– Не задавай лишних вопросов.
– Так, может, вместе пойдём? – Алёша, впрочем, уже решил, что никуда он не пойдёт ни с Витькой, ни по отдельности.
– Не-а, – Витька дёрнулся, замотал головой.
Под подушкой Алёша действительно обнаружил тетрадный листок в клетку, старательно раскрашенный карандашами, на котором тонким черным фломастером была выведена сегодняшняя дата, и слово «Билет».
* * *
Уснул Алёша быстро, спал крепко, но вдруг проснулся, как будто от тычка в бок. Он был уверен, что его донимает Сажин, поэтому резко сел на кровати, не заботясь, что разбудит кого-то скрипом, готовясь дать тому отпор. Но, оглядевшись по сторонам, он никого не увидел. Витька дрых, закинув за голову руку. Рот его был приоткрыт, выпирающая верхняя губа чуть дёргалась. Алёша снова лёг, залез под одеяло с головой, но его кто-то стянул. Он, судорожно дыша, попытался его натянуть, но он не мог согнуть пальцы, чтобы схватить край одеяла.
– Паша! – крикнул он.
Эхо разнесло его голос. Лежавший рядом Ястребов, спавший обычно чутко, не отреагировал.
– Пашенька! – заплакал Алёша и попытался его разбудить, распихивая. – Ты умер что ли?
Алёша трепал спящего, садил на кровати, кидал на подушку – непонятно, откуда взялись силы, Ястребов пацан не хрупкий. Под воздействием какого-то ужаса, рискуя быть тут же покалеченным, если Паша всё же проснётся, Алёша ударил его по щеке, сначала легонько, потом сильно, с замахом, так, что тишину оглушил шлепок ладони.
– Ребят! – взвизгнул Алёша, когда пощечина не возымела действия.
Все спали. Ватрушка часто задышал, не понимая, что ему делать. Из-под подушки что-то светилось. Алёша откинул её, там всё ещё лежал «Билет». Это он светился сегодняшней датой.
На секунду мелькнула мысль, что Сажин использовал светящиеся в темноте чернила, но цифры начали пульсировать. Было темно, и на больших круглых часах, висевших в спальне, не было видно циферблата, но каким-то шестым чувством Алёша понял, что нужно торопиться – скоро полночь. Он опоздает на представление, он может пропустить «театр». Его обуял дикий интерес, который на мгновение победил страх.
Алёша наскоро оделся и, нарочито громко топая и задевая кровати, пошел к выходу. Тусклый свет наполнял пустынные помещения интерната. Он миновал столовую, где вечно грохотали тарелками, кухню с огромными гнутыми алюминиевыми кастрюлями, спортивный зал с прикрученными на стенах шведскими стенками, турниками, баскетбольными кольцами. Всё было как будто неживое, замершее, незнакомое.
Алёша шёл не останавливаясь, как завороженный, но про себя молился, чтобы на пути ему попался хоть кто-то, остановил его, развеял чары. Он бормотал хорошо известные ему молитвы, все подряд, иногда путал их, смешивал, даже напевал на церковный манер. Ничего не происходило. Бесконечные гулкие коридоры, лампы, кое-где мигающие, а где-то и вовсе погасшие.
Наконец он достиг закрытого крыла, которое давно требовало ремонта, а пока администрация города не выделила на это средства, использовалось как склад. Алёша остановился перед густо выкрашенной белой масляной краской дверью. Она всегда была закрыта на замок, а ключ хранился у завхоза. Может, у кого-то были ещё дубликаты, Алёше об этом было неизвестно. Он толкнул дверь, она не поддалась. Ватрушка облегчённо вздохнул и повернул было назад. Но тут позади него щёлкнул замок, мальчик обернулся и увидел распахнутую дверь.
Перед Алёшей оказался человек в бархатном камзоле бордового цвета с черным воротником, под ним была белоснежная нарядная рубашка, на шее красовался галстук бабочка, а на голове – шляпа. Лицо распорядителя было скрыто во мраке, да и наклонялся он так, что неширокие в общем-то поля шляпы мешали его разглядеть.
