***
Эсфирь жила в доме Галвина, в комнате, которую до того, как переехал к Ванде, занимал старый вождь. Эсфирь была необщительной и не проявляла особого рвения к хозяйственным делам. Большую часть времени она проводила у себя, сочиняя баллады и романсы. Если Галвина не было дома, она и трапезничала у себя, на том же столе, где были разложены исписанные не слишком ровным почерком листы бумаги. Бывало, что на них оставались жирные пятна или кляксы от пролитого чая, но Эсфирь не обращала на этого особого внимания. Она не была неряшливой, но долгое время ведя кочевую жизнь, не считала обустройство быта настолько важным, насколько таковым считала его хозяйка дома, мать Галвина. Она часто вменяла девушке то, что та копит посуду на своём столе, не утруждаясь хотя бы вернуть её в кухню или сетовала, что давно пора помыть полы или собрать по углам паутину. Зачастую женщина появлялась в комнате тогда, когда Эсфирь с головой накрывали волны вдохновения, и появление хозяйки дома с глупыми, как казалось девушке, претензиями, вызывало разве что досаду. Впрочем, потом она испытывала легкое чувство вины, пару раз даже проявила инициативу и разобрала по местам чистую посуду после ужина. Впрочем, и за это благое деяние Эсфирь выслушала несколько замечаний о том, то она сделала не так. Тогда она совсем перестала предлагать свою помощь.
Она старалась избегать общения с родными Галвина, и это немного обижало Занга и его жену, они считали её немого странной, но всё же в этом доме её привечали. Родители желали счастья сыну, а Эсфирь была первая, на кого он обратил внимание после смерти Айны. Нельзя сказать, что Галвин был слишком увлечён ею, она была ему симпатична, но дальше лёгкого общения и долгих совместных прогулок дело не шло, молодые люди не торопили события, пустив всё на самотёк.
Однажды Галвин вошёл в комнату родителей по какому-то делу, и заметил, что мать, после смерти младшего брата резко постаревшая, перебирает какие-то детские вещи. Она рассматривала малюсенькие носочки и чепчики, обрамлённые вязаным тонким крючком кружевом, а затем небрежно кидала их в грязный мешок из под овощей. Заметив стоящего в дверях Галвина, она сказала ему, не пряча свои слёзы:
- Я готовила всё это для вашего с Айной малыша, когда узнала о том, что она ждёт ребёнка. Я делала это с радостным ожиданием, вкладывая свою душу в каждую вещь. Потом я хранила их для будущих детей Кейла. Сейчас надежды на то, что эти вещи пригодятся, больше не осталось.
Мать, больше ничего не рассматривая, запихала вещи в мешок и протянула сыну со словами:
- Сожги это, сынок, не хочу рвать себе сердце.
Галвин молча взял протянутый ему мешок и вышел из комнаты матери. Оттащив его в сарай и закинув в тёмный угол сеновала, он, ни с кем не советуясь и долго не размышляя, отправился к Эсфирь и позвал её замуж. Он не подготовил ни кольца, ни пламенной речи. И где-то глубоко в душе он ждал отказа. Но она сразу ответила ему согласием. И, хоть свадьба была отложена из-за траура, Эсфирь почти сразу переселилась в комнату Галвина.
***
Всем была хороша таверна «Дай леща», а её хозяйка была поистине легендой заведения. Только последнее время за барной стойкой всё чаще оказывались внучки хозяйки. Ванда же всё реже выходила в зал таверны по вечерам. После долгих лет самоотдачи, она начала уставать от шума, веселья и разговоров посетителей, в которые её непременно втягивали. Она считала своим долгом развлекать гостей заведения, и если пришедший хотел поговорить, она всегда поддерживала его в этом невинном желании. Женщина эрудированная, умная и эмпатичная, она находила подход ко всем, и до недавнего времени использовала это качество по полной программе. Но теперь ей хотелось покоя, семейных вечеров, молчаливых объятий родных. Поэтому дела свои она потихоньку начала передавать внучкам, которые проявляли к этим делам неподдельный интерес.
