Геннадий Иванович шёл по двору школы-интерната для трудных подростков. Обшарпанные носки его стоптанных ботинок были старательно начищены кремом для обуви, на залоснившихся местами брюках были тщательно отглажены стрелки, ворот когда-то белой рубашки торчал из-под покрывшегося катышками джемпера.
Воспитатель шагал неспешно, исподлобья поглядывая на воспитанников.
Витька Сажин – худой веснушчатый парень с утиным носом и верхней губой лежал на низкой, почти вросшей в землю металлической скамейке. Раньше Витька был живым и компанейским пацаном – любил всякого рода, как это сейчас называют, активности. Хоть талантами не блистал, но стенгазеты рисовал, в спортивных мероприятиях участвовал. А прошлой весной в рамках движения «Зелёный город» больше всех деревьев на пустыре высадил, даже интервью у него брали для местного телеканала. Правда, не показали. Потому что Витька в свои четырнадцать двух слов в предложение связать не мог, да к тому же сильно шепелявил.
А вот Аделина, неброская с виду нахальная девица та любого заболтает. Аделина, мля. Не Оля, не Маша… Сериалов что ли её мамашка насмотрелась? Её, кстати, тогда и показали по телеку. Правда, ни одного дерева она не посадила, а весь день ходила сигареты у всех стреляла. А потом курила со своим дружком Пашкой Ястребом. Она и сейчас возле него стоит, наблюдает, как тот на турнике подтягивается. Закончил, и она футболку ему подаёт, чуть заметно улыбается, за мизинец держит, смотрит на него, как баба прям взрослая. Нравится он Аделине, сомнений нет.
А почему бы и нет-то? Паша Ястребов высокий, крепкий, лицо приятное, сложен хорошо, говорит мало, но складно, все задатки лидера имеет. И семья нормальная у него была, обеспеченная. Далеко бы пошёл пацан, но не на ту дорожку свернул, теперь сам чёрт ему не брат. По Паше колония для несовершеннолетних плачет, а он тут, в интернате, головы ещё не совсем пропащим детям пудрит, философию свою бандитскую пропагандирует.
Хотя, где тут не пропащие? Геннадий Иванович остановился и медленно оглядел территорию двора, остановил взгляд на полном ухоженном мальчике с глуповатым лицом. Он стоял на футбольных на воротах, неуклюжа растопырив руки. Алёша Вяткин – новенький, которому уже успели дать прозвище Ватрушка. Он-то вообще непонятно, как сюда угодил. В нормальных заведениях, видимо, мест не было. Всё надеется, что бабушка оклемается, из больницы выйдет и заберёт его назад, в комнату с вязаными салфеточками.
Из дверей учебного корпуса вышла молодая женщина, одетая в строгую юбку ниже колена и белую блузу из плотной ткани. Геннадий Иванович понял, что местный психолог направляется к нему. Общего языка с новой сотрудницей они не нашли. Старая психологиня, должность которой заняла эта соплячка, была матёрая волчица – самое её место было. Детей терпеть не могла, но те её боялись. А эта пигалица с вечной улыбкой на пухлых губах? Ей Витька на одном из сеансов руку карандашом проткнул, а та его защищать стала. Да раньше бы за такое в психушку упекли до скончания века – кому нужны эти беспризорники вонючие, ещё и с садистскими наклонностями. Ну и что ей надо, этой Катерине Никитичне?
– Геннадий Иванович, – женщина доверчиво взяла под руку воспитателя, – бабушка у Алексея умерла.
– Ясно было, – буркнул он, – прабабка она ему.
– Я пока не знаю, как ему сказать, всё же одна она у него, вырастила…
– Вяткин! – не дослушав её, крикнул Геннадий Иванович в сторону футбольного поля. – Подойди к нам!
– Что вы… Зачем? – всплеснула руками Катерина.
– Бабушка у тебя умерла, – мальчик ещё не успел подойти, а воспитатель уже огорошил его новостью.
К чему сантименты? Взрослый он уже парень, соображать должен, что люди смертны, особенно те, кому уже больше восьмидесяти. Да и морально уже готов должен был быть. Видимо, Ватрушка готов не был, губы его задрожали он заплакал, сначала тихонько, а потом, как будто сообразив, что произошло, завыл на весь двор.