Распорядитель чуть поклонился, Алёша, сам того не желая, сделал шаг к нему навстречу. Ладонью вверх мужчина протянул руку в белой перчатке, и Алёша понял, что нужно предъявить пропуск. Что он и сделал – положил в раскрытую руку тетрадный листок, который тут же превратился в настоящий театральный билет. Мужчина оторвал корешок, вернул билет Ватрушке и жестом пригласил его в зрительный зал.
Внутри было всё как в настоящем театре: ряды кресел с красной обивкой, высокая сцена, тяжелые опущенные портьеры с золотой бахромой и кисточками. Свободных мест было примерно половина, остальные кресла были заняты.
В полумраке помещения Алёша не мог хорошо разглядеть зрителей, но они показались ему странными: сидели тихо с прямыми спинами, не двигались, смотрели в одну точку – на сцену. Конферансье неслышно сопровождал Алёшу, и указал ему на пустое кресло посередине зала. Он на мгновение увидел лицо распорядителя, и ему показалось, что вместо глаз у него зияют пустые чёрные дыры. Он хотел было выбежать, но мужчина загородил собой проход и рукой указал на кресло.
Алёша шмыгнул носом, повиновался, полез на место, извиняясь перед зрителями, через которых пробирался. Те ему не отвечали, лишь механически поворачивали головы в его сторону. Это тоже были дети, возрастом, насколько Алёша мог судить, от 10 до 16 лет. Руки их лежали на коленях, и Ватрушка различил безобразные, начавшие гнить раны в центре ладоней.
– Что с вами? – спросил он, нагнувшись к одной девочке, но та лишь широко и страшно растянула в улыбке синие губы.
Глаза её были тусклые, подёрнутые белёсой пеленой, Алёша снова рванулся было к выходу, но девчонка вдруг тяжело поднялась с места и полностью перегородила собой проход. Алёша метнулся в другую сторону и даже успел перескочить через кажущегося неживым паренька, но тот цепко поймал его за руку. Пальцы мальчика были обжигающе холодны, он впивался ими глубоко в кожу и с силой усадил Ватрушку на место.
Сцену осветили прожекторы. Зрители подняли руки и захлопали в ладоши. Хлопали чётко и слаженно, как будто ими кто-то дирижировал. Занавес стал подниматься, и на сцене появились декорации: небольшая комнатка с односпальной аккуратно заправленной лоскутным одеялом кроватью и взбитой перьевой подушкой в белой наволочке. В изножье небольшой стол, на нём – старомодная лампа и стопки церковных книг. Возле стола стоит советский стул с продавленным сидением, на нём – вязанный крючком круглый коврик. В углу висит полка, на ней несколько икон, давно засохшие веточки вербы, мерцает пламенем лампада. Над кроватью несколько портретов в неровных деревянных рамах. Эти снимки Алёше хорошо знакомы – бабушкина мама и погибший ещё в молодости её муж, которому она всю жизнь зачем-то хранила верность.
Комната бабушки была воспроизведена с максимальной точностью. Сверху из темноты появились актёры, их как будто спустили оттуда, и заняли места на сцене. Они были настоящими людьми, подростками, но от рук, ног и головы тянулись крепкие нити, за которые кто-то большой и невидимый, казалось, ими управлял.
Сцена была ярко освещена, и Алёша видел, как нити насквозь пронизывают ладони, а из ран сочится кровь, пропитывает верёвки и капает на пол. Глаза актёров были безумны, но невидимый кукловод руководил ими умело и талантливо.
Одна из кукол вошла в комнату, перекрестилась на красный угол, включила настольную лампу. Уютный желтый свет разлился по сцене, а кукла вдруг превратилась в Алёшину бабушку. Точнее, она была его прабабкой. Она села за стол и стала читать, бубня очередной акафист, а кукла, изображающая самого Алёшу, недовольно захлопнула дверь в комнату, мол, мешает.
Бабушка молилась, пекла пироги, распускала и перевязывала какие-то вещи, Алёша кушал, грубил, просил денег на «погулять с друзьями». Бабушка открывала старый потёртый кошелёк и доставала оттуда монеты, протягивала их внуку, и тот, брезгливо морщась, всё же брал их, понимая, что этих денег ему едва ли хватит на бутылку газировки.
