Иногда до следующего приезда хлебной машины эти буханки покрывались густой пушистой плесенью. Бывало, эта плесень начинала особо колоситься, когда ненароком пропускали очередной привоз хлеба. Тогда обрезали со всех сторон корки и ели немного чёрствую и суховатую внутренность. С Аришкиной точки зрения – вполне съедобно. Поэтому в дальнейшей жизни плесени не боялась, смело отодвигала её в сторону, если в этом была нужда, и употребляла продукт.
Ещё в магазине давали конфеты «внагрузку». Это когда конфеты, в фантиках или без, потеряли свой товарный вид в виду непредвиденно долгой лежалости, пускали свои конфетные соки, слипались друг с другом в большой спаянный комок, вот тогда Завмаг начинает продавать их «внагрузку». То есть, хочешь ты или не хочешь, но к твоей покупке добавят комок такой, какой удастся урвать у большого общего комка.
Вначале, когда сосёшь эти конфеты, их поверхность кажется неприятной для языка и немного безвкусной, но потом эта поверхность растворяется и начинается гладкая и сладкая внутренность.
В магазине бывали очереди, но стоять в них среди односельчан интересно. Столько разговоров, шуток, новостей, перебранок.
Мужики, бывало, без очереди покупают себе бутылку и на закуску зачерпывают прямо из бочки мелкую рыбёшку. Засунут руку в коричневую жидкость и вытаскивают столько, сколько поместится в жмене. Лишь головы и хвосты торчат между пальцами во все стороны. Завмаг её не взвешивает, а оценивает прищуренным глазом и щёлкает костяшками весов, прибавляет к стоимости бутылки несколько деревянных колёсиков.
А в больших голубых ящиках лежали конфеты. Вот из-за этих-то конфет Аришка и мечтала стать продавцом, когда вырастет. Можно ведь то из одного ящичка конфетку съесть, то из другого. Вон их сколько, кто заметит?
Если следовать Аришкиному рассуждению и моментом знакомства считать первое воспоминание об этом человеке, то воспоминание о Танюшке Вершининой следующее.
Магазин. Очередь. Впереди Аришки красивая куртка. На белом фоне красные узоры. В куртке девочка. Она стоит спокойно, смотрит на ассортимент, на продавщицу, на Аришку не смотрит, Аришка сзади. Почему-то кажется, что это – то самое знакомство или полузнакомство.
Второе воспоминание (девочки уже общаются): Аришка пришла к Танюше в гости, и та делится радостью. Научилась танцевать.
– Хочешь, покажу?
– Покажи.
И Танюша под собственное «тра-та-та, та-та-та-та», резко вскинув руки, затопала ногами в такт, затанцевала «лезгинку».
– Здорово, – оценила Аришка, – научи и меня.
Недавно к Аришке попали редкие фотографии деревенских детей, и у неё сжалось сердце. Танюшка особенная. Это чувствовалось тогда, это видится и из «прекрасного далёка».
Высокая, длинноногая, в нарядных аккуратных платьицах. Густые белокурые волосы украшены бантами. Большие серо-голубые серьёзные глаза.
Аришка часто приходила к ней в гости. В её доме уютно. Родители её были в возрасте. Танюшка была «последышком». Старшие братья поженились и разъехались.
С Танюшкой было приятно и мирно. Всё, что она делала, хотелось делать с ней.
Каждый день она вымывала в доме полы. Во всех комнатах. Аришка ни разу не слышала, чтобы её заставляли. Возможно, это вообще Танюшкина инициатива. Полы были покрашены красно-коричневой краской, кое-где верхний слой облупился. Ну, ещё бы, столько мыть!
Программу телепередач, напечатанную в газете, она просматривала и отмечала интересное подчёркиванием. Аришка хотела перенять эту привычку и пару раз дома у мамки так делала, но вскоре забросила. Дома это казалось пустым занятием.
Танюшкин дом стоял у самого леса. Сразу за забором грунтовая дорога делала поворот, а за дорогой – лес. Но сколько там было уютных уголков для игр!
На ферму и конюшню Танюша не ходила, играла в девичьи детские игры.
Где-то посреди дороги между домами Танюши и Аришки рос старый дуб. В его дупле девочки устроили тайник. Туда клали записки друг для друга.
Танюшка была чудом, безупречной девочкой. И Аришка, чувствуя рядом с ней свою второсортность, часто у неё спрашивала:
– Танюш, с кем ты больше всех дружишь?
И с облегчением слышала в ответ:
– С тобой.