Все ребята обратили на него внимание.
– Бабка сдохла, – прокомментировал Ястреб, обращаясь к Аделине.
– Да чтоб вас! Геннадий Иванович! – притопнула ногой Катерина Никитична и присела на корточки перед Алёшей, пытаясь его успокоить.
Ей удалось довольно быстро купировать истерику, и она повела мальчишку к себе в кабинет. В какой-то момент обернулась и с какой-то даже обидой посмотрела на воспитателя, который потерял к событию интерес.
* * *
Рассевшись за длинные столы, ребята обедали. Алёша Вяткин, обычно обладающий отменным аппетитом, к своей порции не притронулся. Геннадий Иванович подошёл к спокойно уплетающему обед Витьке, поставил перед ним пластиковый стаканчик с таблетками. Тот без вопросов опрокинул их себе в рот, запил компотом, открыл рот перед воспитателем, пошевелил языком.
– Слышь, Рыжий, – Пашка толкнул Витьку локтем, – ты бы не жрал эти колёса. Совсем примороженный стал после больнички. Они тебя ими пичкают, чтобы мозги атрофировались.
– Скорей бы они астрофи… – ответил Витька, не смог выговорить трудное слово, – хорошие таблетки.
– Хорошо же они тебе башку прочистили, – вздохнул Ястреб.
– Когда я ем… – зарычал Геннадий Иванович.
– Я глух и нем! – подхватил хор голосов.
Он смотрел на спины сидящих на скамьях мальчишек, слушал, как стучат алюминиевые ложки о тарелки. Вспомнил, как после инцидента в кабинете психолога Витю Сажина увезли чуть ли не в смирительной рубашке к психиатрам, а покалеченная психолог Катька пыталась лицо сохранить. Твердила, что в порядке всё было, и что Сажин – адекватный молодой человек. Что тогда на него нашло, он и сам не помнит, или говорить не хочет. Сидел у психолога, мирно беседовали о планах на будущее, и тут он карандаш тонко оточенный схватил из стаканчика и в лежащую на столе руку Катерины Никитичны воткнул, да так, что карандаш насквозь ладонь проткнул и на столе отметину оставил.
Беседы такие, конечно – дело конфиденциальное, но запись разговора всё же ведётся, да и камера в кабинете стоит. Сейчас вообще много камер понавешали. Ну, это понятно, контингент тут такой – неблагополучный. А Сажин – типичный представитель заведения.
Мать с батей у него колдыряли – этим никого не удивишь, тут каждый второй с такой историей. То, что они, бухие, дом сожгли – тоже не новость. Витька проснулся среди ночи – дымина вокруг, кричащую сестру из кроватки схватил, в окно выскочил. А потом дом пылающий оббежал да собаку с цепи спустил, иначе сгорела бы псина. И притулился на соседской лавочке, на пламя смотрел, сестрёнку укачивал, собачку поглаживал. Младенца какие-то родственники забрали, а Витька не нужен никому стал. Он и до этого нахрен никому нужен не был, сам себе предоставлен. И ведь все знали – и опека, и соседи, что дети грязные, голодные, что Витька в душе пацан глуповатый, но добродушный, у соседей подворовывает, что козу соседскую, на лугу привязанною, тайком доит, чтобы сестру напоить.
Он, пожалуй, один из немногих, кому в интернате нравилось. Тепло, спокойно, сыто, ни забот, ни хлопот. А тут – бац, и карандаш этот с ровного места с криками:
– Вот тебе, новенькая, получай! Только отстань от меня!