Настоящий Алёша, сидящий в зале, сначала смотрел на сцену, как завороженный, он как будто наблюдал за своей жизнью снаружи. Очень скоро ему стало невыносимо смотреть на это, он всхлипывал, опускал глаза, но затем снова поднимал их.
Вот бабушка, уже совсем старенькая, и Алёша совсем другой – по-хозяйски заботливый. Ставит перед ней переваренную вермишель и разминает подгоревшую покупную котлету. Пытается кормить её, но бабушка ест совсем мало. А потом она смотрит на него и спрашивает, кто он и что ему надо. Ещё несколько сцен следуют одна за одной: женщина ставит на газовую конфорку электрический чайник и включает под ним огонь. Гладит занавеску и забывает горячий утюг прямо на ткани…
Уходя из дома, Алёша запирает её в комнате. Бабушка, плохо соображая, что делает, долбится в дверь, зовёт на помощь, пытается открыть окно. Однажды ей это удаётся, и она, перевешиваясь с подоконника на улицу, просит прохожих вызвать полицию. Возвращавшийся домой Алёша слышит её крики и пытается успокоить, объясняет собравшейся публике, что это его бабушка и она маленько «того». Алёша сильно рискует, ведь бабушка его единственный опекун…
Он скрывает её состояние. Грубо, как умеет, заколачивает окна со старыми деревянными рамами. Плачет, привязывая старушку к батарее. Она сопротивляется, он злится, толкает её, угрожает, что, если она будет кричать, засунет в рот кляп. Затем он обнимает её, гладит по плечу, бормочет, что иначе нельзя, оставляет ей на полу одеяло, подушку, чашку с чаем, бутылку с водой, пару конфет, пряники, бутерброды, её книги.
– Прекратите! – Алёша вскочил с места и закричал. – Я не хочу на это смотреть! Это дурацкий спектакль! И вообще, всё было не так. Я делал это для её пользы!
Остальные зрители одновременно повернули к нему головы, приложили палец к губам и просвистели:
– Тсссс!
– Я любил её! – простонал Алёша, опускаясь на место. – Просто не справлялся. Она страдала деменцией, ей было не помочь, я старался, как мог!
– Тсссс! – звук окутал его со всех сторон, Ватрушка зажал уши руками, скрючился в кресле, уткнулся лицом в колени.
– Я не хотел в интернат! – выдавил он.
Финальная сцена – бабушка поскальзывается на только что вымытом ею же полу, мокро, не отжатой тряпкой. Она падает и кричит от боли. Звуков куклы не издают, представление происходит в тишине, но по выражению лица видно, что она страдает. Алёша выбегает в коридор, пытается её поднять, но встать бабушка не может. Он тащит её на постель, бабушка стонет, как будто просит оставить её в покое, он замечает, что она обмочилась – по штанинам старых синих трико растекается лужа. Он ловит себя на том, что не испытывает ни брезгливости, ни жалости, разве что какую-то досаду, опускает её на мокрый пол, садится рядом и думает.
Если он сейчас вызовет скорую, бабушку увезут в больницу. Помимо травмы (Алёша понимает, что случилось что-то серьёзное), станет ясно, что с головой у неё не всё в порядке.
Размышляет долго, не торопясь, почти не обращает внимание на бабушку, которая пытается куда-то ползти на ходу стягивая с себя мокрые штаны. Он было решает оставить всё так, как есть, но тут же, не давая себе времени, берёт телефон и вызывает медиков.
А потом читает ей псалмы в больнице и кормит с ложки, хоть она уже совсем не узнаёт его.
Артисты встают на поклон, зал взрывается дружными овациями. Зрители хлопают одновременно, ритмично, и Алёша начинает подчиняться этому ритму. Он тоже хлопает, звуки разносятся по залу, аплодисменты заполняют собой всю его голову, мысли теряются, пропадают, ладони пронизывает дикая боль, но Алёша продолжает хлопать даже тогда, когда по предплечьям начинает течь липкая пахнущая железом кровь.
