Нам не раз внушали, что мы в ответе за то, что создали. А значит, поступить столь безответственно и недостойно будущего специалиста я просто не имела права!
К ужину я не спустилась, слишком боялась раскрыться, но голодной не осталась: мама принесла двойную порцию вкусностей, хватило и мне, и Эми. Спать я ложилась сытая, но не спокойная.
Завтра мне предстояло покинуть дом. В сопровождении тетушки Кристаш.
Стоило ли удивляться тому, что уснуть, несмотря на усталость, не удалось? Тишина, разбавленная умиротворяющим тиканьем настенных часов-совушек, пожалуй, была единственным плюсом, не слишком-то перевешивающим чересчур мягкую кровать, резко благоухающее ландышами белье... и мерзкое ощущение, что я не на своем месте. Во всех смыслах не на своем!
Я ворочалась с боку на бок, то приглушала, то прибавляла яркость ночника, вслушивалась в тишину, которая постепенно превращалась из уютной в пугающую... А потом в нее ворвалось ритмичное постукивание и натужное сопение, и дверь тихонько скрипнула, открываясь.
Сердце ухнуло в пятки и затаилось там, не подавая признаков жизни. Я судорожно стиснула край одеяла, тщетно пытаясь набрать в грудь воздух, но тут через порог переползла-таки опирающаяся на костыль Эми, в лучших традициях фамильных привидений облаченная в длинную белую сорочку.
Пока я открывала и закрывала рот, силясь подобрать подходящие случаю и при том приличные слова, сестричка удивительно шустро доковыляла до кровати, нырнув под одеяло, обхватила меня обеими руками и уткнулась холодным носом в шею.
– С ума сошла?! – дернувшись от неожиданности, зашипела я. – Тебе что лекарь сказал?! Останешься хромой и косой, будешь знать...
– Прости, – глухо пробормотала Эми, подозрительно шмыгнув. – Я совсем голову потеряла... Ты не должна этого делать. Откажись, если не хочешь. Я не обижусь. Ты мне дороже всех на свете, Ами, веришь?
Вот же... Она почувствовала мое настроение, чего уже довольно давно не случалось. Сильно же меня накрыло! И не только меня. Часть эмоций – сожаление, беспокойство, вина, смешанные в ядреный коктейль, – принадлежала явно не мне.
Ругаться сразу расхотелось, и в глазах предательски защипало. Обняв сестренку, такую теплую и родную, я выдохнула в растрепанную макушку:
– И ты меня прости.
– За что? – не поняла Эми.
За то, что хотя бы на миг, но позавидовала, разозлилась, обиделась... и все из-за того, что мне и даром не нужно!
Но признаться не вышло, и я, успокоившись и решившись, твердо сказала:
– Я это сделаю. Мы еще всем докажем, что достойны самого лучшего.
Под лучшим я, естественно, подразумевала вовсе не Эйвера Лэйстера, но пояснять мысль счастливо засопевшей сестричке не стала.
Мы еще долго лежали так, обнявшись и перешептываясь о своем, о девичьем. Ближе к рассвету я дотащила Эми до своей комнаты, чтобы нам обеим не досталось от матушки, а вернувшись в постель, все же забылась сладким, но, увы, недолгим сном.
Утром, внезапным и безжалостным, как удар дверью по лбу, я чувствовала себя неудачным экспериментом некромантов-первокурсников. Выглядела, к слову, лишь немногим лучше. Благо холодная вода и крепкий кофе придали бодрости телу и духу, а чудесные мамины примочки превратили несвежего зомби во вполне живую, хотя и бледную с интересной зеленцой, девицу.
Отец отбыл по делам рано – с ним мы попрощались хоть и торопливо, но душевно, и сердце приятно согрел его совет ничего не бояться и уезжать домой при первом же желании, – Арчи еще не соизволил проснуться, и завтракали мы с мамой вдвоем. Я жевала кашу и выслушивала последние наставления. И то и другое вязло на зубах и энтузиазма не вызывало. После я попрощалась с Эми, выдержала слезы и крепкие объятия и сбежала, боясь поддаться дурному примеру и тоже разреветься. От страха, неуверенности и ощущения неправильности происходящего.