И ведь Катька, дура, выхлопотала его назад с лечения вернуть, под свою ответственность. А кто теперь с ним мается и следит, чтобы он терапию свою не прерывал? Остался бы в психушке, сделали бы лоботомию, или как та её, как в старину, сидел бы сейчас Витька довольный в одному ему веданном мире, в окошко бы смотрел, да слюни пускал…
* * *
Алёша Ватрушка спал беспокойно. Плакал, засыпал, просыпался снова. Смотрел по сторонам, в большие окна помещения тускло светила луна. Вокруг стояли койки, на которых спали мальчики. Тишина ночи нарушалась лишь мирным сопением, и Алёша боялся пошевелиться, потому что кровать ему досталась скрипучая, и он не хотел никого будить. Он уже понял и даже отчасти принял, что оставшиеся до совершеннолетия четыре года ему придётся провести здесь. А потом он вернётся в небольшую квартиру, где они жили с бабулей. Ему стало очень стыдно, что когда-то он её стеснялся, и даже ненавидел за то, что у всех есть мамы, папы, а у него только старушка, у которой вечно не хватает денег, которая сама шьёт ему одежду или берёт в церкви всякое старьё. Только когда бабушка стала совсем старенькая и ей сложно стало справляться с хозяйством, Алёша понял, что она для него значит. Если раньше он стремился остаться на ночь у друзей, подольше погулять или задержаться в школе, то теперь он мчался домой. Готовил есть, читал бабушке вслух, отводил её в ванную и сидел перед приоткрытой дверью, готовый отбросить всякий стыд и в любой момент влететь и помочь ей с мытьём.
Но однажды он не уследил. Бабушка упала и сломала шейку бедра. Её увезли в больницу. Алёша ездил туда каждый день, сидел с ней, читал из засаленного молитвослова псалмы, которые она очень любила, и умолял поправиться. А потом его забрали. Пообещали, что как только бабушку выпишут, его вернут домой. В душе Алёша понимал, что этого не случится, но надеялся.
И вот теперь он лежит в казённой постели с опухшими от слёз глазами и вспоминает, как отказался примерять перешитую бабушкой старую дедову рубашку – ребята засмеют!
С одной из коек поднялся мальчик и направился к выходу, Ватрушка отчётливо видел его силуэт – это был Витя Сажин, угрюмый и неразговорчивый. Подумав, что Витя отправился в туалет, Алёша потерял было к нему интерес, но слишком уж долго он не возвращался. Да и звука сливаемой воды не было, а ночью в гулком помещении хорошо слышны любые шорохи.
Всё же скрипнув кроватью, Ватрушка встал нащупал ногами резиновые тапки, но решил, что, шлёпая ими по полу, перебудит всех, пошёл босиком. Витя был в коридоре. В конце его, у двери в туалет, мигала лампочка. Сажин водил рукой по стене, как будто клеил объявление. Даже не объявление, а что-то большое, плакат, может, какой. Стенгазету, может, меняет. Утром все проснутся, а на стене новый выпуск! Присмотревшись, Ватрушка мог поклясться, что стена пустая, но Витины движения были настолько уверенные, что Алёша подошёл ближе и встал у него за спиной. Теперь он увидел, что Витька клеил театральную афишу и, казалось, не замечал, что за его спиной кто-то есть. Закончив, он перешёл чуть дальше, и стал клеить ещё одну. Руки его были пусты, но он как будто набирал невидимым валиком клей, размазывал его по стене, затем разворачивал невидимый же рулон, приклеивал его, разглаживал руками. И на стене появлялась новая афиша. Ватрушка огляделся. Вся стена была увешана плакатами на которых были изображены старомодные картинки со сценой, на которой серая тень управляет несколькими человечками, подвешенными на ниточки.
«Кукольный театр приглашает зрителей. Завораживающее представление, от которого вы не сможете оторвать взгляд!» – гласила афиша.
Ватрушка покрылся потом, ноги его как будто приклеились к холодном полу, он попытался сглотнуть ком в горле, и, позвал тихо:
– Вить!
Сажин не отреагировал, он продолжал клеить афиши. Дойдя до конца коридора, он развернулся и направился в спальню. Двигался как будто механически, но Алёша знал, что Витьке дают успокоительное и списал всё на это. Он решил дождаться его и вместе отправиться в койки, но, когда Витя уже почти поравнялся с ним, единственная лампочка погасла, и Ватрушка, едва сдерживая крик, бросился в спальню, юркнул на своё место, кровать оглушительно скрипнула. Рядом заворочался Паша Ястребов, что-то забормотал, кажется, обещал наподдать нарушителю его сна. Алёша замер, ожидая возвращение Витьки, который как ни в чём не бывало лёг, укрылся одеялом и уснул.
