(*)
– Что вы…– голос Тома дрогнул, он вспомнил, что Дейгл просил обращаться к нему с дружеской простотой. До дружбы было ещё далеко, но Дейгла это совсем не смущало. Его вообще трудно было смутить. В первый же день, встретив Тома, Дейгл хлопнул его по плечу и спросил:
– Хилланд тебе про меня рассказал?
Том тогда только кивнул. Рассказал, да. Рассказал, что у Дейгла есть дар. Чувствовать, видеть то, что нельзя было объяснить простыми словами и привычному к логике уму. Рассказал, но не до конца убедил. Пробудил любопытство, вернее всего, и даже слегка сбил с толку, смутил, но Том решил, что он выше этого. Если его ставят в пару к этому человеку, значит, так надо. В конце концов, это тоже может быть проверкой на вшивость и преданность Агентству.
Отношения были натянутые. Том ходил за Дейглом, старался не морщиться, когда тот качается, словно пьяный, хватается за дверные косяки, как шумно дышит, выбираясь с места преступления…
Это даже удавалось. Дейгл явно не был смущён недоверием новичка. Он знал – это его судьба, быть всегда тем, кого не понимают и кому не сразу верят. В Агентстве ему тоже верили далеко не все, даже когда ставили эксперименты и подтверждали способности – не верили. Сам Дейгл считал, что это его не должно задевать. Есть вещи, которые человек может не понимать, но это же не означает, что этих вещей нет на свете? Вот он сам, к примеру, не понимает ни слова о ядерных реакторах, но это же не значит, что их нет? Они есть, просто за пределами его сферы внимания и понимания. Если бы ему было нужно он бы, может быть, и разобрался, но оно ему нужно?
Вот и с ним также.
Нет, в юности, страдая от своих видений, Дейгл с радостью подписывался на любые испытания и эксперименты. Его терзали бессонницей, адреналином, снотворным… всё для того, чтобы убедиться – он не сумасшедший и не лжец. Но Дейгл это и сам знал, а вот откуда идут его видения – не предполагал. И за все испытания не стал ближе к разгадке. В конце концов, он устал от людской самонадеянности и решил, что будет приносить пользу.
Сейчас Дейгл относил себя к породе философов. Тех самых, которые равнодушны к смене дней, дат и праздникам, ведь день наступает снова, а потом сойдёт и никакие внутренние бури не повлияют на это.
– Ты, – кашлянул Том, желая сгладить неловкость, – ты знаешь, что нас завтра ждут с первыми данными по делу ноль-ноль-восемь?
Вопрос был нелепым. Конечно, Дейгл знал. Он знал об этом ещё задолго до того, как этот вызов оформился в голове начальства.
– Знаю, – но Дейгл не стал ехидничать. Том не Хилланд, не старина, не его приятель, который и сам привык к его шуткам, и шутил, откровенно говоря, не хуже.
Здесь же пока до шуток было далеко. Дейгл знал – это вопрос привычки. Ещё пару недель и Том будет относиться к нему ещё проще, ещё мягче. Через пару месяцев будет коситься на других и удивляться – как они работают без Дейгла и поддержки в виде чего-то необъяснимого, приходящего видениями, особенной формой чутья, обострённой интуицией?
Привыкнет, сам не заметит! Дейгл видел это в будущем Тома. Видел он, правда, и вариации его судьбы, которые его не устраивали, но они ещё не проступили, не очертились так, чтобы стать безысходностью и были лишь предупреждением, посланным не то в насмешку, не то в остерёг – Дейгл точно не знал.
– И… – Том мялся, не зная, как подобраться к тому, что его волновало. А волновало его вполне объяснимое – дело! Кто подозреваемый?
Дело было поганое. от него тянуло семейностью, и от этого становилось заведомо гадко. Дейгл по своему опыту знал, что никто не способен на худшие поступки от человека к человеку, чем самые близкие люди. Те близкие люди, что знают о счетах и тайнах, что могут от любви и алчности потерять всякое здравомыслие. Он видел это много раз, как и всякий опытный агент, но вс ещё не мог отмыться от чувства гадливости.
