что понял.
–А дьявол?
Дьявол не любит, когда его называют дьяволом. Но это так, служебный секрет. Он вообще не любит, когда его упоминают, а если уж приходится, то либо по титулу, либо мы называем своего господина как «Он» или «САМ» и многозначительно смотрим вниз.
–Ну? – допытывался человечек. – Есть Дьявол?
–Смотря для кого. И смотря кого называть Дьяволом, – отозвался я и возмутился. – Ты зачем меня вызвал, смертный?
–Хочу, чтобы ты исполнил мои желания.
Ну снова классика! Как по учебнику! До сих пор помню: «Базовые столкновения демонической силы со смертными», раздел первый: «наглецы и мечтатели».
–Я могу исполнить только одно желание, – я напомнил правила как можно доброжелательнее. – Разве об этом в твоей книге не сказано?
Ручаюсь, что сказано. Допускаю даже, что где-то там написано про правильное составление пентаграммы. Где-нибудь в самом конце, в указателе важных правил, до которых ни один нетерпеливый чудак не доходит, полагая себя умнее всех.
Человечек покраснел, быстро глянул в сторону книжонки.
–Да, сказано… – в его тоне была неуверенность, но я не стал его стыдить или издеваться над ним. Над блаженными и дураками смеются только мелкие вурдалаки, а я выше их по рангу. И моё поведение должно быть другим.