Занавес опускается. Представление окончено.
* * *
– Отсюда постоянно убегают дети, – сказал Геннадий Иванович устало, – сколько я себя помню.
– Вяткин был сильно подавлен, – серьёзно ответила Катерина Никитична. – Возможно, он покончил с собой. Да и не склонен он к побегам, я общалась с ним, и в мыслях у него подобного не было.
– Так они вам свои мысли и открыли, – хмыкнул воспитатель, – держи карман шире.
– Может, я кажусь вам наивной, но, поверьте, я профессионал в своём деле, – с вызовом сказала Катерина Никитична. – Да, опыт работы с подростками у меня небольшой, но я четыре года работала в детских садах, и скажу вам, что наших детей раскусить гораздо проще, чем дошколят.
Геннадий Иванович потупился, не зная, что ответить. С детьми младше десяти лет он дел не имел, и заявление психолога показалось ему абсурдным. Он вздохнул и сказал:
– Вот вы, Катерина Никитична, здесь без году неделя, а уже митингуете за этих бездарей, как за своё единственное дитя.
Затем Геннадий Иванович открыл двери в подвал, включил там свет и пригласил её войти первой.
– Нет! – вскинула она руки, как будто хотела защититься. – Вдруг он там висит!
– Не висит. Убёг он. И не найдётся, пока сам не захочет.
Не мешкая, он вошёл в помещение первым, Катерина Никитична последовала за ним. Не считая старых школьных стульев, рассохшейся скамейки и банки с бычками, в подвале было пусто.
– Они что, тут курят? – она указала на окурки своим тонким пальцем. – Откуда они берут курево?
Геннадий Иванович посмотрел на неё, как на идиотку, поперхнулся, прошёл вглубь подвала, вернулся назад, устремился к выходу.
– И всё же? – она посеменила за ним. – Ответьте про сигареты.
– У большинства из них есть родственники, друзья «на воле», общак в конце концов, – рассудительно ответил Геннадий Иванович.
– И они передают это? – ужаснулась она. – Передачки не проверяются?
– Проверяются, – пожал плечами он.
– Почему не изымаете? – раздула ноздри психолог.
Геннадий Иванович развернулся и резко остановился, Катерина Никитична налетела на него, смутилась, он наклонился к её лицу и спросил:
– А зачем?
– Как это? Курение запрещено! Они дети! Мы за них в ответе.
Воспитатель с какой-то досадой почесал затылок и вдруг доверительно, с улыбкой спросил:
– Ты думаешь, что из них вырастут хорошие люди?
– Конечно! – с жаром ответила та. – От нас зависит в том числе! Наш долг показать, что они нам не безразличны!
– Воспитывать дитё надо, пока оно поперёк лавки лежит, а потом уже смысла нет.
– Как вас с вашей философией взяли сюда работать-то?
– Слушай, Катерина Никитична, – он снова улыбнулся, – ты много знаешь хороших людей?
Она задумалась и ответила:
– Достаточно.
– И многие из них курят?
– Многие, – чуть задумавшись, призналась та, – но они взрослые люди и отдают отчёт своим действиям.
– А, ну тебя! – махнул рукой Геннадий Иванович, открывая дверь подсобного помещения, где хранился инвентарь для уборки. – И тут нет висельника твоего.
– Судя по камерам он не покидал стены здания.
– Там полно мёртвых зон, а в заборе дыр понаделали.
– Он упитанный, ни в одну дыру не пролезет!
Психолог запнулась за швабру, черенок которой задел стоящие на полке моющие средства, одно из них упало, пластиковая ёмкость треснула, оттуда брызнула едко пахнущая хлоркой жидкость. На тёмно-зеленой шерстяной юбке Катерины Никитичны стали появляться белёсые пятна.
– Капец! – по-детски, с обидой, сказала она.
– Мелочи жизни, – в своей обычно манере безразличия прокомментировал воспитатель.
– Вы детей терпеть не можете, курить им разрешаете, искать пропавших не торопитесь, – сжала кулаки Катерина Никитична. – Какого хрена вы вообще тут делаете?