Эксперименты я, конечно, любила, но только в лабораторных условиях. И, желательно, не над собой.
Но отступать слишком поздно. Теперь это и мое решение тоже, и мне предстояло взять за него ответственность.
Чемоданы были собраны заранее, оставалось только переодеться. Среди платьев сестры, не удостоившихся чести быть выгулянными в знаменитом «Лунном серебре», я отыскала самое теплое и скромное. Собрала волосы в привычный узел на затылке – все равно же под шапкой не видно, – растерянно полюбовалась на баночки с косметикой, но воспользоваться чем-либо так и не решилась. Эми тоже нечасто красилась, да и к чему? В этом нам повезло: при светлых волосах природа одарила нас темными бровями и густыми черными ресницами.
Наконец я решила, что полностью готова к позору... простите, поездке, и вышла из комнаты.
За дверью поджидала мама.
– Амая! – торжественно начала она, посмотрела на меня... и закончила совершенно другим тоном: – Амая...
А что я говорила? При всей нашей внешней схожести перепутать нас невозможно. Это равносильно тому, чтобы принять хулиганистого сорванца за утонченную барышню – или наоборот.
Я старалась! Честно. Просто кое-что простым смертным не под силу.
Мама к оным, разумеется, не относилась.
На робкое замечание, что меня ждет дорога и я всегда успею переодеться на месте, она категорически заявила, что самое главное – произвести хорошее первое впечатление, а для этого и некоторые неудобства потерпеть не грех.
Платье мама нашла другое, нежно-голубое, длинное, больше подходящее для весенних романтических прогулок, чем для зимних поездок. К нему отыскались бирюзовые сережки-гвоздики и такой же кулончик на серебряной цепочке. Удобные сапоги – мои, разумеется, у Эми таких не водилось – сменили изящные полуботинки на устойчивом каблуке. Видимо, рисковать последним шансом мама не желала.
Удобный узел был распущен, а волосы быстро завиты и уложены красивыми волнами, и сминать их шапкой даже мне показалось настоящим преступлением.
Завершило облачение теплое длинное пальто глубокого синего цвета, подчеркнувшего глаза.
Я привычно поправила очки...
– Снимай, – велела мама непререкаемым тоном.
Я неохотно послушалась. Мир приобрел приятную акварельную нежность, а взгляд – мягкость и беззащитность, и если первое было в общем-то некритично, то второе раздражало... зато идеально вписывалось в новый образ.
– Так лучше, – кивнула мама довольно.
Ну это смотря кому!
С очками я, можно сказать, сроднилась. Это был папин подарок на поступление. Прозрачнейшие стекла в невесомой оправе защищали глаза и позволяли видеть тончайшие нити потока, что при работе с зельями, особенно при моем невысоком уровне дара, было отличным подспорьем. Но я не расставалась с очками даже вне стен лаборатории. В них мир казался четче и ярче, а я чувствовала себя – да и выглядела тоже – увереннее.
Скрепя сердце я постаралась смириться с еще одним временным неудобством. Посмотрела в зеркало и увидела не себя, а сестрицу. Правда, весьма мрачную...
Нет, так не пойдет.
Я улыбнулась, поправив светлые завитые локоны, прошлась, шурша длинными юбками. Прошлый век какой-то. Но красиво, этого не отнять.
– Другое дело, – обрадовалась мама и от избытка чувств даже в ладоши хлопнула. – Главное, больше улыбайся и меньше разговаривай...
Я фыркнула, но, так уж и быть, промолчала. Буду изображать скромную милую девицу, если мама настаивает. Уж на несколько дней моего терпения хватит. Наверное.
Вздохнув, я подхватила с пола изящную клетку с укутанным согревающими чарами прозрачным сосудом.
– Это с тобой не едет! – поджала губы мама, безошибочно определив, что именно ворочается в его льдисто-хрустальной глубине.
– Еще как едет, – горячо возразила я.