Как-то к Вершининым приехал старший Танюшин брат с семьёй. Погостив немного, оставили своего маленького сына Серёжку и уехали по своим делам.
И стали они играть втроём. Малыш был послушный и тихий.
А потом случилась неприятность. Пропала колода карт. И родители Танюши подумали, что их украла Аришка.
– А ты что думаешь? – Аришка не стала отпираться, понимая, что это пустое, ей просто нужно было знать мнение любимой подруги.
– Я думаю, что их Серёжка куда-то подевал, – по её тону Аришка поняла, что у подруги нет сомнений.
И потускневший на какой-то момент мир вновь заиграл красками. А потом эту колоду нашли под кроватью.
Как-то холодным летним днём гуляли с девочками.
Кто-то сказал:
– Ариш, у тебя одна губа синяя, другая красная. Посмотрите, девочки.
– Потому что я замёрзла. У меня ноги замёрзли.
Обутая в сандалии, Аришка была без носок.
Танюша сказала:
– Нужно ноги обернуть газетой.
Где-то нашли газету, Танюша помогла Аришке. Ух, как стало ногам тепло и приятно. Прямо чудо какое-то.
Уже став взрослой, Ариша читала об этом способе в «Унесённых ветром».
Говорят, что человек как алмаз с множеством граней. И общаясь с кем-нибудь, люди соприкасаются похожими гранями. Поэтому в другом человеке мы видим своё отражение, свои качества. Аришке хотелось бы думать, что она в чём-то была похожа на свою подружку.
Бабушка Варвара приобрела для своей матери козу. Это было взрослое наглое создание со вздорным характером. Козу звали Седкой.
Ещё повезло, что она была безрогая.
Шерсть её была седая, уши торчали в разные стороны – узкие и длинные. Из круглого вымени точно также торчали в разные стороны соски.
Вообще, вид у неё был дурацкий. Но смех над собой она не любила, и судя по всему, о себе была высокого мнения. И, если что-то не так, тут же становилась на «дыбки», то есть, вскидывалась на своих задних кривых ногах, угрожающе нагибала голову, забывая, что у неё нет рогов, и бросалась на обидчика.
Иногда обидчику доставался удар «под дых», иногда обидчик улепётывал, но чаще обидчик принимал бой. Хотя, обидчиком чаще была Седка, а другой участник битвы просто шёл мимо.
Глаза её были полушальные. Какой-то разум светился в прямоугольных зрачках, но дурь светила ещё ярче.
Седка была брезгливая, и, если ей давали откушенное печенье или яблоко, она его ловко переворачивала своими губами прямо во рту, откусывала нетронутую часть, а попорченную чужим ртом роняла наземь.
Потом Седка размножилась, и появилось много других козочек и козлов, но как-то они не обрели индивидуальность.
Хочешь поссориться с соседом? Заведи коз. Это не про бабушкиных. От дома они никуда сами не отходили. Всегда жались к широкому порогу или к дворовым воротам. И ждали бабушку, потому что гуляли только с ней.
Бабушкин день был наполнен работой с утра до позднего вечера, но всё же она выделяла время для коз. Она выносила складной лёгкий стульчик, подарок сына Петра, вскидывала через голову и плечо верёвку плетушки и шла. Козы тут же трогались за ней. Она переходила пыльную дорогу. На той стороне улицы когда-то, возможно, был дом, теперь же экраном открывался живописный вид на лес чуть вдалеке и зелёный лужок перед ним. Здесь и пасла бабушка коз. В минуте-другой ходьбы от дома.
На этом лужке пересекались умеренно заросшие лозой овраги. Это было почти идеальное место для коз.
Бабушка никогда не сидела без дела. А если была возможность совместить несколько дел сразу, она эту возможность не упускала.
Вот и пася коз, она рвала крапиву для поросёнка, резала лозу, чтобы позже сплести новую плетушку, связывала прутики в вязанку и, нагрузившись дарами природы, возвращалась домой со своими питомцами. Козы её любили, и даже Седка никогда не совершала свои подлости по отношению к бабушке.
Бывало, бабушке некогда пасти коз, и она просила Аришку отогнать их на луг.
О, это морока. Козы никак не хотели видеть в ней вожака или хозяйку и добровольно идти с ней отказывались. Тогда Аришка принудительно старалась сделать их сытыми и счастливыми и, взяв где-нибудь подходящую палку, начинала гнать их к козьему счастью, свежей зелёной травке и вкусной горькой лозе.