– Так, может, вместе пойдём? – Алёша, впрочем, уже решил, что никуда он не пойдёт ни с Витькой, ни по отдельности.
– Не-а, – Витька дёрнулся, замотал головой.
Под подушкой Алёша действительно обнаружил тетрадный листок в клетку, старательно раскрашенный карандашами, на котором тонким черным фломастером была выведена сегодняшняя дата, и слово «Билет».
* * *
Уснул Алёша быстро, спал крепко, но вдруг проснулся, как будто от тычка в бок. Он был уверен, что его донимает Сажин, поэтому резко сел на кровати, не заботясь, что разбудит кого-то скрипом, готовясь дать тому отпор. Но, оглядевшись по сторонам, он никого не увидел. Витька дрых, закинув за голову руку. Рот его был приоткрыт, выпирающая верхняя губа чуть дёргалась. Алёша снова лёг, залез под одеяло с головой, но его кто-то стянул. Он, судорожно дыша, попытался его натянуть, но он не мог согнуть пальцы, чтобы схватить край одеяла.
– Паша! – крикнул он.
Эхо разнесло его голос. Лежавший рядом Ястребов, спавший обычно чутко, не отреагировал.
– Пашенька! – заплакал Алёша и попытался его разбудить, распихивая. – Ты умер что ли?
Алёша трепал спящего, садил на кровати, кидал на подушку – непонятно, откуда взялись силы, Ястребов пацан не хрупкий. Под воздействием какого-то ужаса, рискуя быть тут же покалеченным, если Паша всё же проснётся, Алёша ударил его по щеке, сначала легонько, потом сильно, с замахом, так, что тишину оглушил шлепок ладони.
– Ребят! – взвизгнул Алёша, когда пощечина не возымела действия.
Все спали. Ватрушка часто задышал, не понимая, что ему делать. Из-под подушки что-то светилось. Алёша откинул её, там всё ещё лежал «Билет». Это он светился сегодняшней датой.
На секунду мелькнула мысль, что Сажин использовал светящиеся в темноте чернила, но цифры начали пульсировать. Было темно, и на больших круглых часах, висевших в спальне, не было видно циферблата, но каким-то шестым чувством Алёша понял, что нужно торопиться – скоро полночь. Он опоздает на представление, он может пропустить «театр». Его обуял дикий интерес, который на мгновение победил страх.
Алёша наскоро оделся и, нарочито громко топая и задевая кровати, пошел к выходу. Тусклый свет наполнял пустынные помещения интерната. Он миновал столовую, где вечно грохотали тарелками, кухню с огромными гнутыми алюминиевыми кастрюлями, спортивный зал с прикрученными на стенах шведскими стенками, турниками, баскетбольными кольцами. Всё было как будто неживое, замершее, незнакомое.
Алёша шёл не останавливаясь, как завороженный, но про себя молился, чтобы на пути ему попался хоть кто-то, остановил его, развеял чары. Он бормотал хорошо известные ему молитвы, все подряд, иногда путал их, смешивал, даже напевал на церковный манер. Ничего не происходило. Бесконечные гулкие коридоры, лампы, кое-где мигающие, а где-то и вовсе погасшие.
Наконец он достиг закрытого крыла, которое давно требовало ремонта, а пока администрация города не выделила на это средства, использовалось как склад. Алёша остановился перед густо выкрашенной белой масляной краской дверью. Она всегда была закрыта на замок, а ключ хранился у завхоза. Может, у кого-то были ещё дубликаты, Алёше об этом было неизвестно. Он толкнул дверь, она не поддалась. Ватрушка облегчённо вздохнул и повернул было назад. Но тут позади него щёлкнул замок, мальчик обернулся и увидел распахнутую дверь.
Перед Алёшей оказался человек в бархатном камзоле бордового цвета с черным воротником, под ним была белоснежная нарядная рубашка, на шее красовался галстук бабочка, а на голове – шляпа. Лицо распорядителя было скрыто во мраке, да и наклонялся он так, что неширокие в общем-то поля шляпы мешали его разглядеть.