Зелье завозилось и тяжело вздохнуло, и я, просунув пальцы сквозь редкие узорчатые прутья, чуть приоткрыла крышку, подумав, не провертеть ли еще пару дырочек для лучшего доступа воздуха.
– Амая, давай без глупостей! – нахмурилась мама. – Если кто-нибудь увидит это... даже разбираться не будут, кто есть кто, выкинут без всяких вопросов!
– Это – эксклюзивный проект, между прочим! – возмутилась я. – Я столько времени и сил потратила и не могу... Ай! Шшш!..
Эксклюзивный проект совершенно по-простецки цапнул меня за палец – хотела бы я знать, чем именно! – и вновь втянулся в сосуд.
– Ами, детка! Оно не ядовито?! – всполошилась мама, и на мои глаза навернулись слезы умиления. – Если и ты сляжешь, то все пропало!
Слезы испарились подобно каплям дождя на раскаленной мостовой.
Нет, в том, что мама меня любит, я не сомневалась. Просто в этот момент за наше с сестрой общее будущее она переживала чуточку больше, чем за мое личное.
Так бывает.
Но как же бесит!
– Оно не ядовито и вообще безопасно, – сдержанно ответила я, немного – ради своего блага и маминого спокойствия – покривив душой. – И без него я действительно слягу. Прямо здесь. Так, что никто не отскребет и никуда не отправит.
Мама всплеснула руками, страдальчески закусив губу – да, облагороженная внешне дочь, увы и ах, внутри осталась прежней, – но развить дискуссию не получилось: прибыла драгоценная тетушка Кристаш в сопровождении своего сына. И родительница, невесть за какие прегрешения наказанная таким вот неправильным ребенком, обреченно махнула рукой и поспешила навстречу гостям.
Они ждали в гостиной, и я замешкалась на лестнице, собираясь с духом.
Тетушка Кристаш, она же блистательная Кристабэлль Алнор, на самом деле была троюродной папиной сестрой. Род ее мужа по древности не уступал нашему, а по богатству так и вовсе многократно превосходил, как и по количеству и качеству связей. Одаренная, красивая, яркая, она неизменно привлекала внимание и умело этим пользовалась. Ей принадлежал популярный в столице поэтический салон, она поддерживала охваченных огнем вдохновения личностей – и не только морально, – и в общем, как говорил папа, знала все обо всех. То есть он говорил немного иначе и не при нас с Эми, но сути это не меняет. Ничего удивительного, что именно ей доверили составить список достойных девиц.
Тетушка, стройная, высокая, разрумянившаяся от мороза, сияла, словно гирлянда на праздничной ели. В забранных в сложную прическу темных волосах не было ни единой ниточки седины, живые блестящие глаза обрамляли невероятно густые и длинные ресницы, а скрытое белоснежной шубкой платье наверняка вышло из-под иглы самого модного в этом сезоне портного. Тэймас, ее младший сын, удивительно похожий на мать, возвышался за ней, как гора, такой же хмурый и неприступный.
Он поднял голову и окинул меня подозрительным взглядом. Я ответила широкой – аж скулы свело – улыбкой. Подобными сестра сияла часто и непринужденно, а у меня глаз уже на второй секунде задергался. Тэймас же ничего не заметил, привычно скривился и отвел глаза. Сказать по правде, виделись мы не так уж часто, да и особой наблюдательностью он никогда не отличался и легко мог куснуть положенную ему в тарелку лягушку вместо котлеты (проверено!), но мне все равно стало немного легче, и я даже приободрилась перед вторым испытанием.
Испытанием тетушкой.
– Мая, детка! – воскликнула она, едва я спустилась с лестницы, и заключила меня в крепкие, благоухающие нарциссами объятия.
Мая. Так тетушка, во избежание недоразумений, называла и меня, и сестру с самого раннего детства, когда нас еще можно было легко перепутать. Признаться, родители порой тоже этим грешили...
– Как же ты выросла, моя малышка! – не понижая голоса, возвестила она прямо мне в ухо, в котором что-то звякнуло и задребезжало. Вероятно, заблудившееся эхо. – Я так тобой горжусь! Не посрами честь нашего рода!