Одна из них, младшая, была почти полной копией бабки, быстро соображала, хорошо считала, ориентировалась в ценах на продовольствие, умела отличить качественный алкоголь от разбавленного, и в целом была барышней хваткой, аккуратной и хозяйственной. Как и Ванда, она была остра на язык, но терпеть не могла пьяных разговоров и редко проявляла сочувствие к историям, рассказанными посетителями, даже когда того требовал случай. Иногда, глядя, как внучка чихвостит очередного выпивоху, сетовавшего на свою несчастную судьбу, которая подсунула ему сварливую каргу вместо любящей супруги и ленивых дармоедов вместо послушных милых детишек, Ванда восхищалась ею, и не сомневалась, что внучка – идеальная замена ей на столь важном посту. В том, что любимое её детище – таверна, и дальше будет процветать, даже без её участия, Ванда не сомневалась. Всему когда-то приходит конец, но конец – лишь начало чего-то нового.
Пьяный Юкас сидел за столом таверны и требовал, чтобы ему налили ещё выпивки. Внучка Ванды, работающая в это время за стойкой, раз за разом подавала ему то крепкий чай, то ягодный морс в стакане, выдавая это за алкоголь. Юкас залпом опустошал стакан и требовал ещё, не замечая, что он пьёт. Влив с себя очередную «невинную» порцию, он вдруг заподозрил девушку в обмане и громко уличил её в этом, потребовав принести ему закупоренную бутылку и открыть при нём. Митинговал он довольно грубо, обращая на себя внимание других посетителей.
Будь на его месте кто-то другой, пожалуй, любой другой: сосед, отец, дед, сводный брат, не важно, девушка бы выгнала его взашей, но Юкасу она грубить не хотела. Их связывало нечто особенное.
Когда Юкас только попал к ним в город, бабушка ночами просиживала возле его кровати, возвращая тогда ещё юношу к жизни. После того, как он оказался под покровительством трактирщицы, он долго был в забытьи, и там, в состоянии между жизнью и смертью, постоянно звал какую-то Уну. Ещё он звал Джуту, маму, ещё кого-то, но чаще всего звучало имя Уна. Девочка, которой тогда едва исполнилось девять, гадала, кто же это такая, спрашивала у бабушки, но бабушка не знала ответ. Наверное, проницательная Ванда догадывалась, что голова молодого мужчины занята девушкой, но в тот момент ей было совсем не до этого.
- Может, это его медведица? – предположила девочка однажды.
- Может быть, – удивилась догадливости своей внучки Ванда, и они вдвоём не замедлили это проверить, когда принесли медведице пищу.
- Уна? – окликнула Ванда животное.
Медведица заинтересовалась, но, посмотрев по сторонам, убедилась, что Уны в сарае нет, и успокоилась. Ванда покачала головой, мол, нет, не она.
- Может, Джута? – предположила девочка.
Медведица откликнулась, встала и подставила голову под руку ребёнку.
- Она Джута, - улыбнулась Ванда внучке и сказала, обращаясь к животному:
- Я его вытащу, твоего человека, красотка.
Джута посмотрела на Ванду, чуть наклонив голову – она поняла и была благодарна.
Пьяный Юкас сидел за столом таверны и требовал, чтобы ему налили ещё выпивки. Внучка Ванды, работающая в это время за стойкой, раз за разом подавала ему то крепкий чай, то ягодный морс в стакане, выдавая это за алкоголь. Юкас залпом опустошал стакан и требовал ещё, не замечая, что он пьёт. Влив с себя очередную «невинную» порцию, он вдруг заподозрил девушку в обмане и громко уличил её в этом, потребовав принести ему закупоренную бутылку и открыть при нём. Митинговал он довольно грубо, обращая на себя внимание других посетителей.
Будь на его месте кто-то другой, пожалуй, любой другой: сосед, отец, дед, сводный брат, не важно, девушка бы выгнала его взашей, но Юкасу она грубить не хотела. Их связывало нечто особенное.