Сам Ватрушка уснул под утро, а проснувшись, не обнаружил в коридоре никаких афиш. Все стены были чистые, не было ни единого намёка на то, что он видел ночью. Витька тоже вёл себя, как обычно: ел, нескладно отвечал, если к нему обращались ребята, старательно выводил уравнения в тетради по математике, не собираясь, впрочем, их решать.
* * *
– Что это за театр? – на прогулке Ватрушка подсел к Сажину.
Витька чрезвычайно оживился, вскочил со скамейки, сверкнул глазами.
– Хочешь его увидеть? – спросил он, расплываясь в улыбке и приближая лицо к лицу Алёши и прикладывая к губам палец, призывая говорить тише.
– Куда делись афиши? – шёпотом спросил Ватрушка.
– Они не для всех, – погрозил пальцем Витя, безумно вертя глазами.
Затем он потёр руки, поманил ближе Ватрушку, задышал ему в ухо:
– Но ты сможешь туда попасть.
– Куда?
– В театр, – как болванчик закивал Сажин и оттянул свою и без того нависающую верхнюю губу. – Хочешь?
Ватрушка испугался ни на шутку, и, чтобы не злить Витю, кивнул.
– Попроси у меня билет, – Сажин схватил его за ворот толстовки.
– Витя, дай мне, пожалуйста, билет, – заплетающимся языком сказал Алёша.
– Ты его получишь, – пообещал Витя.
– Что за билет? – весело спросила невесть откуда появившаяся Аделина, за ней следовал Паша Ястребов.
Сажин посерьёзнел, но быстро приобрёл свой привычно отрешённый вид. Он на секунду задумался, как будто соображая, потом спросил:
– Какой билет?
– Алёшенька билет у тебя просил, – не отставала Аделина.
Витя с сомнением посмотрел на Алёшу, тот пожал плечами, мол, не понимаю, о чём вы все говорите.
– У Витька крыша пробита, – напомнил Ястреб, взял за руку Аделину и потянул за собой.
– Алёша, пойдём с нами, – предложила вдруг Аделина, удержав Пашу на месте.
Ватрушка засомневался.
– Покурим, – без улыбки сказал Паша, поддерживая подругу.
– Что вы к нему прицепились? – Витя сел рядом с Алёшей.
Вид у него был равнодушный, но блеск в глазах выдавал его возбуждение. Ватрушка выглядел растерянно. Паша и Аделина переглянулись.
– Идём? – повторила Аделина, и, не отпуская Пашиной ладони, протянула руку Алёше.
– Не курит он, – сплюнул Витя.
– Не курю, – подтвердил Алёша.
Паша пожал плечами, легонько дёрнул за руку Аделину, та с некоторым сомнением ещё раз посмотрела на Алёшу, ничего не сказала, ушла с Пашей.
– Ты никому не должен об этом говорить, – Витя обращался к Алёше, но смотрел перед собой.
– О чём?
– О театре, – коротко ответил Сажин.
Алёша молчал.
– Понял? – уточнил Витька.
– Угу, – кивнул Ватрушка.
– Ладно, я пошёл. Я сегодня по столовке дежурный.
– Я ещё ни разу не дежурил в столовой, – задумчиво сказал Алёша.
– Не много потерял.
* * *
Закусывая верхнюю губу, Витя старательно выводил что-то в тетради. Раскрашивал цветными карандашами, выделял фломастерами. Потом он откинулся на спинку стула, оценил рисунок, вырвал из тетради листок, а затем подравнял края ножницами. Вечером он долго стоял в туалете у раковины и делал вид, что тщательно чистит зубы. Он поджидал Ватрушку, а Ватрушка, поглядывая на дверь уборной, ждал, пока Сажин покинет помещение. В конце концов он не выдержал – ему очень хотелось по-маленькому. Он вошел в туалет вместе с ещё одним мальчиком и скрылся в кабинке. Быстро сделав свои дела, он вышел и нос к носу столкнулся с Витей.
– Фух! Напугал! – подпрыгнул он от неожиданности.
– Тихо ты! – выдавил Сажин, оглядываясь. – Билет у тебя под подушкой. Сегодня, когда все уснут, приходи к закрытому крылу корпуса.