– Спасибо, тетушка, – вежливо пробормотала я, пытаясь не задохнуться от силы родственных чувств.
Не посрамить семейную честь, а заодно и саму себя, можно было лишь не попавшись, и я намеревалась сделать все возможное и невозможное, но продержаться несколько дней, которые уже сейчас казались мне бесконечными.
Арчи все же проснулся и даже спустился, сцеживая сонные зевки в кулак. Поприветствовав тетушку и кузена, он стиснул меня в совершенно внезапных объятиях.
– Удачи, – громко пожелал он и едва слышно прошептал: – Береги себя, Ами.
Вот ведь... проныра! Узнал! И в этот миг я, поддавшись слабости и скудным остаткам благоразумия, страстно пожелала, чтобы он сдал нас папе. Но увы... Правильным братец бывает исключительно тогда, когда это никому – кроме него самого, разумеется, – не нужно.
Мама проводила нас до самых ворот. Обернувшись, я заметила, как она промокает глаза платочком, и, вздохнув, шагнула к экипажу.
Кожу на груди тронуло мягкое тепло. Защитный амулет – тонкий серебряный кругляш на заговоренной полупрозрачной нити – дала мне мама. Вместе с напутствием не лезть на рожон, не принимать все близко к сердцу... и, коли придется, не давать себя в обиду.
Экипаж у тетушки был роскошный. Светлая, украшенная серебряной вязью – словно морозными узорами – карета, запряженная тройкой белых изящных лошадей, на фоне искрящихся на солнце сугробов и заснеженных деревьев казалась ожившей картинкой из книги сказок. Я шла, будто во сне, и старательно гнала от себя мысль, что вся эта красота предназначена для Эми, а я... я просто ворую неповторимые мгновения. Кучер распахнул дверцу, пропуская в теплое нутро сначала тетушку, а потом и меня. Я замешкалась, пытаясь одновременно удержать переноску со своим экспериментом и подобрать длинные полы пальто, чтобы не запнуться о них и не влететь в карету головой вперед, и меня внесло туда неведомой силой. Я и ойкнуть не успела, как обнаружила себя сидящей рядом с тетушкой, только судорожно вздохнула, крепче прижала к себе драгоценную ношу и с недобрым прищуром посмотрела на Тэймаса, пристраивающего мой чемодан в багажное отделение. Благо что он этого взгляда не заметил, а когда занял место напротив, я сумела совладать с собой и мило улыбнулась.
Кузен же ради каких-то там приличий издеваться над собой не пожелал и упорно сохранял недовольное жизнью, погодой и лично мною выражение лица. Очень хотелось спросить, не страдает ли он несварением, но я держалась, понимая, что Эми себе подобного не позволила бы. По крайней мере, не при тетушке.
Тетушка же лучилась счастьем и непрестанно болтала обо всем на свете, сыпала вопросами и при том не давала ни малейшей возможности ответить, что меня в общем-то более чем устраивало.
Экипаж двигался плавно. Собственно, о том, что мы действительно едем, а не стоим на месте, можно было догадаться лишь по виду из окошка. Тщательно расчищенные улицы, зачарованная карета и лошадки с примесью крови волшебных созданий творили настоящие чудеса.
Мимо неспешно проплывали украшенные к зимним праздникам дома и деревья. Сейчас, ясным морозным утром, венки из еловых ветвей, гирлянды и шары смотрелись не столь впечатляюще. Но с наступлением сумерек все изменится: засияют крошечные фонарики, и обычный в общем-то город наполнится волшебством и предчувствием чего-то неведомого, но безумно манящего. Я так любила вечерние прогулки по предвкушающим праздники улицам...
Вздохнув, я отвернулась от окна и наткнулась на мрачный взгляд Тэймаса. Тетушка вдохновенно вещала что-то о современной поэзии, к которой мне непременно нужно приобщиться, и я не выдержала. Подалась чуть вперед и тихо, с невинной улыбкой, прошептала:
– Ты тоже в списке?