Дело, о котором говорил Том, к которому их подключили и по которому требовали первые результаты завтра с утра, было как раз таким – семейным. И сложным. Впрочем, к иному делу Дейгла бы и не подключили.
Началось банально – обнаружено тело женщины. Признаков насильственной смерти нет, но вскрытие показало отравление. Безжалостное, циничное отравление, которое не могло быть случайным – яд попал через пищу и ещё держался в желудке. Выходило, что несчастная страдала и страдала долго. Дейгл знал, что смерть, приходящая через желудок – самая грязная, когда человек выплёвывает сам себя. Здесь было также.
Личность установили быстро. Элла Брамс – женщина ничем не примечательная, без особенного имущества, без долгов и скандалов. Жила тихо и не привлекала к себе никакого внимания. Пожалуй, единственное настоящее внимание ей досталось от криминалистов и агентов, то есть, после смерти.
Элла была вдовой. В жизни ей пришлось тяжело –после гибели мужа в аварии, она осталась с двумя детьми. Их, как самых близких, и взяли в первую очередь в работу.
Никаких обвинений не было представлено. Сначала надо было опросить, понаблюдать, найти доказательства вины – доказать вину всегда сложно и всегда необходимо, даже если это очевидно.
Сын – Генрик – закатил страшный скандал, бушевал и клял, требовал найти настоящих убийц, а им дать оплакать умершую мать.
Это можно было бы счесть отвлечением внимания продолжить разработку, если бы у Генрика не было бы стопроцентного, каменного алиби. Он был в больнице в это время. Более того, никаких подозрительных контактов не имел. Его проверили на два раза, один раз открыто, другой раз тайно и углублённо, чтобы не вызвать раздражения и попытки скрыть что-то, если есть что скрывать. Но ничего не нашли. Не было ни только зацепки, не было даже намёка на зацепку.
Дочь была на второе. Мари Брамс. В отличие от своей матери, что жила тихо, Мари жила буйно и активно искала себе счастья. То, что для счастья надо было постоянно работать и трудиться, ее не устраивало. На Мари висело много долгов за попытку уйти то в один, то в другой бизнес – от салона красоты до пошива одежды, от фотографирования до кондитерского искусства, неизменно прогоревших, стёртых в пыль. Были и бурные, такие же какие-то неудачные романы. Словом, Мари гналась за счастливым билетом, а билет не попадался. Попадались какие-то трудности с налогами и клиентами, рекламой и санитарной инспекцией, женатые и не желающие разводиться мужчины и лишённые щедрости в её, Мари, сторону… словом, жизнь била ключом.
И это давало мотив.
– Имущество, – рассуждал Том, когда его подключили. Вообще-то подключили «их», то есть его и Дейгла, а если быть откровенными до конца, то гораздо больше Дейгла, чем Тома, но Том, как новичок, рассчитывал проявить себя по-настоящему перед коллегами и показать, что он всё-таки лучший выпускник, а не какой-то там зависящий от странноватого напарника приплод. – У Эллы Брамс осталась квартира, машина и счёт. Мари могла решить, что это решение всех её проблем.
Коллеги, которые были и старше, и опытнее и устальше, не отреагировали на рассуждение Тома. Нет, они между собой как-то коротко переглянулись, но не поддержали и не похвалили его разборчивость.
Том решил не обращать внимания на это и продолжил с большим запальчивым вдохновением:
– Мари могла приехать к матери с уговором, вероятно, она надеялась попросить деньги. Может быть даже в долг. Но Элла, наверное, устала от дочери и от того, что деньги уходят на её капризы и неуступчивость, и отказала…
– Это всё прекрасно, – перебила его Солен, изначально поставленная на расследование этого дела, но запросившая помощи Дейгла, – но это было б очевидно. Доказательств нет. Обвинение не построить на пустом подозрении и том, что соседка Эллы за три дня до её смерти видела Мари у дома.