Козы сопротивлялись, как могли. Как говорится, их в дверь, они в окно. Только на одном фланге Аришка начинала одерживать победу и вести наступление, на другом козы прорывались назад и сводили на нет все усилия.
Аришке самостоятельно редко когда удавалось отогнать коз на достаточное расстояние, чаще кто-нибудь помогал.
Но когда козы насильно удалялись от дома на несколько метров, они сдавались и уже шли спокойно туда, куда им указывали палкой.
Аришка же на лужке немного по-другому проводила своё время. Чаще всего уткнувшись в книжку. Иногда собирала грибы, наверное, луговые опята. Но бабушка называла их как-то иначе.
Бывало, подражая бабушке, рвала крапиву, чтобы позже нарезать её мелко на круглой досочке поросятам. Правда, в отличие от бабушки, делала это только в перчатках. Хотя и перчатки не всегда помогали, и ядовитое острое жало все же проникало сквозь ткань. Бабушка перчатки не признавала, удивляя Аришку своей стойкостью. Говорила, что натруженные руки потеряли чувствительность к мелким пакостям окружающего мира.
Бабушка была верующей. И в то время, брежневское, это было возможно. Она просто игнорировала другую позицию, будь это точка зрения советской молодёжи, советских властей или советских соседей. Вот только мнение советского сына оказалось неприятным и болезненным. И ещё страх за него, за безбожника и хулителя.
Не знала тогда ещё бабушка, да и не узнала при жизни, что это его мнение как ветром сдует, лишь только придёт лихое время и принесёт с собой онкологию.
Бабушка молитвы знала наизусть. Чаще она их пела за работой и перед сном. Церковных книг не было, да и читать бабушка практически не умела. Она радовалась каждой новой молитве, которую на листочке, переписанную от руки, приносила дочь Варвара и тут же начинала учить её.
Живя рядом с верующей бабушкой, слушая молитвы каждый день, зная многие из них наизусть, Аришка и не догадывалась, что в стране идёт борьба с религией. Бабушка верила открыто.
На Пасху, на второй день, вся деревня ходила на кладбище. Вставали чуть пораньше. Бабушка управлялась со своим многочисленным хозяйством и время от времени поглядывала в окно.
– О, уже Валя Окунева пошла. Юбка – новая, платок так и горит.
Кладбище было в соседней деревне. Идти было весело. Нарядная Аришка в красном брючном костюме. Сбоку на расклешённых брюках белый узор. Красиво!
Расстилали скатерть на могиле бабушкиной сестры Пелагеи и расставляли всякую снедь.
Яркое солнце, голубое небо, сочная молодая зелень, воздух свежий, с утра немного прохладный, а к полудню – почти лето. Только пока ещё без мух, комаров и зноя.
На белоснежных скатертях яркие синие и розовые яички.
Потом бабушки сходились к братской могиле и громко пели: «Христос воскрес из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав».
И если советское начальство по слабости ума в эти минуты оказывалось где-то поблизости, то, наверное, как-то незаметно пыталось исчезнуть. Впрочем, это всего лишь предположение, потому что Аришка ни разу не видела на кладбище начальников. Все как-то, более-менее, равны.
Ближайший храм был далеко в Тростянке, километрах десяти от деревни, и ещё один на таком же расстоянии в Лосевке.
Бабушка в храм ходила не часто. А уж Аришку с Андреем с собой никогда не брала. Обещала только.
Накануне вечером вытаскивала из сундука лучшую одежду, а дети канючили рядом.
– Бабушка-а-а, а ты нас разбуди-и-ишь?
– Разбужу, – легко соглашалась бабушка.
– Мы вправду дойдё-о-ом, мы быстро ходи-и-им!
– Конечно, быстро!
– А чего ты нас в прошлый раз не взяла?
– А я вас не добудилась!
– А ты сильней толкай!
– Ладно, буду сильней толкать.
Но ребята не очень доверяли бабушке. Решили на этот раз привязать свои руки к её руке верёвочками. Она встанет и дёрнет, они и проснутся. А потом уже не отвяжутся, в том смысле, что пойдут с бабушкой в церковь, она их не сможет прогнать.
Но на следующее утро проснулись опять одни. Не было ни бабушки, ни верёвочки. Они помчались из деревни и остановились на околице. Куда дальше? Есть дорога налево. По ней из одной деревни в другую и таким образом можно попасть, наверное, в неведомую Тростянку. А второе направление – в Лосевку.
– Куда бабушка собиралась идти?
Эх, не догадались вчера вечером расспросить, сейчас бы догнали.