К ужину я не спустилась, слишком боялась раскрыться, но голодной не осталась: мама принесла двойную порцию вкусностей, хватило и мне, и Эми. Спать я ложилась сытая, но не спокойная.
Завтра мне предстояло покинуть дом. В сопровождении тетушки Кристаш.
Стоило ли удивляться тому, что уснуть, несмотря на усталость, не удалось? Тишина, разбавленная умиротворяющим тиканьем настенных часов-совушек, пожалуй, была единственным плюсом, не слишком-то перевешивающим чересчур мягкую кровать, резко благоухающее ландышами белье... и мерзкое ощущение, что я не на своем месте. Во всех смыслах не на своем!
Я ворочалась с боку на бок, то приглушала, то прибавляла яркость ночника, вслушивалась в тишину, которая постепенно превращалась из уютной в пугающую... А потом в нее ворвалось ритмичное постукивание и натужное сопение, и дверь тихонько скрипнула, открываясь.
Сердце ухнуло в пятки и затаилось там, не подавая признаков жизни. Я судорожно стиснула край одеяла, тщетно пытаясь набрать в грудь воздух, но тут через порог переползла-таки опирающаяся на костыль Эми, в лучших традициях фамильных привидений облаченная в длинную белую сорочку.
Пока я открывала и закрывала рот, силясь подобрать подходящие случаю и при том приличные слова, сестричка удивительно шустро доковыляла до кровати, нырнув под одеяло, обхватила меня обеими руками и уткнулась холодным носом в шею.
– С ума сошла?! – дернувшись от неожиданности, зашипела я. – Тебе что лекарь сказал?! Останешься хромой и косой, будешь знать...
– Прости, – глухо пробормотала Эми, подозрительно шмыгнув. – Я совсем голову потеряла... Ты не должна этого делать. Откажись, если не хочешь. Я не обижусь. Ты мне дороже всех на свете, Ами, веришь?
Вот же... Она почувствовала мое настроение, чего уже довольно давно не случалось. Сильно же меня накрыло! И не только меня. Часть эмоций – сожаление, беспокойство, вина, смешанные в ядреный коктейль, – принадлежала явно не мне.
Ругаться сразу расхотелось, и в глазах предательски защипало. Обняв сестренку, такую теплую и родную, я выдохнула в растрепанную макушку:
– И ты меня прости.
– За что? – не поняла Эми.
За то, что хотя бы на миг, но позавидовала, разозлилась, обиделась... и все из-за того, что мне и даром не нужно!
Но признаться не вышло, и я, успокоившись и решившись, твердо сказала:
– Я это сделаю. Мы еще всем докажем, что достойны самого лучшего.
Под лучшим я, естественно, подразумевала вовсе не Эйвера Лэйстера, но пояснять мысль счастливо засопевшей сестричке не стала.
Мы еще долго лежали так, обнявшись и перешептываясь о своем, о девичьем. Ближе к рассвету я дотащила Эми до своей комнаты, чтобы нам обеим не досталось от матушки, а вернувшись в постель, все же забылась сладким, но, увы, недолгим сном.
Утром, внезапным и безжалостным, как удар дверью по лбу, я чувствовала себя неудачным экспериментом некромантов-первокурсников. Выглядела, к слову, лишь немногим лучше. Благо холодная вода и крепкий кофе придали бодрости телу и духу, а чудесные мамины примочки превратили несвежего зомби во вполне живую, хотя и бледную с интересной зеленцой, девицу.
Отец отбыл по делам рано – с ним мы попрощались хоть и торопливо, но душевно, и сердце приятно согрел его совет ничего не бояться и уезжать домой при первом же желании, – Арчи еще не соизволил проснуться, и завтракали мы с мамой вдвоем. Я жевала кашу и выслушивала последние наставления. И то и другое вязло на зубах и энтузиазма не вызывало. После я попрощалась с Эми, выдержала слезы и крепкие объятия и сбежала, боясь поддаться дурному примеру и тоже разреветься. От страха, неуверенности и ощущения неправильности происходящего.