Том сник. Конечно, если бы всё так было легко, они бы не запросили помощи, сами бы надавили на девушку и так бы получили признание. Но признание это не всё, если нет хоть каких-то слабеньких улик. А их нет.
Перерыт на три раза весь дом и Мари, и Эллы. Опрошены соседи. В принципе, дело могло отправиться в ряд безнадёжно-нелепых, затяжных, что идут годами и никак не могут кончиться, задерживая в своей липкой паутине всех – и виноватых, и потенциально виноватых. Но в дело вмешался случай. Кто-то из опрошенных соседей сболтнул что-то своему другу, а тот, ловкий и пронырливый журналист, поспешил воспользоваться случаем.
В сети появились заголовки о бездействии властей, о том, что дело тянется слишком медленно, ехидничали, изголяясь в мастерстве, и комментаторы, вспоминая свои столкновения с властями, когда дело тоже шло медленно или не шло вовсе.
Неприятно, конечно, но такое бывает. Однако, в этот раз заголовок попал на глаза высшему начальству. Таким образом и было сделано внушение и проведена переброска сил, и назначенная поначалу Солен запросила, хоронясь от разборок, помощи Дейгла.
А тут появился Том, решивший всех поразить наивностью суждений! Было с чего прийти в бешенство и раздражение.
Но вступился сам Дейгл:
– Полегче на поворотах, Солен.
Солен засопела, обиженная. Раздраженным остался и Том. Да, за него вступились, но разве он ребёнок? Разве он сам не может за себя постоять?
И вот – назавтра доклад, а Дейгл по этому делу ещё и слова не сказал. Том начал первым, поборов в себе смущение, смешанное с досадой и даже презрением.
– И что ты думаешь? – спросил Том, побеждая себя.
Дейгл видел его борьбу, видел, как страх встаёт над гордыней, а желание самоутвердиться гаснет из-за отсутствия альтернативы. В самом деле, всё проверено на десять раз. И все проверены. Знакомых мало, друзей почти нет, а кто-то, кто имел доступ к её кухне, намешал порошка в десерт!
Дейгл видел волнение Тома, для которого всё это было в новинку и чувствовал, посланное чем-то необъяснимым, смятение, которое было побеждено. В этом был хороший знак. Так Том вырабатывал привычку, без которой не смог бы работать в Агентстве.
Что ж, может быть будущее и правда ещё не было начертано?..
– Ты говорил с кем-то насчёт теорий? – спросил Дейгл. Он знал, что нет. Сам Дейгл, уже успевший понять всю суть случившегося и найти разгадку, передал всё нужное ребятам. Солен уже работала в этом направлении, разыскивала подходящие сведения.
– Нет, – признался Том. Всё это время он не мог заставить себя строить иные версии. В его голове виновата была Мари, он бегал по соседям Эллы и выспрашивал по пятому кругу то, что никак не могло ему помочь. Но та жила тихо, соседи ею не интересовались, а она не интересовалась ими.
– Почему?
Том помолчал. Он не хотел говорить правду. Он помнил, как насмешливо отреагировала Солен на его единственную версию и не хотел признаваться себе в том, что его самого отвращало. Но, вот она великая сила пробуждающейся, ещё незакреплённой, но весьма полезной привычки, быть честным хотя бы к себе! Том ответил не сразу, но ответил:
– Я чувствую себя как недоучка с ними.
Дейгл хмыкнул. Он оценил то, что Том стал честнее к себе и стал привыкать к тому, что Дейгл всё-таки не мошенник и не безумец. Не могут все так носиться с безумцем! А Том видел, что кое-кто в Агентстве всё же смотрит на него с уважением и сомнение ещё жило в нём, борясь со старым, насквозь рациональным и логичным, привычным, но уже уползало куда-то в угол, стыдливо сворачивая кольца.
– Все с чего-то начинают, – ответил Дейгл. – Я помню своё первое дело. Толпа криминалистов, детективов, агенты… и я среди них. И они смотрят на меня как на диковинку, а я чувствую, что у меня уже ладони мокрые от мысли о том, что мне надо их сейчас убедить.