Стали всматриваться вдаль. На Тростянку дорога далеко не просматривалась, скрывалась в соседней деревне, а за ней виднелся лес. Дорога где-то там, в лесу.
А вот Лосевка была видна. Между Лосевкой и детьми километров девять лугов, на которых росли отдельные деревья, кустарники, протекала шустрая Нерусса.
Поэтому дети своё внимание обратили, в основном, в ту сторону.
Там виднелась подходящая точка. Что это? Одинокая человеческая фигура? Бабушкина фигура? Или кустик? Присматривались – не разглядеть. Зато разглядели чуть в стороне ещё такую же точку. И чуть ближе. И ещё одну. Кусты! Поняли, что сегодня в церковь не попасть.
Разочарованные, поплелись домой.
В первый раз Аришка столкнулась с официальным неприятием религии, когда училась в 4 классе в Сумской области.
Сразу после Пасхи построили всех учащихся в длинном школьном коридоре на линейку. И с ходу директор перешёл к сути. Был он невысок ростом, худой и очень голосистый. Впадал часто в визгливый крик и издевался над неокрепшими детскими барабанными перепонками. Спорить и оправдываться в таких случаях было невозможно из-за отсутствия подходящих пауз, поэтому, чаще, очередной разнос был монологичным. Виновному лицу оставалось делать виноватое лицо и слушать про себя нелицеприятные вещи.
На этот раз директор вызвал из строя нескольких учащихся. Оказывается, накануне они с бабушками были в церкви. Возмущению директора не было предела. Аришка даже рот раскрыла от удивления, потому что совсем не поняла сути преступления.
Наоравшись как следует и предупредив, чтобы это было в последний раз, он отпустил этих, в какой-то мере, православных мучеников, а также всех остальных, на уроки.
Но то ли директору самому влетело, то ли он был ярый противоборник христианства, он этим не ограничился. Пошёл на следующем уроке по классам, чтобы пресечь и уничтожить все ростки.
И вот зашёл в класс, где за второй партой у стены сидела Аришка со своей подружкой Марийкой.
Что-то вновь стал говорить о вреде религии, а потом и задал вопрос:
– Может, кто-то из вас, здесь сидящих, верит в Бога?
Аришка верила, даже не сомневалась, но как сказать об этом директору? Несколько минут она колебалась. Что-то подталкивало её: «Встань, скажи - я верю». Но страх сковал ноги и язык. Мгновения шли. Директор ждал. Никто не встал. А жаль!
В деревне было два озерца, два лягушатника. Оба очень популярны среди детей, особенно в летнее время. Они не имели официальных названий, но в благодарность за множество приятных минут на своих берегах, заслуживают несколько строк.
Ещё в магазине давали конфеты «внагрузку». Это когда конфеты, в фантиках или без, потеряли свой товарный вид в виду непредвиденно долгой лежалости, пускали свои конфетные соки, слипались друг с другом в большой спаянный комок, вот тогда Завмаг начинает продавать их «внагрузку». То есть, хочешь ты или не хочешь, но к твоей покупке добавят комок такой, какой удастся урвать у большого общего комка.
Вначале, когда сосёшь эти конфеты, их поверхность кажется неприятной для языка и немного безвкусной, но потом эта поверхность растворяется и начинается гладкая и сладкая внутренность.
В магазине бывали очереди, но стоять в них среди односельчан интересно. Столько разговоров, шуток, новостей, перебранок.
Мужики, бывало, без очереди покупают себе бутылку и на закуску зачерпывают прямо из бочки мелкую рыбёшку. Засунут руку в коричневую жидкость и вытаскивают столько, сколько поместится в жмене. Лишь головы и хвосты торчат между пальцами во все стороны. Завмаг её не взвешивает, а оценивает прищуренным глазом и щёлкает костяшками весов, прибавляет к стоимости бутылки несколько деревянных колёсиков.
А в больших голубых ящиках лежали конфеты. Вот из-за этих-то конфет Аришка и мечтала стать продавцом, когда вырастет. Можно ведь то из одного ящичка конфетку съесть, то из другого. Вон их сколько, кто заметит?
Глава 21
Если следовать Аришкиному рассуждению и моментом знакомства считать первое воспоминание об этом человеке, то воспоминание о Танюшке Вершининой следующее.
Магазин. Очередь. Впереди Аришки красивая куртка. На белом фоне красные узоры. В куртке девочка. Она стоит спокойно, смотрит на ассортимент, на продавщицу, на Аришку не смотрит, Аришка сзади. Почему-то кажется, что это – то самое знакомство или полузнакомство.