Распорядитель чуть поклонился, Алёша, сам того не желая, сделал шаг к нему навстречу. Ладонью вверх мужчина протянул руку в белой перчатке, и Алёша понял, что нужно предъявить пропуск. Что он и сделал – положил в раскрытую руку тетрадный листок, который тут же превратился в настоящий театральный билет. Мужчина оторвал корешок, вернул билет Ватрушке и жестом пригласил его в зрительный зал.
Внутри было всё как в настоящем театре: ряды кресел с красной обивкой, высокая сцена, тяжелые опущенные портьеры с золотой бахромой и кисточками. Свободных мест было примерно половина, остальные кресла были заняты.
В полумраке помещения Алёша не мог хорошо разглядеть зрителей, но они показались ему странными: сидели тихо с прямыми спинами, не двигались, смотрели в одну точку – на сцену. Конферансье неслышно сопровождал Алёшу, и указал ему на пустое кресло посередине зала. Он на мгновение увидел лицо распорядителя, и ему показалось, что вместо глаз у него зияют пустые чёрные дыры. Он хотел было выбежать, но мужчина загородил собой проход и рукой указал на кресло.
Алёша шмыгнул носом, повиновался, полез на место, извиняясь перед зрителями, через которых пробирался. Те ему не отвечали, лишь механически поворачивали головы в его сторону. Это тоже были дети, возрастом, насколько Алёша мог судить, от 10 до 16 лет. Руки их лежали на коленях, и Ватрушка различил безобразные, начавшие гнить раны в центре ладоней.
– Что с вами? – спросил он, нагнувшись к одной девочке, но та лишь широко и страшно растянула в улыбке синие губы.
Глаза её были тусклые, подёрнутые белёсой пеленой, Алёша снова рванулся было к выходу, но девчонка вдруг тяжело поднялась с места и полностью перегородила собой проход. Алёша метнулся в другую сторону и даже успел перескочить через кажущегося неживым паренька, но тот цепко поймал его за руку. Пальцы мальчика были обжигающе холодны, он впивался ими глубоко в кожу и с силой усадил Ватрушку на место.
Сцену осветили прожекторы. Зрители подняли руки и захлопали в ладоши. Хлопали чётко и слаженно, как будто ими кто-то дирижировал. Занавес стал подниматься, и на сцене появились декорации: небольшая комнатка с односпальной аккуратно заправленной лоскутным одеялом кроватью и взбитой перьевой подушкой в белой наволочке. В изножье небольшой стол, на нём – старомодная лампа и стопки церковных книг. Возле стола стоит советский стул с продавленным сидением, на нём – вязанный крючком круглый коврик. В углу висит полка, на ней несколько икон, давно засохшие веточки вербы, мерцает пламенем лампада. Над кроватью несколько портретов в неровных деревянных рамах. Эти снимки Алёше хорошо знакомы – бабушкина мама и погибший ещё в молодости её муж, которому она всю жизнь зачем-то хранила верность.
Комната бабушки была воспроизведена с максимальной точностью. Сверху из темноты появились актёры, их как будто спустили оттуда, и заняли места на сцене. Они были настоящими людьми, подростками, но от рук, ног и головы тянулись крепкие нити, за которые кто-то большой и невидимый, казалось, ими управлял.
Сцена была ярко освещена, и Алёша видел, как нити насквозь пронизывают ладони, а из ран сочится кровь, пропитывает верёвки и капает на пол. Глаза актёров были безумны, но невидимый кукловод руководил ими умело и талантливо.
Одна из кукол вошла в комнату, перекрестилась на красный угол, включила настольную лампу. Уютный желтый свет разлился по сцене, а кукла вдруг превратилась в Алёшину бабушку. Точнее, она была его прабабкой. Она села за стол и стала читать, бубня очередной акафист, а кукла, изображающая самого Алёшу, недовольно захлопнула дверь в комнату, мол, мешает.
Бабушка молилась, пекла пироги, распускала и перевязывала какие-то вещи, Алёша кушал, грубил, просил денег на «погулять с друзьями». Бабушка открывала старый потёртый кошелёк и доставала оттуда монеты, протягивала их внуку, и тот, брезгливо морщась, всё же брал их, понимая, что этих денег ему едва ли хватит на бутылку газировки.