Когда Юкас только попал к ним в город, бабушка ночами просиживала возле его кровати, возвращая тогда ещё юношу к жизни. После того, как он оказался под покровительством трактирщицы, он долго был в забытьи, и там, в состоянии между жизнью и смертью, постоянно звал какую-то Уну. Ещё он звал Джуту, маму, ещё кого-то, но чаще всего звучало имя Уна. Девочка, которой тогда едва исполнилось девять, гадала, кто же это такая, спрашивала у бабушки, но бабушка не знала ответ. Наверное, проницательная Ванда догадывалась, что голова молодого мужчины занята девушкой, но в тот момент ей было совсем не до этого.
- Может, это его медведица? – предположила девочка однажды.
- Может быть, – удивилась догадливости своей внучки Ванда, и они вдвоём не замедлили это проверить, когда принесли медведице пищу.
- Уна? – окликнула Ванда животное.
Медведица заинтересовалась, но, посмотрев по сторонам, убедилась, что Уны в сарае нет, и успокоилась. Ванда покачала головой, мол, нет, не она.
- Может, Джута? – предположила девочка.
Медведица откликнулась, встала и подставила голову под руку ребёнку.
- Она Джута, - улыбнулась Ванда внучке и сказала, обращаясь к животному:
- Я его вытащу, твоего человека, красотка.
Джута посмотрела на Ванду, чуть наклонив голову – она поняла и была благодарна.
Понемногу Юкасу становилось лучше, и вскоре он совсем перестал разговаривать во сне. Но ребёнку никак не давал покоя вопрос, кто же такая Уна. Как и бабушка, девочка догадывалась, что это его любимая, но ей хотелось найти тому подтверждение. Когда опасность миновала, и Юкас, наконец, пришёл в себя, бабушка заметно повеселела и стала подольше оставлять его без присмотра. В один из таких моментов девочка пробралась в комнату, где он лежал. Ей не запрещали туда входить, но она сама не хотела – уж слишком страшный был этот обгоревший парень. Но прошло уже достаточно времени, и она привыкла к его увечьям.
Юкас лежал на подушке с белой наволочкой, она беззвучно вошла в комнату, посмотрела на его лицо, покрытое потрескавшимися коростами – к тому времени он уже не нуждался в повязках, с детским интересом и сочувствием спросила его:
- Тебе очень больно?
Он улыбнулся, корка на ране в уголке рта треснула, выступило немного крови, он поморщился от боли, но отрицательно помотал головой. Мол, нет, не очень.
- А кого ты звал? – спросил ребёнок, вставая на цыпочки и осторожно собирая капельку крови тряпицей.
- Разве я кого-то звал? – отозвался он, поворачиваясь так, чтобы ей было удобнее ухаживать за ним.
Он не хотел ни с кем разговаривать, но эта бесхитростность девчонки, её забота, любопытство вызвали в Юкасе желание ответить.
- Ты звал Джуту, с ней всё хорошо, можешь за неё не беспокоиться. Она у тебя очень умная, мы любим её. Бабушка говорит, что это самая прекрасная медведица, которую она только встречала. Она даже целует её в нос, когда думает, что никто не видит.
- И много медведей встречала твоя бабушка? – спросил он.
- Думаю, что не мало. Но целовала только одного – Джуту.
Юкас снова улыбнулся, девочка вновь промокнула кровь на его лице.
- Ну вот, ты сама и ответила на свой вопрос. Я звал свою медведицу, но совсем мне помню этого. Прости, если беспокоил тебя воплями.
- Ты говорил очень тихо и никому не мешал. А ещё ты звал Уну. Кто она?
Юкас по-прежнему улыбался, он не хотел огорчать девочку отказом отвечать, поманил её к себе, она торопливо нагнулась, убирая за ухо прядь выпавших из косы волос, он заговорщицки шепнул ей в ухо:
- Моя невеста. Но не рассказывай никому, пусть это останется между нами.
Девочка оживилась, ответ Юкаса оправдал все её надежды. Она стала задавать ему множество вопросов, чтобы нарисовать себе образ его чудесной невесты. Он отвечал ей, она спрашивала снова. Оказывается, у него, изуродованного незнакомца, есть большая дружная семья и любимая девушка, которая отвечает ему взаимностью!