Эксперименты я, конечно, любила, но только в лабораторных условиях. И, желательно, не над собой.
Но отступать слишком поздно. Теперь это и мое решение тоже, и мне предстояло взять за него ответственность.
Чемоданы были собраны заранее, оставалось только переодеться. Среди платьев сестры, не удостоившихся чести быть выгулянными в знаменитом «Лунном серебре», я отыскала самое теплое и скромное. Собрала волосы в привычный узел на затылке – все равно же под шапкой не видно, – растерянно полюбовалась на баночки с косметикой, но воспользоваться чем-либо так и не решилась. Эми тоже нечасто красилась, да и к чему? В этом нам повезло: при светлых волосах природа одарила нас темными бровями и густыми черными ресницами.
Наконец я решила, что полностью готова к позору... простите, поездке, и вышла из комнаты.
За дверью поджидала мама.
– Амая! – торжественно начала она, посмотрела на меня... и закончила совершенно другим тоном: – Амая...
А что я говорила? При всей нашей внешней схожести перепутать нас невозможно. Это равносильно тому, чтобы принять хулиганистого сорванца за утонченную барышню – или наоборот.
Я старалась! Честно. Просто кое-что простым смертным не под силу.
Мама к оным, разумеется, не относилась.
На робкое замечание, что меня ждет дорога и я всегда успею переодеться на месте, она категорически заявила, что самое главное – произвести хорошее первое впечатление, а для этого и некоторые неудобства потерпеть не грех.
Платье мама нашла другое, нежно-голубое, длинное, больше подходящее для весенних романтических прогулок, чем для зимних поездок. К нему отыскались бирюзовые сережки-гвоздики и такой же кулончик на серебряной цепочке. Удобные сапоги – мои, разумеется, у Эми таких не водилось – сменили изящные полуботинки на устойчивом каблуке. Видимо, рисковать последним шансом мама не желала.
Удобный узел был распущен, а волосы быстро завиты и уложены красивыми волнами, и сминать их шапкой даже мне показалось настоящим преступлением.
Завершило облачение теплое длинное пальто глубокого синего цвета, подчеркнувшего глаза.
Я привычно поправила очки...
– Снимай, – велела мама непререкаемым тоном.
Я неохотно послушалась. Мир приобрел приятную акварельную нежность, а взгляд – мягкость и беззащитность, и если первое было в общем-то некритично, то второе раздражало... зато идеально вписывалось в новый образ.
– Так лучше, – кивнула мама довольно.
Ну это смотря кому!
С очками я, можно сказать, сроднилась. Это был папин подарок на поступление. Прозрачнейшие стекла в невесомой оправе защищали глаза и позволяли видеть тончайшие нити потока, что при работе с зельями, особенно при моем невысоком уровне дара, было отличным подспорьем. Но я не расставалась с очками даже вне стен лаборатории. В них мир казался четче и ярче, а я чувствовала себя – да и выглядела тоже – увереннее.
Скрепя сердце я постаралась смириться с еще одним временным неудобством. Посмотрела в зеркало и увидела не себя, а сестрицу. Правда, весьма мрачную...
Нет, так не пойдет.
Я улыбнулась, поправив светлые завитые локоны, прошлась, шурша длинными юбками. Прошлый век какой-то. Но красиво, этого не отнять.
– Другое дело, – обрадовалась мама и от избытка чувств даже в ладоши хлопнула. – Главное, больше улыбайся и меньше разговаривай...
Я фыркнула, но, так уж и быть, промолчала. Буду изображать скромную милую девицу, если мама настаивает. Уж на несколько дней моего терпения хватит. Наверное.
Вздохнув, я подхватила с пола изящную клетку с укутанным согревающими чарами прозрачным сосудом.
– Это с тобой не едет! – поджала губы мама, безошибочно определив, что именно ворочается в его льдисто-хрустальной глубине.
– Еще как едет, – горячо возразила я.
Зелье завозилось и тяжело вздохнуло, и я, просунув пальцы сквозь редкие узорчатые прутья, чуть приоткрыла крышку, подумав, не провертеть ли еще пару дырочек для лучшего доступа воздуха.