– Но зачем, если оно закрыто? – пролепетал Алёша вполголоса. – И завалено всяким хламом, недавно туда старые парты стаскали.
Воспитатель шагал неспешно, исподлобья поглядывая на воспитанников.
Витька Сажин – худой веснушчатый парень с утиным носом и верхней губой лежал на низкой, почти вросшей в землю металлической скамейке. Раньше Витька был живым и компанейским пацаном – любил всякого рода, как это сейчас называют, активности. Хоть талантами не блистал, но стенгазеты рисовал, в спортивных мероприятиях участвовал. А прошлой весной в рамках движения «Зелёный город» больше всех деревьев на пустыре высадил, даже интервью у него брали для местного телеканала. Правда, не показали. Потому что Витька в свои четырнадцать двух слов в предложение связать не мог, да к тому же сильно шепелявил.
А вот Аделина, неброская с виду нахальная девица та любого заболтает. Аделина, мля. Не Оля, не Маша… Сериалов что ли её мамашка насмотрелась? Её, кстати, тогда и показали по телеку. Правда, ни одного дерева она не посадила, а весь день ходила сигареты у всех стреляла. А потом курила со своим дружком Пашкой Ястребом. Она и сейчас возле него стоит, наблюдает, как тот на турнике подтягивается. Закончил, и она футболку ему подаёт, чуть заметно улыбается, за мизинец держит, смотрит на него, как баба прям взрослая. Нравится он Аделине, сомнений нет.
А почему бы и нет-то? Паша Ястребов высокий, крепкий, лицо приятное, сложен хорошо, говорит мало, но складно, все задатки лидера имеет. И семья нормальная у него была, обеспеченная. Далеко бы пошёл пацан, но не на ту дорожку свернул, теперь сам чёрт ему не брат. По Паше колония для несовершеннолетних плачет, а он тут, в интернате, головы ещё не совсем пропащим детям пудрит, философию свою бандитскую пропагандирует.
Хотя, где тут не пропащие? Геннадий Иванович остановился и медленно оглядел территорию двора, остановил взгляд на полном ухоженном мальчике с глуповатым лицом. Он стоял на футбольных на воротах, неуклюжа растопырив руки. Алёша Вяткин – новенький, которому уже успели дать прозвище Ватрушка. Он-то вообще непонятно, как сюда угодил. В нормальных заведениях, видимо, мест не было. Всё надеется, что бабушка оклемается, из больницы выйдет и заберёт его назад, в комнату с вязаными салфеточками.
Из дверей учебного корпуса вышла молодая женщина, одетая в строгую юбку ниже колена и белую блузу из плотной ткани. Геннадий Иванович понял, что местный психолог направляется к нему. Общего языка с новой сотрудницей они не нашли. Старая психологиня, должность которой заняла эта соплячка, была матёрая волчица – самое её место было. Детей терпеть не могла, но те её боялись. А эта пигалица с вечной улыбкой на пухлых губах? Ей Витька на одном из сеансов руку карандашом проткнул, а та его защищать стала. Да раньше бы за такое в психушку упекли до скончания века – кому нужны эти беспризорники вонючие, ещё и с садистскими наклонностями. Ну и что ей надо, этой Катерине Никитичне?
– Геннадий Иванович, – женщина доверчиво взяла под руку воспитателя, – бабушка у Алексея умерла.
– Ясно было, – буркнул он, – прабабка она ему.
– Я пока не знаю, как ему сказать, всё же одна она у него, вырастила…
– Вяткин! – не дослушав её, крикнул Геннадий Иванович в сторону футбольного поля. – Подойди к нам!
– Что вы… Зачем? – всплеснула руками Катерина.
– Бабушка у тебя умерла, – мальчик ещё не успел подойти, а воспитатель уже огорошил его новостью.
К чему сантименты? Взрослый он уже парень, соображать должен, что люди смертны, особенно те, кому уже больше восьмидесяти. Да и морально уже готов должен был быть. Видимо, Ватрушка готов не был, губы его задрожали он заплакал, сначала тихонько, а потом, как будто сообразив, что произошло, завыл на весь двор.
Все ребята обратили на него внимание.