Ванда, шедшая к своему подопечному в комнату, притормозила у входа, услышав довольно весёлый голос всегда молчаливого юноши, хихиканье внучки, постояла недолго, прислушиваясь, и не стала входить, дав им наговориться. Она поощряла его разговоры с девочкой, с ней он всегда был приветлив и весел, тогда, как в остальное время – угрюм и молчалив.
Юкас рассказывал ребёнку про их с Уной любовь, про её совсем старенькую бабушку, про упрямого ослика и, совсем немного - про их поцелуи, просто это была любимая тема подрастающей девочки. Может, Юкас так откровенничал, не воспринимая всерьёз ребенка, а, может, хотел пережить всё своё счастье заново, чтобы стало легче.
Однажды, когда он уже окреп, вышел на улицу и первый раз забрался на спину Джуте, девочка, следующая за ним хвостиком, сказала ему:
- Теперь ты можешь поехать за Уной и привезти её к нам. Хотя бы ненадолго, погостить. Я мечтаю с ней познакомиться! – она чуть ли не захлопала в ладоши от предвкушения встречи с той, о которой так много слышала.
- Но ведь она же умерла, - грустно усмехнулся Юкас.
- Как умерла? – не поняла девочка.
До сих пор он рассказывал о ней, как о вполне живой.
- Разве я не сказал тебе?
- Нет! Не сказал, – тихо сказала она, и из глаз её брызнули слёзы.
До этого момента она особо не задавалась вопросом, что с ним случилось за несколько дней до того, как он попал в их город. Он – воин, значит, пострадал в бою – думала она. Новость о том, что всё это время она слушала рассказ про девушку, которой уже нет в живых, была, пожалуй, самым большим разочарованием в жизни девочки. Она даже не хотела знать причину её гибели.
- Зачем же ты тогда её звал? – спросила она.
- Чтобы она забрала меня с собой, наверное, - пожал плечами он. – Я не помню, что происходило, я же был в отключке.
С тех пор они почти перестали общаться, но история, которую Юкас рассказал ей как добрую сказку, честно и без прикрас, но с юмором и нежностью, опустив последний эпизод, очень повлияла на неё. Взрослея и получая знаки внимания от молодых людей, она думала о том, как бы повела себя Уна на её месте, и похож ли этот воздыхатель на тогдашнего Юкаса. Она упоминала Уну в своих молитвах и просила Господа позаботиться о ней на небесах. Когда девушка вышла замуж и забеременела, а бабушка поставила её большому животу диагноз «Снова девка!», решила, что назовет дочку Уной. Так она и поступила.
Поэтому сейчас, глядя на то, как Юкас шатается, пытаясь усидеть на стуле, и вытирает тыльной стороной ладони свисающие с подбородка слюни, ей было жаль его. Она подошла и бережно вытерла ему лицо полотенцем, которым до этого протирала стаканы. Для неё подобное поведение Юкаса было привычно, но каждый раз, когда она видела его в таком состоянии, она пыталась оправдать его. Сейчас, когда уже несколько месяцев прошло с тех пор, как Тея оставила его, а Галвин увёл его новую женщину, Юкас совсем потерял ориентиры, и часто напивался до свинского состояния. Но обычно бабушка находила нужные слова, чтобы убедить его отправиться домой. У девушки же на языке вертелось лишь банальное:
«Что бы сказала Уна, взглянув на то, во что ты превратился?!»
Но это не произвело бы на Юкаса никакого впечатления. Какая разница, что сказала бы та, которая больше пятнадцати лет мертва?
- Сходи за Лоттой, - сказала Ванда внучке, подсаживаясь к Юкасу. – Она умеет с ним справляться.
Девушка вышла, а Ванда обняла Юкаса и прижала его голову к своей груди, гладя по той половине головы, на которой были волосы:
- Ну, милый мой, зачем ты снова так наклюкался? Никакого удовольствия же.
Он посмотрел на женщину затуманенным взглядом и всем весом упал на неё, расслабляясь и чувствуя себя в полной безопасности.
