Глава 1
– Ох, Валя, пропал Селезневский дом, – со вздохом сказала моя соседка Зоя Марковна, входя ко мне в квартиру с коробочкой печенья.
Мы обе подняли головы и посмотрели на потолок. Тот вел себя не совсем сообразно потолкам в обычных домах. Люстра покачивались, и моя кошка Дуся с азартом следила с компьютерного стола за ожившими хрустальными висюльками. Грохотала музыка. Время от времени слышались звуки, словно кто-то бросал на пол что-то тяжелое. Бух-бах. Бум-бум-бум… А я-то думала, у нас звукоизоляция, как в бункере. Очевидно, ошибалась.
– Что там у них сегодня? – пробормотала Зоя. – Концерт? Дискотека?
– Понятия не имею, – вздохнула я. – Стучала, колотила – не открыли. Еще и обругали… матерно, через дверь. Женский голос такой… кажется. Цитировать не буду. Не для наших с тобой нежных девичьих ушей.
– А, ты ж не знаешь ничего. Пока ты в санатории была, въехали… эти. Марьи Петровны племянница и ее ухажер, – сообщила с грустью соседка. – Не муж, точно скажу. Вера Семеновна из соседнего подъезда с Марьей Петровной дружила и все о них знает. Померла Марья Петровна, а квартира досталась… этой. Уходит старое поколение, а приходят… бочки с жиром.
Теперь я поняла, кого рано утром видела из окна кухни. Ночью выпал снег, и каждый звук разносился в морозном воздухе с особенной чёткостью.
Я услышала забористый мат и выглянула в окно: двор укрыло пушистым одеялом, фонари светили ярко. Низенькая, но очень полная особа в малиновом пуховике тащила за собой девочку со школьным рюкзаком на спине. Я еще удивилась. В нашем подъезде я знала всех.
На свежем насте отчётливо виднелись следы. Девочка семенила за матерью, стараясь не отставать. Отпечатки женщины были широкими, разлапистыми, будто их обладательница не шла, а переваливалась с ноги на ногу. Вот, значит, кто это был.
– Ну зачем ты так, – тем не менее попеняла я подруге. – Может, у нее диабет? Или какое-то другое заболевание.
– В этом даже не сомневаюсь, – кивнула Зоя, раскладывая печенье на блюде. – Что какое другое. Или пара десятков других. Днем встретила ее… эту… Ангелину на лестнице. Хоть бы поздоровалась. Пакет прозрачный, а в нем чипсы, сухарики, батончики шоколадные, литровая пачка майонеза, мороженая картошка фри и магазинные котлеты. И вино, правда, марку не разобрала. И это с таким весом. Лицо красное. Глаза выпученные.
Н-да, Зоя всегда была зоркой. А я бы и внимания не обратила, что там соседи в пакетах носят.
Мы как всегда собрались на субботнее чаепитие. Обычно они проходили тихо, в разговорах, обсуждениях книг и сериалов.
Телевизор я не очень любила. Несмотря на свой почтенный возраст, большую часть свободного времени проводила в интернете. Бралась за переводы с разных языков, репетиторствовала. Пенсии мне не хватало бы: счета за большую квартиру приходили огромные, а сама я привыкла к достаточно комфортному существованию и не собиралась пока сдавать позиции.
Столько лет провела, накапливая знания, не давая мозгу состариться. Да и тело поддерживала, как могла: физкультура, дыхательные упражнения, йога. Теперь пользовалась «активами». Переводила с английского, хинди и французского. Писала продающие тексты. Даже приторговывала на бирже, но осторожно, только когда понимала мировую обстановку и чем это грозит моим фондам, акциям и облигациям.
Переезжать в жилье поменьше не хотелось. Хотя я понимала – надо, годы берут свое. И пусть участковый врач Анна Петровна каждый раз удивлялась моему стабильному давлению и бодрости, моложе я не становилась. Просто тянула, пока совсем не прижмет. Поглядывала на сайты домов для престарелых. Подсчитывала, хватит ли денег от продажи моих хоро?м на оставшуюся жизнь под опекой.
Муж умер, родни не осталось, и как-то не сложилось с детьми. Но пока я была самостоятельной, в здравом уме (и довольно неплохом для моих лет) и рассудке, исправно платила по счетам и наслаждалась преимуществами жизни на пенсии.