Дейгл покачал головой, вспоминая тот промозглый октябрь, и противную сырость, которая чувствовалась ему ещё больше, видевшему могильную сырость неизвестной, случайно найденной братской могилы посреди леса…
– И как? – Том старался проявить только вежливый интерес, но молодость побеждала осторожность и он проявил искреннее любопытство. – Получилось?
– Ага, – подтвердил Дейгл, – получилось. Но каждый раз, пока говорю, пока убеждаю – ладони так и не высыхают, веришь? Привычка, дружище.
Он засмеялся, Том криво усмехнулся, не понимая, всерьёз Дейгл говорит или всё же шутит? Но Дейгл быстро перестал смеяться. Он знал, что фокус не в том, чтобы убедить. В конце концов, люди весьма поднаторели за долгие века в красноречии. Фокус в том, чтобы жить с тем, что ты убедил. Ты убедил обратить взор на виновника, потому что видел его вину. А это ужасно. Это был близкий к жертве человек. И мотив был безжалостный, чудовищный, от этого и неочевидный. И ты живёшь с этой правотой, живёшь по привычке и надеешься, что ошибка всё же будет. Но тени необъяснимого беспощадны. Они не дают ошибиться, они указывают то, что было и по чьей воле. И с этим тоже надо свыкнуться, превратить мерзкое и отвратительное месиво поступков человекоподобных существ в рутину, в привычку…
– Я не знаю, – сказал Том, – не знаю как найти того, кто это сделал. Вы… ты знаешь кто?
Он был растерян. Первое важное совещание по делу на носу, а у него только одна явно неподтвержденная и слабая версия. Он не верил в Дейгла, но отчаянно полагался на него. Двуликая людская натура!
– Знаю, – признался Дейгл, прикрывая глаза. Он сразу понял, сразу узнал. Это было очевидно, но это нужно было пропустить через себя, чтобы оформилось видение, чтобы пришло из необъяснимого, чтобы отпустила удушливая хватка у самого горла – та хватка, что не даёт вздохнуть, радоваться цветам, звуку, слову, да даже пробуждению. Потому что в свежем утре нет жизни. Есть только серость. Серость и бессмысленность существования, в которой очутилась Элла Брамс.
Что это было? Давно забитое куда-то под кровать чудовище из детства, вылезшее цапнуть за ногу и осознавшее, что человечинка ждёт, когда её не просто цапнут, а утащат под ту кровать? Или тоска по чему-то непонятому, неясному? Или воспоминание о прошлой жизни, в которую Элла верила? Или просто стихийное штормовое решение?..
Нет, не последнее. Шторм не приходит так вдумчиво и страшно. Шторм налетает, бьет и режет, крушит и ломает, но не заставляет руки действовать методично, без дрожи. На это способно только внутреннее чудовище тоски и болезни. У Эллы такое чудовище жило. Дейгл не знал как долго – месяц ли? Год? С детства? У кого-то оно живёт всегда, побеждённое или почти побежденное. У кого-то изгоняется…
Здесь Дейгл не делал ставок. Но ему и не нужно было. На ставки и поиски подтверждения есть Солен.
– Это не было убийством, – сказал Дейгл, открывая глаза. В его взоре ещё плескалась муть той серости, в которой каждое утро жила Элла Брамс. – Это было худшим преступлением. Преступлением против самого себя.
– В каком это смысле? – поперхнулся Том, его голос даже взвился, как и подобает молодости.
– Элла сама себя отравила. Достала яд. Как именно не знаю, но это и не моя задача… приготовила себе последний пирог и намешала. Сама съела. И руки у неё не дрожали.
Дейгл подумал, что может быть Элла пожалела о том, что сделала, например, в тот момент, когда выплевывала кровавые куски себя, задыхалась чернотой, и он мог бы даже узнать об этом, если бы необъяснимое услышало бы его. Но он не хотел, чтобы необъяснимое его услышало. Он не хотел знать – пожалела она или нет, хотя бы потому что с этим тоже надо было смириться, свыкнуться и знать, что помочь ничем нельзя.