Настоящий Алёша, сидящий в зале, сначала смотрел на сцену, как завороженный, он как будто наблюдал за своей жизнью снаружи. Очень скоро ему стало невыносимо смотреть на это, он всхлипывал, опускал глаза, но затем снова поднимал их.
Вот бабушка, уже совсем старенькая, и Алёша совсем другой – по-хозяйски заботливый. Ставит перед ней переваренную вермишель и разминает подгоревшую покупную котлету. Пытается кормить её, но бабушка ест совсем мало. А потом она смотрит на него и спрашивает, кто он и что ему надо. Ещё несколько сцен следуют одна за одной: женщина ставит на газовую конфорку электрический чайник и включает под ним огонь. Гладит занавеску и забывает горячий утюг прямо на ткани…
Уходя из дома, Алёша запирает её в комнате. Бабушка, плохо соображая, что делает, долбится в дверь, зовёт на помощь, пытается открыть окно. Однажды ей это удаётся, и она, перевешиваясь с подоконника на улицу, просит прохожих вызвать полицию. Возвращавшийся домой Алёша слышит её крики и пытается успокоить, объясняет собравшейся публике, что это его бабушка и она маленько «того». Алёша сильно рискует, ведь бабушка его единственный опекун…
Он скрывает её состояние. Грубо, как умеет, заколачивает окна со старыми деревянными рамами. Плачет, привязывая старушку к батарее. Она сопротивляется, он злится, толкает её, угрожает, что, если она будет кричать, засунет в рот кляп. Затем он обнимает её, гладит по плечу, бормочет, что иначе нельзя, оставляет ей на полу одеяло, подушку, чашку с чаем, бутылку с водой, пару конфет, пряники, бутерброды, её книги.
– Прекратите! – Алёша вскочил с места и закричал. – Я не хочу на это смотреть! Это дурацкий спектакль! И вообще, всё было не так. Я делал это для её пользы!
Остальные зрители одновременно повернули к нему головы, приложили палец к губам и просвистели:
– Тсссс!
– Я любил её! – простонал Алёша, опускаясь на место. – Просто не справлялся. Она страдала деменцией, ей было не помочь, я старался, как мог!
– Тсссс! – звук окутал его со всех сторон, Ватрушка зажал уши руками, скрючился в кресле, уткнулся лицом в колени.
– Я не хотел в интернат! – выдавил он.
Финальная сцена – бабушка поскальзывается на только что вымытом ею же полу, мокро, не отжатой тряпкой. Она падает и кричит от боли. Звуков куклы не издают, представление происходит в тишине, но по выражению лица видно, что она страдает. Алёша выбегает в коридор, пытается её поднять, но встать бабушка не может. Он тащит её на постель, бабушка стонет, как будто просит оставить её в покое, он замечает, что она обмочилась – по штанинам старых синих трико растекается лужа. Он ловит себя на том, что не испытывает ни брезгливости, ни жалости, разве что какую-то досаду, опускает её на мокрый пол, садится рядом и думает.
Если он сейчас вызовет скорую, бабушку увезут в больницу. Помимо травмы (Алёша понимает, что случилось что-то серьёзное), станет ясно, что с головой у неё не всё в порядке.
Размышляет долго, не торопясь, почти не обращает внимание на бабушку, которая пытается куда-то ползти на ходу стягивая с себя мокрые штаны. Он было решает оставить всё так, как есть, но тут же, не давая себе времени, берёт телефон и вызывает медиков.
А потом читает ей псалмы в больнице и кормит с ложки, хоть она уже совсем не узнаёт его.
Артисты встают на поклон, зал взрывается дружными овациями. Зрители хлопают одновременно, ритмично, и Алёша начинает подчиняться этому ритму. Он тоже хлопает, звуки разносятся по залу, аплодисменты заполняют собой всю его голову, мысли теряются, пропадают, ладони пронизывает дикая боль, но Алёша продолжает хлопать даже тогда, когда по предплечьям начинает течь липкая пахнущая железом кровь.