Жилье досталось мне от мужа. Дима был профессорским сыном, рано потерял маму и отца. Мы вместе преподавали в известном московском вузе. Я – иностранную литературу, Дима – математику.
Я была моложе его на восемь лет. Разница была небольшой, на мой взгляд, но когда Дима неожиданно и очень романтично сделал мне предложение, меня почему-то обвинили во всех смертных грехах.
И перед профессором я, дескать, задницей вертела (честно говоря, в молодости повертеть было чем, но я была воспитана в других традициях и предпочитала общаться с мужчинами не только на уровне тела, а… шире). И залетела (что потом не подтвердилось, но отношения ко мне не изменило). И вообще…
Через пятнадцать лет Димы не стало, а я так толком не оправилась от потери любимого человека.
Селезневский дом – сталинский ампир – в последние годы стремительно избавлялся от доживающих свой век пенсионеров и превращался в элитное жилье. Нас, таких, как Зоя и я, осталось совсем немного. Вот и Марья Петровна… отбыла. Царствие небесное.
– Но ведь квартира-то дорогая, – вдруг сообразила я. – Планировка, как у меня. А дама эта…
– … Ангелина, – подсказала Зоя, спеша в комнату с чайником.
– На вид не то чтобы обеспеченная.
– Продаст, не потянет, – уверенно заявила соседка. – Только тебе придется это вот всё терпеть. И еще неизвестно сколько. Но продаст, я уверена. Правда, Марья Петровна квартиру запустила – болела.
– Так вот почему у меня столько тараканов.
Словно в подтверждение слов соседки, сверху раздались громкие голоса. Женский и мужской. Потом какие-то вопли. Истерично завизжал-заплакал ребенок.
– Тебе что сказали?! – голосила женщина, очевидно, та самая Ангелина. – Иди уроки делай!
– Я не могу, – пищал ребенок. – Вы шумите!
В ответ послышалась отборная брань.
– Ма-а-а! Больно! Не надо! – заорал ребенок.
– Дочку ее жалко, – вздохнула Зоя. – Маленькая, худенькая, еле тащит рюкзак этот свой с книжками. Хахаль у Ангелины ну такой… выпивошного вида. Шмыгнул мимо, руки в карманах, носом хлюпает. Куртка – рваньё. Шерочка с машерочкой – один другой не лучше. Неужели никого другого найти не смогла? С другой стороны, жалко девку. Молодая еще. Вот так доведет себя до инсульта или сопьется. Дитё с кем останется? С выхухолем этим? Так они не женаты, в детдом ведь отдадут, если родственников других нет.
Короче, обычного тихого и приятного чаепития у нас не получилось. Беседа вертелась вокруг «нехорошей квартиры». А я ведь собиралась обсудить с Зоей новую книгу известного японского автора. Я по старой привычке ходила в библиотеку, на последнюю работу. Хотя в интернете могла скачать что угодно, имелись у меня подписки, где книги можно было читать за копейки.
Зоя засобиралась и ушла. К трем часам ночи я поняла, что не засну. Это означало, что не высплюсь, собью режим, который и так давался мне нелегко с моей склонностью к бессоннице.
Я села в кресло, включила ноутбук и начала смотреть сериал. Однако, отвлекаясь на шум и пьяные вопли, снова и снова включала фильм сначала. С вязанием, которое обычно меня успокаивало и навевало сон, тоже не сложилось. Кошка Дуся смотрела на меня с тревогой из своего домика. Даже ее трехнедельные котята распищались.
– Чтоб тебя! – не выдержала я, грозя потолку вязальной спицей. – Вот честное слово! Не посмотрю, что ты несчастная дурында – прокляну словом Измайловых! Коро-о-ова!
Была у нас в семье такая легенда: что вроде как имелись в роду настоящие ведьмы с даром проклятия. Но я, конечно, ни в какие такие мифы не верила. Так сказала, без веры в то, что сбудется, в сердцах. Потом пожалела, разумеется. Не надо было так злиться. От злобы ничего кроме злобы не рождается.
Внезапно шум затих. Я наконец добралась до кровати и крепко заснула…
– Уы-ы-а-а… Ва-а-а…
Сначала я не поняла, кто издает эти звуки. Тем более, где-то рядом опять плакал ребенок. Я помнила, что заснула в кровати, но теперь под головой было что-то твердое. И руки. Я ощущала холод пальцами.