– Амая, давай без глупостей! – нахмурилась мама. – Если кто-нибудь увидит это... даже разбираться не будут, кто есть кто, выкинут без всяких вопросов!
– Это – эксклюзивный проект, между прочим! – возмутилась я. – Я столько времени и сил потратила и не могу... Ай! Шшш!..
Эксклюзивный проект совершенно по-простецки цапнул меня за палец – хотела бы я знать, чем именно! – и вновь втянулся в сосуд.
– Ами, детка! Оно не ядовито?! – всполошилась мама, и на мои глаза навернулись слезы умиления. – Если и ты сляжешь, то все пропало!
Слезы испарились подобно каплям дождя на раскаленной мостовой.
Нет, в том, что мама меня любит, я не сомневалась. Просто в этот момент за наше с сестрой общее будущее она переживала чуточку больше, чем за мое личное.
Так бывает.
Но как же бесит!
– Оно не ядовито и вообще безопасно, – сдержанно ответила я, немного – ради своего блага и маминого спокойствия – покривив душой. – И без него я действительно слягу. Прямо здесь. Так, что никто не отскребет и никуда не отправит.
Мама всплеснула руками, страдальчески закусив губу – да, облагороженная внешне дочь, увы и ах, внутри осталась прежней, – но развить дискуссию не получилось: прибыла драгоценная тетушка Кристаш в сопровождении своего сына. И родительница, невесть за какие прегрешения наказанная таким вот неправильным ребенком, обреченно махнула рукой и поспешила навстречу гостям.
Они ждали в гостиной, и я замешкалась на лестнице, собираясь с духом.
Тетушка Кристаш, она же блистательная Кристабэлль Алнор, на самом деле была троюродной папиной сестрой. Род ее мужа по древности не уступал нашему, а по богатству так и вовсе многократно превосходил, как и по количеству и качеству связей. Одаренная, красивая, яркая, она неизменно привлекала внимание и умело этим пользовалась. Ей принадлежал популярный в столице поэтический салон, она поддерживала охваченных огнем вдохновения личностей – и не только морально, – и в общем, как говорил папа, знала все обо всех. То есть он говорил немного иначе и не при нас с Эми, но сути это не меняет. Ничего удивительного, что именно ей доверили составить список достойных девиц.
Тетушка, стройная, высокая, разрумянившаяся от мороза, сияла, словно гирлянда на праздничной ели. В забранных в сложную прическу темных волосах не было ни единой ниточки седины, живые блестящие глаза обрамляли невероятно густые и длинные ресницы, а скрытое белоснежной шубкой платье наверняка вышло из-под иглы самого модного в этом сезоне портного. Тэймас, ее младший сын, удивительно похожий на мать, возвышался за ней, как гора, такой же хмурый и неприступный.
Он поднял голову и окинул меня подозрительным взглядом. Я ответила широкой – аж скулы свело – улыбкой. Подобными сестра сияла часто и непринужденно, а у меня глаз уже на второй секунде задергался. Тэймас же ничего не заметил, привычно скривился и отвел глаза. Сказать по правде, виделись мы не так уж часто, да и особой наблюдательностью он никогда не отличался и легко мог куснуть положенную ему в тарелку лягушку вместо котлеты (проверено!), но мне все равно стало немного легче, и я даже приободрилась перед вторым испытанием.
Испытанием тетушкой.
– Мая, детка! – воскликнула она, едва я спустилась с лестницы, и заключила меня в крепкие, благоухающие нарциссами объятия.
Мая. Так тетушка, во избежание недоразумений, называла и меня, и сестру с самого раннего детства, когда нас еще можно было легко перепутать. Признаться, родители порой тоже этим грешили...
– Как же ты выросла, моя малышка! – не понижая голоса, возвестила она прямо мне в ухо, в котором что-то звякнуло и задребезжало. Вероятно, заблудившееся эхо. – Я так тобой горжусь! Не посрами честь нашего рода!