Занавес опускается. Представление окончено.
* * *
– Отсюда постоянно убегают дети, – сказал Геннадий Иванович устало, – сколько я себя помню.
– Вяткин был сильно подавлен, – серьёзно ответила Катерина Никитична. – Возможно, он покончил с собой. Да и не склонен он к побегам, я общалась с ним, и в мыслях у него подобного не было.
– Так они вам свои мысли и открыли, – хмыкнул воспитатель, – держи карман шире.
– Может, я кажусь вам наивной, но, поверьте, я профессионал в своём деле, – с вызовом сказала Катерина Никитична. – Да, опыт работы с подростками у меня небольшой, но я четыре года работала в детских садах, и скажу вам, что наших детей раскусить гораздо проще, чем дошколят.
Геннадий Иванович потупился, не зная, что ответить. С детьми младше десяти лет он дел не имел, и заявление психолога показалось ему абсурдным. Он вздохнул и сказал:
– Вот вы, Катерина Никитична, здесь без году неделя, а уже митингуете за этих бездарей, как за своё единственное дитя.
Затем Геннадий Иванович открыл двери в подвал, включил там свет и пригласил её войти первой.
– Нет! – вскинула она руки, как будто хотела защититься. – Вдруг он там висит!
– Не висит. Убёг он. И не найдётся, пока сам не захочет.
Не мешкая, он вошёл в помещение первым, Катерина Никитична последовала за ним. Не считая старых школьных стульев, рассохшейся скамейки и банки с бычками, в подвале было пусто.
– Они что, тут курят? – она указала на окурки своим тонким пальцем. – Откуда они берут курево?
Геннадий Иванович посмотрел на неё, как на идиотку, поперхнулся, прошёл вглубь подвала, вернулся назад, устремился к выходу.
– И всё же? – она посеменила за ним. – Ответьте про сигареты.
– У большинства из них есть родственники, друзья «на воле», общак в конце концов, – рассудительно ответил Геннадий Иванович.
– И они передают это? – ужаснулась она. – Передачки не проверяются?
– Проверяются, – пожал плечами он.
– Почему не изымаете? – раздула ноздри психолог.
Геннадий Иванович развернулся и резко остановился, Катерина Никитична налетела на него, смутилась, он наклонился к её лицу и спросил:
– А зачем?
– Как это? Курение запрещено! Они дети! Мы за них в ответе.
Воспитатель с какой-то досадой почесал затылок и вдруг доверительно, с улыбкой спросил:
– Ты думаешь, что из них вырастут хорошие люди?
– Конечно! – с жаром ответила та. – От нас зависит в том числе! Наш долг показать, что они нам не безразличны!
– Воспитывать дитё надо, пока оно поперёк лавки лежит, а потом уже смысла нет.
– Как вас с вашей философией взяли сюда работать-то?
– Слушай, Катерина Никитична, – он снова улыбнулся, – ты много знаешь хороших людей?
Она задумалась и ответила:
– Достаточно.
– И многие из них курят?
– Многие, – чуть задумавшись, призналась та, – но они взрослые люди и отдают отчёт своим действиям.
– А, ну тебя! – махнул рукой Геннадий Иванович, открывая дверь подсобного помещения, где хранился инвентарь для уборки. – И тут нет висельника твоего.
– Судя по камерам он не покидал стены здания.
– Там полно мёртвых зон, а в заборе дыр понаделали.
– Он упитанный, ни в одну дыру не пролезет!
Психолог запнулась за швабру, черенок которой задел стоящие на полке моющие средства, одно из них упало, пластиковая ёмкость треснула, оттуда брызнула едко пахнущая хлоркой жидкость. На тёмно-зеленой шерстяной юбке Катерины Никитичны стали появляться белёсые пятна.
– Капец! – по-детски, с обидой, сказала она.
– Мелочи жизни, – в своей обычно манере безразличия прокомментировал воспитатель.
– Вы детей терпеть не можете, курить им разрешаете, искать пропавших не торопитесь, – сжала кулаки Катерина Никитична. – Какого хрена вы вообще тут делаете?