– Бабка сдохла, – прокомментировал Ястреб, обращаясь к Аделине.
– Да чтоб вас! Геннадий Иванович! – притопнула ногой Катерина Никитична и присела на корточки перед Алёшей, пытаясь его успокоить.
Ей удалось довольно быстро купировать истерику, и она повела мальчишку к себе в кабинет. В какой-то момент обернулась и с какой-то даже обидой посмотрела на воспитателя, который потерял к событию интерес.
* * *
Рассевшись за длинные столы, ребята обедали. Алёша Вяткин, обычно обладающий отменным аппетитом, к своей порции не притронулся. Геннадий Иванович подошёл к спокойно уплетающему обед Витьке, поставил перед ним пластиковый стаканчик с таблетками. Тот без вопросов опрокинул их себе в рот, запил компотом, открыл рот перед воспитателем, пошевелил языком.
– Слышь, Рыжий, – Пашка толкнул Витьку локтем, – ты бы не жрал эти колёса. Совсем примороженный стал после больнички. Они тебя ими пичкают, чтобы мозги атрофировались.
– Скорей бы они астрофи… – ответил Витька, не смог выговорить трудное слово, – хорошие таблетки.
– Хорошо же они тебе башку прочистили, – вздохнул Ястреб.
– Когда я ем… – зарычал Геннадий Иванович.
– Я глух и нем! – подхватил хор голосов.
Он смотрел на спины сидящих на скамьях мальчишек, слушал, как стучат алюминиевые ложки о тарелки. Вспомнил, как после инцидента в кабинете психолога Витю Сажина увезли чуть ли не в смирительной рубашке к психиатрам, а покалеченная психолог Катька пыталась лицо сохранить. Твердила, что в порядке всё было, и что Сажин – адекватный молодой человек. Что тогда на него нашло, он и сам не помнит, или говорить не хочет. Сидел у психолога, мирно беседовали о планах на будущее, и тут он карандаш тонко оточенный схватил из стаканчика и в лежащую на столе руку Катерины Никитичны воткнул, да так, что карандаш насквозь ладонь проткнул и на столе отметину оставил.
Беседы такие, конечно – дело конфиденциальное, но запись разговора всё же ведётся, да и камера в кабинете стоит. Сейчас вообще много камер понавешали. Ну, это понятно, контингент тут такой – неблагополучный. А Сажин – типичный представитель заведения.
Мать с батей у него колдыряли – этим никого не удивишь, тут каждый второй с такой историей. То, что они, бухие, дом сожгли – тоже не новость. Витька проснулся среди ночи – дымина вокруг, кричащую сестру из кроватки схватил, в окно выскочил. А потом дом пылающий оббежал да собаку с цепи спустил, иначе сгорела бы псина. И притулился на соседской лавочке, на пламя смотрел, сестрёнку укачивал, собачку поглаживал. Младенца какие-то родственники забрали, а Витька не нужен никому стал. Он и до этого нахрен никому нужен не был, сам себе предоставлен. И ведь все знали – и опека, и соседи, что дети грязные, голодные, что Витька в душе пацан глуповатый, но добродушный, у соседей подворовывает, что козу соседскую, на лугу привязанною, тайком доит, чтобы сестру напоить.
Он, пожалуй, один из немногих, кому в интернате нравилось. Тепло, спокойно, сыто, ни забот, ни хлопот. А тут – бац, и карандаш этот с ровного места с криками:
– Вот тебе, новенькая, получай! Только отстань от меня!