– Спасибо, тетушка, – вежливо пробормотала я, пытаясь не задохнуться от силы родственных чувств.
Не посрамить семейную честь, а заодно и саму себя, можно было лишь не попавшись, и я намеревалась сделать все возможное и невозможное, но продержаться несколько дней, которые уже сейчас казались мне бесконечными.
Арчи все же проснулся и даже спустился, сцеживая сонные зевки в кулак. Поприветствовав тетушку и кузена, он стиснул меня в совершенно внезапных объятиях.
– Удачи, – громко пожелал он и едва слышно прошептал: – Береги себя, Ами.
Вот ведь... проныра! Узнал! И в этот миг я, поддавшись слабости и скудным остаткам благоразумия, страстно пожелала, чтобы он сдал нас папе. Но увы... Правильным братец бывает исключительно тогда, когда это никому – кроме него самого, разумеется, – не нужно.
Мама проводила нас до самых ворот. Обернувшись, я заметила, как она промокает глаза платочком, и, вздохнув, шагнула к экипажу.
Кожу на груди тронуло мягкое тепло. Защитный амулет – тонкий серебряный кругляш на заговоренной полупрозрачной нити – дала мне мама. Вместе с напутствием не лезть на рожон, не принимать все близко к сердцу... и, коли придется, не давать себя в обиду.
ГЛАВА 3. «ЛУННОЕ СЕРЕБРО»
Экипаж у тетушки был роскошный. Светлая, украшенная серебряной вязью – словно морозными узорами – карета, запряженная тройкой белых изящных лошадей, на фоне искрящихся на солнце сугробов и заснеженных деревьев казалась ожившей картинкой из книги сказок. Я шла, будто во сне, и старательно гнала от себя мысль, что вся эта красота предназначена для Эми, а я... я просто ворую неповторимые мгновения. Кучер распахнул дверцу, пропуская в теплое нутро сначала тетушку, а потом и меня. Я замешкалась, пытаясь одновременно удержать переноску со своим экспериментом и подобрать длинные полы пальто, чтобы не запнуться о них и не влететь в карету головой вперед, и меня внесло туда неведомой силой. Я и ойкнуть не успела, как обнаружила себя сидящей рядом с тетушкой, только судорожно вздохнула, крепче прижала к себе драгоценную ношу и с недобрым прищуром посмотрела на Тэймаса, пристраивающего мой чемодан в багажное отделение. Благо что он этого взгляда не заметил, а когда занял место напротив, я сумела совладать с собой и мило улыбнулась.
Кузен же ради каких-то там приличий издеваться над собой не пожелал и упорно сохранял недовольное жизнью, погодой и лично мною выражение лица. Очень хотелось спросить, не страдает ли он несварением, но я держалась, понимая, что Эми себе подобного не позволила бы. По крайней мере, не при тетушке.
Тетушка же лучилась счастьем и непрестанно болтала обо всем на свете, сыпала вопросами и при том не давала ни малейшей возможности ответить, что меня в общем-то более чем устраивало.
Экипаж двигался плавно. Собственно, о том, что мы действительно едем, а не стоим на месте, можно было догадаться лишь по виду из окошка. Тщательно расчищенные улицы, зачарованная карета и лошадки с примесью крови волшебных созданий творили настоящие чудеса.
Мимо неспешно проплывали украшенные к зимним праздникам дома и деревья. Сейчас, ясным морозным утром, венки из еловых ветвей, гирлянды и шары смотрелись не столь впечатляюще. Но с наступлением сумерек все изменится: засияют крошечные фонарики, и обычный в общем-то город наполнится волшебством и предчувствием чего-то неведомого, но безумно манящего. Я так любила вечерние прогулки по предвкушающим праздники улицам...
Вздохнув, я отвернулась от окна и наткнулась на мрачный взгляд Тэймаса. Тетушка вдохновенно вещала что-то о современной поэзии, к которой мне непременно нужно приобщиться, и я не выдержала. Подалась чуть вперед и тихо, с невинной улыбкой, прошептала:
– Ты тоже в списке?