– Что вы…– голос Тома дрогнул, он вспомнил, что Дейгл просил обращаться к нему с дружеской простотой. До дружбы было ещё далеко, но Дейгла это совсем не смущало. Его вообще трудно было смутить. В первый же день, встретив Тома, Дейгл хлопнул его по плечу и спросил:
– Хилланд тебе про меня рассказал?
Том тогда только кивнул. Рассказал, да. Рассказал, что у Дейгла есть дар. Чувствовать, видеть то, что нельзя было объяснить простыми словами и привычному к логике уму. Рассказал, но не до конца убедил. Пробудил любопытство, вернее всего, и даже слегка сбил с толку, смутил, но Том решил, что он выше этого. Если его ставят в пару к этому человеку, значит, так надо. В конце концов, это тоже может быть проверкой на вшивость и преданность Агентству.
Отношения были натянутые. Том ходил за Дейглом, старался не морщиться, когда тот качается, словно пьяный, хватается за дверные косяки, как шумно дышит, выбираясь с места преступления…
Это даже удавалось. Дейгл явно не был смущён недоверием новичка. Он знал – это его судьба, быть всегда тем, кого не понимают и кому не сразу верят. В Агентстве ему тоже верили далеко не все, даже когда ставили эксперименты и подтверждали способности – не верили. Сам Дейгл считал, что это его не должно задевать. Есть вещи, которые человек может не понимать, но это же не означает, что этих вещей нет на свете? Вот он сам, к примеру, не понимает ни слова о ядерных реакторах, но это же не значит, что их нет? Они есть, просто за пределами его сферы внимания и понимания. Если бы ему было нужно он бы, может быть, и разобрался, но оно ему нужно?
Вот и с ним также.
Нет, в юности, страдая от своих видений, Дейгл с радостью подписывался на любые испытания и эксперименты. Его терзали бессонницей, адреналином, снотворным… всё для того, чтобы убедиться – он не сумасшедший и не лжец. Но Дейгл это и сам знал, а вот откуда идут его видения – не предполагал. И за все испытания не стал ближе к разгадке. В конце концов, он устал от людской самонадеянности и решил, что будет приносить пользу.
Сейчас Дейгл относил себя к породе философов. Тех самых, которые равнодушны к смене дней, дат и праздникам, ведь день наступает снова, а потом сойдёт и никакие внутренние бури не повлияют на это.
– Ты, – кашлянул Том, желая сгладить неловкость, – ты знаешь, что нас завтра ждут с первыми данными по делу ноль-ноль-восемь?
Вопрос был нелепым. Конечно, Дейгл знал. Он знал об этом ещё задолго до того, как этот вызов оформился в голове начальства.
– Знаю, – но Дейгл не стал ехидничать. Том не Хилланд, не старина, не его приятель, который и сам привык к его шуткам, и шутил, откровенно говоря, не хуже.
Здесь же пока до шуток было далеко. Дейгл знал – это вопрос привычки. Ещё пару недель и Том будет относиться к нему ещё проще, ещё мягче. Через пару месяцев будет коситься на других и удивляться – как они работают без Дейгла и поддержки в виде чего-то необъяснимого, приходящего видениями, особенной формой чутья, обострённой интуицией?
Привыкнет, сам не заметит! Дейгл видел это в будущем Тома. Видел он, правда, и вариации его судьбы, которые его не устраивали, но они ещё не проступили, не очертились так, чтобы стать безысходностью и были лишь предупреждением, посланным не то в насмешку, не то в остерёг – Дейгл точно не знал.
– И… – Том мялся, не зная, как подобраться к тому, что его волновало. А волновало его вполне объяснимое – дело! Кто подозреваемый?
Дело было поганое. от него тянуло семейностью, и от этого становилось заведомо гадко. Дейгл по своему опыту знал, что никто не способен на худшие поступки от человека к человеку, чем самые близкие люди. Те близкие люди, что знают о счетах и тайнах, что могут от любви и алчности потерять всякое здравомыслие. Он видел это много раз, как и всякий опытный агент, но вс ещё не мог отмыться от чувства гадливости.