И ведь Катька, дура, выхлопотала его назад с лечения вернуть, под свою ответственность. А кто теперь с ним мается и следит, чтобы он терапию свою не прерывал? Остался бы в психушке, сделали бы лоботомию, или как та её, как в старину, сидел бы сейчас Витька довольный в одному ему веданном мире, в окошко бы смотрел, да слюни пускал…
* * *
Алёша Ватрушка спал беспокойно. Плакал, засыпал, просыпался снова. Смотрел по сторонам, в большие окна помещения тускло светила луна. Вокруг стояли койки, на которых спали мальчики. Тишина ночи нарушалась лишь мирным сопением, и Алёша боялся пошевелиться, потому что кровать ему досталась скрипучая, и он не хотел никого будить. Он уже понял и даже отчасти принял, что оставшиеся до совершеннолетия четыре года ему придётся провести здесь. А потом он вернётся в небольшую квартиру, где они жили с бабулей. Ему стало очень стыдно, что когда-то он её стеснялся, и даже ненавидел за то, что у всех есть мамы, папы, а у него только старушка, у которой вечно не хватает денег, которая сама шьёт ему одежду или берёт в церкви всякое старьё. Только когда бабушка стала совсем старенькая и ей сложно стало справляться с хозяйством, Алёша понял, что она для него значит. Если раньше он стремился остаться на ночь у друзей, подольше погулять или задержаться в школе, то теперь он мчался домой. Готовил есть, читал бабушке вслух, отводил её в ванную и сидел перед приоткрытой дверью, готовый отбросить всякий стыд и в любой момент влететь и помочь ей с мытьём.
Но однажды он не уследил. Бабушка упала и сломала шейку бедра. Её увезли в больницу. Алёша ездил туда каждый день, сидел с ней, читал из засаленного молитвослова псалмы, которые она очень любила, и умолял поправиться. А потом его забрали. Пообещали, что как только бабушку выпишут, его вернут домой. В душе Алёша понимал, что этого не случится, но надеялся.
И вот теперь он лежит в казённой постели с опухшими от слёз глазами и вспоминает, как отказался примерять перешитую бабушкой старую дедову рубашку – ребята засмеют!
С одной из коек поднялся мальчик и направился к выходу, Ватрушка отчётливо видел его силуэт – это был Витя Сажин, угрюмый и неразговорчивый. Подумав, что Витя отправился в туалет, Алёша потерял было к нему интерес, но слишком уж долго он не возвращался. Да и звука сливаемой воды не было, а ночью в гулком помещении хорошо слышны любые шорохи.
Всё же скрипнув кроватью, Ватрушка встал нащупал ногами резиновые тапки, но решил, что, шлёпая ими по полу, перебудит всех, пошёл босиком. Витя был в коридоре. В конце его, у двери в туалет, мигала лампочка. Сажин водил рукой по стене, как будто клеил объявление. Даже не объявление, а что-то большое, плакат, может, какой. Стенгазету, может, меняет. Утром все проснутся, а на стене новый выпуск! Присмотревшись, Ватрушка мог поклясться, что стена пустая, но Витины движения были настолько уверенные, что Алёша подошёл ближе и встал у него за спиной. Теперь он увидел, что Витька клеил театральную афишу и, казалось, не замечал, что за его спиной кто-то есть. Закончив, он перешёл чуть дальше, и стал клеить ещё одну. Руки его были пусты, но он как будто набирал невидимым валиком клей, размазывал его по стене, затем разворачивал невидимый же рулон, приклеивал его, разглаживал руками. И на стене появлялась новая афиша. Ватрушка огляделся. Вся стена была увешана плакатами на которых были изображены старомодные картинки со сценой, на которой серая тень управляет несколькими человечками, подвешенными на ниточки.
«Кукольный театр приглашает зрителей. Завораживающее представление, от которого вы не сможете оторвать взгляд!» – гласила афиша.
Ватрушка покрылся потом, ноги его как будто приклеились к холодном полу, он попытался сглотнуть ком в горле, и, позвал тихо:
– Вить!
Сажин не отреагировал, он продолжал клеить афиши. Дойдя до конца коридора, он развернулся и направился в спальню. Двигался как будто механически, но Алёша знал, что Витьке дают успокоительное и списал всё на это. Он решил дождаться его и вместе отправиться в койки, но, когда Витя уже почти поравнялся с ним, единственная лампочка погасла, и Ватрушка, едва сдерживая крик, бросился в спальню, юркнул на своё место, кровать оглушительно скрипнула. Рядом заворочался Паша Ястребов, что-то забормотал, кажется, обещал наподдать нарушителю его сна. Алёша замер, ожидая возвращение Витьки, который как ни в чём не бывало лёг, укрылся одеялом и уснул.