А потом поняла, что это я – пытаюсь что-то выговорить, но не могу – и похолодела внутри. Неужели инсульт? Где врачи? Кто плачет? Я в приемной больницы? На скорой привезли? Кто открыл дверь врачам? Зоя, наверное. У соседки были ключи от моей квартиры. Она кормила Дусю, когда я уезжала, и поливала цветы.
Я попыталась возмутиться: какого черта пожилую женщину оставили на холодном? Выдавила какое-то: «Гы-ы-ы-к…»
«Точно инсульт, – подумала расстроенно. – Не речь, а мяуканье какое-то. И голова болит, как будто её иглой пронзают».
Сказать ничего не получалось. Сердце колотилось как бешеное. Почему-то воняло какой-то кислятиной. А голосок рядом начал причитать:
– Тётушка… тётушка… ну очнись, ну пожалуйста… Не умирай! Пожалуйста, не умирай! Что же буду без тебя делать, совсем одна?! Тётушка!
Наверняка, в больнице не оказалось мест в палатах, и меня положили в коридоре. А какой-то ребенок волнуется за тётю.
Но почему-то потрясли меня, а не незнакомую мне тётушку. Рыдания усилились, совсем близко. Мне на лицо закапало мокрым.
– Чтэ-э-эу? – удалось выговорить мне.
– Тётушка! – воскликнул голосок прямо над ухом. – Ты меня слышишь?
– Уэ-э-э… угу-э-э… – более уверенно отозвалась я.
– Что с тобой? Ты стояла и упала. Я думала, ты умерла совсем!
– Врау-ча, – с трудом выговорила я.
– Я уже сбегала к доктору… Фро-фр-фру… , – всхлипнул невидимый ребенок, проговорив какое-то непонятное имя. – Его жена сказала, что он… он… очень пьян. Как протрезвеет, так и придет.
– Оу-шень ми-и-ло, – простонала я.
Да что у них за больница-то! Буду жаловаться! Но скорее всего, тут и помру – в этом сумрачном… липком и вонючем месте… Говорить тем не менее стало полегче. К ощущениям добавилось некоторое осязание. По крайней мере, я почувствовала, что пальцы на обеих руках липнут к какой-то поверхности.
Попыталась открыть глаза… и сразу их закрыла. Так, это явно не больница. И не моя квартира. Надо мной грязный потолок с паутиной. Где-то сбоку – пятно света. Я лежу… лежу на полу. Видимо, упала.
Но как я здесь очутилась? Не помню, чтобы покидала квартиру. Это сон? Ну нет, слишком все реально. Инсульт с парализацией половины тела? Тем не менее пальцы почему-то шевелятся на обеих руках. Губы вот, начала ощущать. И боль головная как будто стала проходить, по крайней мере, я начала более-менее нормально дышать, если этот хрип мог сойти за дыхание
Я осторожно оперлась ладонями о пол и попыталась оторвать от него верхнюю половину тела. Получилось не очень. С локтями тоже не сработало. Зато зрение начало проясняться.
Однако что-то никак не давало мне смотреть вперёд – обзор заслоняла какая-то округлая штука. Я смогла оторвать руку от пола и прикоснуться к препятствию. Препятствие ощущалось… как часть меня. Мама дорогая, это что, грудь? Бюст? И он живой? И он мой? Мой, раз я его чувствую.
Уф! Это всё сон, сообразила я наконец. Я всегда очень боялась болезней, которые могли превратить меня в овощ. Видимо, настрадавшееся за день сознание отключило контроль над подсознанием, и на поверхность разума полезли разные страхи. Но сон… странный какой-то. Всё такое непривычное. Реальное. С одной стороны, хотелось проснуться, с другой – посмотреть, что будет дальше.
Странную корпулентную даму, роль которой я играла во сне, видимо, тоже навеяло знакомством с новой соседкой Ангелиной. Я вспомнила, как утром та шла по двору с дочкой, и я даже через стекло хорошо слышала разносящийся в воздухе речитатив:
– Вот же послал ребёнка. У всех дети как дети. Одна ты у меня в кого такая? А я знаю в кого. В отца-дебила. Будешь так же себя вести – и сама вырастешь дебилкой.