Дело, о котором говорил Том, к которому их подключили и по которому требовали первые результаты завтра с утра, было как раз таким – семейным. И сложным. Впрочем, к иному делу Дейгла бы и не подключили.
Началось банально – обнаружено тело женщины. Признаков насильственной смерти нет, но вскрытие показало отравление. Безжалостное, циничное отравление, которое не могло быть случайным – яд попал через пищу и ещё держался в желудке. Выходило, что несчастная страдала и страдала долго. Дейгл знал, что смерть, приходящая через желудок – самая грязная, когда человек выплёвывает сам себя. Здесь было также.
Личность установили быстро. Элла Брамс – женщина ничем не примечательная, без особенного имущества, без долгов и скандалов. Жила тихо и не привлекала к себе никакого внимания. Пожалуй, единственное настоящее внимание ей досталось от криминалистов и агентов, то есть, после смерти.
Элла была вдовой. В жизни ей пришлось тяжело –после гибели мужа в аварии, она осталась с двумя детьми. Их, как самых близких, и взяли в первую очередь в работу.
Никаких обвинений не было представлено. Сначала надо было опросить, понаблюдать, найти доказательства вины – доказать вину всегда сложно и всегда необходимо, даже если это очевидно.
Сын – Генрик – закатил страшный скандал, бушевал и клял, требовал найти настоящих убийц, а им дать оплакать умершую мать.
Это можно было бы счесть отвлечением внимания продолжить разработку, если бы у Генрика не было бы стопроцентного, каменного алиби. Он был в больнице в это время. Более того, никаких подозрительных контактов не имел. Его проверили на два раза, один раз открыто, другой раз тайно и углублённо, чтобы не вызвать раздражения и попытки скрыть что-то, если есть что скрывать. Но ничего не нашли. Не было ни только зацепки, не было даже намёка на зацепку.
Дочь была на второе. Мари Брамс. В отличие от своей матери, что жила тихо, Мари жила буйно и активно искала себе счастья. То, что для счастья надо было постоянно работать и трудиться, ее не устраивало. На Мари висело много долгов за попытку уйти то в один, то в другой бизнес – от салона красоты до пошива одежды, от фотографирования до кондитерского искусства, неизменно прогоревших, стёртых в пыль. Были и бурные, такие же какие-то неудачные романы. Словом, Мари гналась за счастливым билетом, а билет не попадался. Попадались какие-то трудности с налогами и клиентами, рекламой и санитарной инспекцией, женатые и не желающие разводиться мужчины и лишённые щедрости в её, Мари, сторону… словом, жизнь била ключом.
И это давало мотив.
– Имущество, – рассуждал Том, когда его подключили. Вообще-то подключили «их», то есть его и Дейгла, а если быть откровенными до конца, то гораздо больше Дейгла, чем Тома, но Том, как новичок, рассчитывал проявить себя по-настоящему перед коллегами и показать, что он всё-таки лучший выпускник, а не какой-то там зависящий от странноватого напарника приплод. – У Эллы Брамс осталась квартира, машина и счёт. Мари могла решить, что это решение всех её проблем.
Коллеги, которые были и старше, и опытнее и устальше, не отреагировали на рассуждение Тома. Нет, они между собой как-то коротко переглянулись, но не поддержали и не похвалили его разборчивость.
Том решил не обращать внимания на это и продолжил с большим запальчивым вдохновением:
– Мари могла приехать к матери с уговором, вероятно, она надеялась попросить деньги. Может быть даже в долг. Но Элла, наверное, устала от дочери и от того, что деньги уходят на её капризы и неуступчивость, и отказала…
– Это всё прекрасно, – перебила его Солен, изначально поставленная на расследование этого дела, но запросившая помощи Дейгла, – но это было б очевидно. Доказательств нет. Обвинение не построить на пустом подозрении и том, что соседка Эллы за три дня до её смерти видела Мари у дома.