Сам Ватрушка уснул под утро, а проснувшись, не обнаружил в коридоре никаких афиш. Все стены были чистые, не было ни единого намёка на то, что он видел ночью. Витька тоже вёл себя, как обычно: ел, нескладно отвечал, если к нему обращались ребята, старательно выводил уравнения в тетради по математике, не собираясь, впрочем, их решать.
* * *
– Что это за театр? – на прогулке Ватрушка подсел к Сажину.
Витька чрезвычайно оживился, вскочил со скамейки, сверкнул глазами.
– Хочешь его увидеть? – спросил он, расплываясь в улыбке и приближая лицо к лицу Алёши и прикладывая к губам палец, призывая говорить тише.
– Куда делись афиши? – шёпотом спросил Ватрушка.
– Они не для всех, – погрозил пальцем Витя, безумно вертя глазами.
Затем он потёр руки, поманил ближе Ватрушку, задышал ему в ухо:
– Но ты сможешь туда попасть.
– Куда?
– В театр, – как болванчик закивал Сажин и оттянул свою и без того нависающую верхнюю губу. – Хочешь?
Ватрушка испугался ни на шутку, и, чтобы не злить Витю, кивнул.
– Попроси у меня билет, – Сажин схватил его за ворот толстовки.
– Витя, дай мне, пожалуйста, билет, – заплетающимся языком сказал Алёша.
– Ты его получишь, – пообещал Витя.
– Что за билет? – весело спросила невесть откуда появившаяся Аделина, за ней следовал Паша Ястребов.
Сажин посерьёзнел, но быстро приобрёл свой привычно отрешённый вид. Он на секунду задумался, как будто соображая, потом спросил:
– Какой билет?
– Алёшенька билет у тебя просил, – не отставала Аделина.
Витя с сомнением посмотрел на Алёшу, тот пожал плечами, мол, не понимаю, о чём вы все говорите.
– У Витька крыша пробита, – напомнил Ястреб, взял за руку Аделину и потянул за собой.
– Алёша, пойдём с нами, – предложила вдруг Аделина, удержав Пашу на месте.
Ватрушка засомневался.
– Покурим, – без улыбки сказал Паша, поддерживая подругу.
– Что вы к нему прицепились? – Витя сел рядом с Алёшей.
Вид у него был равнодушный, но блеск в глазах выдавал его возбуждение. Ватрушка выглядел растерянно. Паша и Аделина переглянулись.
– Идём? – повторила Аделина, и, не отпуская Пашиной ладони, протянула руку Алёше.
– Не курит он, – сплюнул Витя.
– Не курю, – подтвердил Алёша.
Паша пожал плечами, легонько дёрнул за руку Аделину, та с некоторым сомнением ещё раз посмотрела на Алёшу, ничего не сказала, ушла с Пашей.
– Ты никому не должен об этом говорить, – Витя обращался к Алёше, но смотрел перед собой.
– О чём?
– О театре, – коротко ответил Сажин.
Алёша молчал.
– Понял? – уточнил Витька.
– Угу, – кивнул Ватрушка.
– Ладно, я пошёл. Я сегодня по столовке дежурный.
– Я ещё ни разу не дежурил в столовой, – задумчиво сказал Алёша.
– Не много потерял.
* * *
Закусывая верхнюю губу, Витя старательно выводил что-то в тетради. Раскрашивал цветными карандашами, выделял фломастерами. Потом он откинулся на спинку стула, оценил рисунок, вырвал из тетради листок, а затем подравнял края ножницами. Вечером он долго стоял в туалете у раковины и делал вид, что тщательно чистит зубы. Он поджидал Ватрушку, а Ватрушка, поглядывая на дверь уборной, ждал, пока Сажин покинет помещение. В конце концов он не выдержал – ему очень хотелось по-маленькому. Он вошел в туалет вместе с ещё одним мальчиком и скрылся в кабинке. Быстро сделав свои дела, он вышел и нос к носу столкнулся с Витей.
– Фух! Напугал! – подпрыгнул он от неожиданности.
– Тихо ты! – выдавил Сажин, оглядываясь. – Билет у тебя под подушкой. Сегодня, когда все уснут, приходи к закрытому крылу корпуса.
– Но зачем, если оно закрыто? – пролепетал Алёша вполголоса. – И завалено всяким хламом, недавно туда старые парты стаскали.