– Я спать хочу, – хныкала девочка.
– Спать… спать ты всегда готова. А посуду вымыть, пол. Пожрать приготовить. Уроки сначала нужно делать, а потом спать, – твердила мамаша.
Я подождала. Проснуться не получалось. Бюст никуда не исчез, как и жалобный голосок:
– Тётушка Вель, вы только не умирайте. Пожалуйста. Я буду послушной-послушной. Я всё-всё буду делать. Буду ещё больше вам в лавке помогать...
Сделав неимоверное усилие, я смогла перевернуться на бок. Прохрипела:
– Да что вы тут… разлили-то? Пол липкий совсем.
Последовала пауза... а потом ребёнок разразился отчаянными рыданиями:
– Я мыла, мыла, честное слово, мыла. Герн Бренц разлил пиво и наблевал в углу. Тётушка! То-о-о-олько не сердитесь! И не умирайте! Я снова всё вымою!
– Где?! Где наблевал?!
Я как-то сразу умудрилась подняться на колени и оглядеться. Так вот откуда этот запах? Будучи крайне брезгливой по природе, я и во сне не могла вытерпеть всяких... человеческих излияний в неположенных местах.
Проморгавшись, смогла немного оценить обстановку.
Во-первых… помещение. Темное. Полки – на них что-то светится, пятнами. Длинный грязный прилавок, весь в каких-то потеках. Сзади (ох и тяжело же вертелась шея у моего тела) нашлась дверь, по бокам ее – окна, грязные и пыльные. За ними угадывалось движение, в лачугу пробивался свет. Кажется, был день. Или утро. Или вечер. Но не ночь.
Во-вторых, ребёнка мне больше ничего не заслоняло. Это была худенькая девочка лет девяти. Я бы подумала, что она младше, из-за субтильности, скорее даже костлявости. Но глаза у ребёнка были почти взрослые, осознанные, очень большие и выразительные. В них отражались страх, надежда... и снова страх.
Одета девочка была в серое платьишко, застиранное до непонятного серо-бурого цвета и крошечных дырочек, но чистое, без пятен и с заплатками.
Я сама, то есть мой... эм-м-м... персонаж? аватар? образ? героиня?... или как это называется в особо реалистичных снах… не могла похвастаться ни приличным одеянием, ни чистотой тела.
Замызганная пышная юбка туго облегала массивные бедра, блуза, некогда, видимо, белая, держалась на трех полуоторванных пуговицах. Талию – достаточно условную – охватывало что-то вроде корсета, как раз поддерживающего неимоверных размеров бюст. В душу закралось подозрение, что блевотина господина... как его там... далеко не источник противного кислого запаха. Сие амбре больше исходило от меня, чем из угла.
Ребёнок затравленно всхлипнул, когда я сфокусировала на нём взгляд.
– Ты кто? – спросила я.
– Я... я... я Молька, – ответила девочка.
– А я тогда кто? – уточнила я.
Ребёнок снова зарыдал, раззявив ротик:
– Аа-а-а, тётушка... вы тётушка Вель... Ве-е-ельта...
– А ты ничего не перепутала?
– Не-ет! – захлебывалась в рыданиях Молька.
– А что со мной приключилось?
– Ы-ы-ы-ы... вы стояли за прилавком и упали! Головой назад. И затылком, видно, стукнулись... Сильно! Меня не узнаёте! Я... я ваша племянница, Молька! Аа-а-а!
– Молька – это как моль? – машинально поинтересовалась я.
– Да-а-а... я Молли, просто... худая и... эта... блёклая.
– Худая, – согласилась я, зная, что внимание девочки нужно переключить. Если этого не сделать, сама остановить истерику она не сможет. – Но не блёклая, а бледненькая. И очень симпатичная… если тебя подкормить.
Молли сразу затихла и вытаращилась на меня круглыми глазами. И, кажется, испугалась еще больше. Даже голову в плечи вжала. Я что-то не то сказала?
Глаза у ребёнка были потрясающими: ярко-голубыми и огромными. С личиком, правда, было что-то не так. И я не могла понять, что именно меня смущает: слишком острый подбородок? Форма лица чересчур аккуратным сердечком? Слишком крупные глаза? Мысленно махнула на это рукой и занялась более актуальными задачами.