Том сник. Конечно, если бы всё так было легко, они бы не запросили помощи, сами бы надавили на девушку и так бы получили признание. Но признание это не всё, если нет хоть каких-то слабеньких улик. А их нет.
Перерыт на три раза весь дом и Мари, и Эллы. Опрошены соседи. В принципе, дело могло отправиться в ряд безнадёжно-нелепых, затяжных, что идут годами и никак не могут кончиться, задерживая в своей липкой паутине всех – и виноватых, и потенциально виноватых. Но в дело вмешался случай. Кто-то из опрошенных соседей сболтнул что-то своему другу, а тот, ловкий и пронырливый журналист, поспешил воспользоваться случаем.
В сети появились заголовки о бездействии властей, о том, что дело тянется слишком медленно, ехидничали, изголяясь в мастерстве, и комментаторы, вспоминая свои столкновения с властями, когда дело тоже шло медленно или не шло вовсе.
Неприятно, конечно, но такое бывает. Однако, в этот раз заголовок попал на глаза высшему начальству. Таким образом и было сделано внушение и проведена переброска сил, и назначенная поначалу Солен запросила, хоронясь от разборок, помощи Дейгла.
А тут появился Том, решивший всех поразить наивностью суждений! Было с чего прийти в бешенство и раздражение.
Но вступился сам Дейгл:
– Полегче на поворотах, Солен.
Солен засопела, обиженная. Раздраженным остался и Том. Да, за него вступились, но разве он ребёнок? Разве он сам не может за себя постоять?
И вот – назавтра доклад, а Дейгл по этому делу ещё и слова не сказал. Том начал первым, поборов в себе смущение, смешанное с досадой и даже презрением.
– И что ты думаешь? – спросил Том, побеждая себя.
Дейгл видел его борьбу, видел, как страх встаёт над гордыней, а желание самоутвердиться гаснет из-за отсутствия альтернативы. В самом деле, всё проверено на десять раз. И все проверены. Знакомых мало, друзей почти нет, а кто-то, кто имел доступ к её кухне, намешал порошка в десерт!
Дейгл видел волнение Тома, для которого всё это было в новинку и чувствовал, посланное чем-то необъяснимым, смятение, которое было побеждено. В этом был хороший знак. Так Том вырабатывал привычку, без которой не смог бы работать в Агентстве.
Что ж, может быть будущее и правда ещё не было начертано?..
– Ты говорил с кем-то насчёт теорий? – спросил Дейгл. Он знал, что нет. Сам Дейгл, уже успевший понять всю суть случившегося и найти разгадку, передал всё нужное ребятам. Солен уже работала в этом направлении, разыскивала подходящие сведения.
– Нет, – признался Том. Всё это время он не мог заставить себя строить иные версии. В его голове виновата была Мари, он бегал по соседям Эллы и выспрашивал по пятому кругу то, что никак не могло ему помочь. Но та жила тихо, соседи ею не интересовались, а она не интересовалась ими.
– Почему?
Том помолчал. Он не хотел говорить правду. Он помнил, как насмешливо отреагировала Солен на его единственную версию и не хотел признаваться себе в том, что его самого отвращало. Но, вот она великая сила пробуждающейся, ещё незакреплённой, но весьма полезной привычки, быть честным хотя бы к себе! Том ответил не сразу, но ответил:
– Я чувствую себя как недоучка с ними.
Дейгл хмыкнул. Он оценил то, что Том стал честнее к себе и стал привыкать к тому, что Дейгл всё-таки не мошенник и не безумец. Не могут все так носиться с безумцем! А Том видел, что кое-кто в Агентстве всё же смотрит на него с уважением и сомнение ещё жило в нём, борясь со старым, насквозь рациональным и логичным, привычным, но уже уползало куда-то в угол, стыдливо сворачивая кольца.
– Все с чего-то начинают, – ответил Дейгл. – Я помню своё первое дело. Толпа криминалистов, детективов, агенты… и я среди них. И они смотрят на меня как на диковинку, а я чувствую, что у меня уже ладони мокрые от мысли о том, что мне надо их сейчас убедить.
Дейгл покачал головой, вспоминая тот промозглый октябрь, и противную сырость, которая чувствовалась ему ещё больше, видевшему могильную сырость неизвестной, случайно найденной братской могилы посреди леса…
– И как? – Том старался проявить только вежливый интерес, но молодость побеждала осторожность и он проявил искреннее любопытство. – Получилось?
– Ага, – подтвердил Дейгл, – получилось. Но каждый раз, пока говорю, пока убеждаю – ладони так и не высыхают, веришь? Привычка, дружище.
Он засмеялся, Том криво усмехнулся, не понимая, всерьёз Дейгл говорит или всё же шутит? Но Дейгл быстро перестал смеяться. Он знал, что фокус не в том, чтобы убедить. В конце концов, люди весьма поднаторели за долгие века в красноречии. Фокус в том, чтобы жить с тем, что ты убедил. Ты убедил обратить взор на виновника, потому что видел его вину. А это ужасно. Это был близкий к жертве человек. И мотив был безжалостный, чудовищный, от этого и неочевидный. И ты живёшь с этой правотой, живёшь по привычке и надеешься, что ошибка всё же будет. Но тени необъяснимого беспощадны. Они не дают ошибиться, они указывают то, что было и по чьей воле. И с этим тоже надо свыкнуться, превратить мерзкое и отвратительное месиво поступков человекоподобных существ в рутину, в привычку…
– Я не знаю, – сказал Том, – не знаю как найти того, кто это сделал. Вы… ты знаешь кто?
Он был растерян. Первое важное совещание по делу на носу, а у него только одна явно неподтвержденная и слабая версия. Он не верил в Дейгла, но отчаянно полагался на него. Двуликая людская натура!
– Знаю, – признался Дейгл, прикрывая глаза. Он сразу понял, сразу узнал. Это было очевидно, но это нужно было пропустить через себя, чтобы оформилось видение, чтобы пришло из необъяснимого, чтобы отпустила удушливая хватка у самого горла – та хватка, что не даёт вздохнуть, радоваться цветам, звуку, слову, да даже пробуждению. Потому что в свежем утре нет жизни. Есть только серость. Серость и бессмысленность существования, в которой очутилась Элла Брамс.
Что это было? Давно забитое куда-то под кровать чудовище из детства, вылезшее цапнуть за ногу и осознавшее, что человечинка ждёт, когда её не просто цапнут, а утащат под ту кровать? Или тоска по чему-то непонятому, неясному? Или воспоминание о прошлой жизни, в которую Элла верила? Или просто стихийное штормовое решение?..
Нет, не последнее. Шторм не приходит так вдумчиво и страшно. Шторм налетает, бьет и режет, крушит и ломает, но не заставляет руки действовать методично, без дрожи. На это способно только внутреннее чудовище тоски и болезни. У Эллы такое чудовище жило. Дейгл не знал как долго – месяц ли? Год? С детства? У кого-то оно живёт всегда, побеждённое или почти побежденное. У кого-то изгоняется…
Здесь Дейгл не делал ставок. Но ему и не нужно было. На ставки и поиски подтверждения есть Солен.
– Это не было убийством, – сказал Дейгл, открывая глаза. В его взоре ещё плескалась муть той серости, в которой каждое утро жила Элла Брамс. – Это было худшим преступлением. Преступлением против самого себя.
– В каком это смысле? – поперхнулся Том, его голос даже взвился, как и подобает молодости.
– Элла сама себя отравила. Достала яд. Как именно не знаю, но это и не моя задача… приготовила себе последний пирог и намешала. Сама съела. И руки у неё не дрожали.
Дейгл подумал, что может быть Элла пожалела о том, что сделала, например, в тот момент, когда выплевывала кровавые куски себя, задыхалась чернотой, и он мог бы даже узнать об этом, если бы необъяснимое услышало бы его. Но он не хотел, чтобы необъяснимое его услышало. Он не хотел знать – пожалела она или нет, хотя бы потому что с этим тоже надо было смириться, свыкнуться и знать, что помочь ничем нельзя.