Второе воспоминание (девочки уже общаются): Аришка пришла к Танюше в гости, и та делится радостью. Научилась танцевать.
– Хочешь, покажу?
– Покажи.
И Танюша под собственное «тра-та-та, та-та-та-та», резко вскинув руки, затопала ногами в такт, затанцевала «лезгинку».
– Здорово, – оценила Аришка, – научи и меня.
Недавно к Аришке попали редкие фотографии деревенских детей, и у неё сжалось сердце. Танюшка особенная. Это чувствовалось тогда, это видится и из «прекрасного далёка».
Высокая, длинноногая, в нарядных аккуратных платьицах. Густые белокурые волосы украшены бантами. Большие серо-голубые серьёзные глаза.
Аришка часто приходила к ней в гости. В её доме уютно. Родители её были в возрасте. Танюшка была «последышком». Старшие братья поженились и разъехались.
С Танюшкой было приятно и мирно. Всё, что она делала, хотелось делать с ней.
Каждый день она вымывала в доме полы. Во всех комнатах. Аришка ни разу не слышала, чтобы её заставляли. Возможно, это вообще Танюшкина инициатива. Полы были покрашены красно-коричневой краской, кое-где верхний слой облупился. Ну, ещё бы, столько мыть!
Программу телепередач, напечатанную в газете, она просматривала и отмечала интересное подчёркиванием. Аришка хотела перенять эту привычку и пару раз дома у мамки так делала, но вскоре забросила. Дома это казалось пустым занятием.
Танюшкин дом стоял у самого леса. Сразу за забором грунтовая дорога делала поворот, а за дорогой – лес. Но сколько там было уютных уголков для игр!
На ферму и конюшню Танюша не ходила, играла в девичьи детские игры.
Где-то посреди дороги между домами Танюши и Аришки рос старый дуб. В его дупле девочки устроили тайник. Туда клали записки друг для друга.
Танюшка была чудом, безупречной девочкой. И Аришка, чувствуя рядом с ней свою второсортность, часто у неё спрашивала:
– Танюш, с кем ты больше всех дружишь?
И с облегчением слышала в ответ:
– С тобой.
Как-то к Вершининым приехал старший Танюшин брат с семьёй. Погостив немного, оставили своего маленького сына Серёжку и уехали по своим делам.
И стали они играть втроём. Малыш был послушный и тихий.
А потом случилась неприятность. Пропала колода карт. И родители Танюши подумали, что их украла Аришка.
– А ты что думаешь? – Аришка не стала отпираться, понимая, что это пустое, ей просто нужно было знать мнение любимой подруги.
– Я думаю, что их Серёжка куда-то подевал, – по её тону Аришка поняла, что у подруги нет сомнений.
И потускневший на какой-то момент мир вновь заиграл красками. А потом эту колоду нашли под кроватью.
Как-то холодным летним днём гуляли с девочками.
Кто-то сказал:
– Ариш, у тебя одна губа синяя, другая красная. Посмотрите, девочки.
– Потому что я замёрзла. У меня ноги замёрзли.
Обутая в сандалии, Аришка была без носок.
Танюша сказала:
– Нужно ноги обернуть газетой.
Где-то нашли газету, Танюша помогла Аришке. Ух, как стало ногам тепло и приятно. Прямо чудо какое-то.
Уже став взрослой, Ариша читала об этом способе в «Унесённых ветром».
Говорят, что человек как алмаз с множеством граней. И общаясь с кем-нибудь, люди соприкасаются похожими гранями. Поэтому в другом человеке мы видим своё отражение, свои качества. Аришке хотелось бы думать, что она в чём-то была похожа на свою подружку.
Глава 22
Бабушка Варвара приобрела для своей матери козу. Это было взрослое наглое создание со вздорным характером. Козу звали Седкой.
Ещё повезло, что она была безрогая.
Шерсть её была седая, уши торчали в разные стороны – узкие и длинные. Из круглого вымени точно также торчали в разные стороны соски.
Вообще, вид у неё был дурацкий. Но смех над собой она не любила, и судя по всему, о себе была высокого мнения. И, если что-то не так, тут же становилась на «дыбки», то есть, вскидывалась на своих задних кривых ногах, угрожающе нагибала голову, забывая, что у неё нет рогов, и бросалась на обидчика.
Иногда обидчику доставался удар «под дых», иногда обидчик улепётывал, но чаще обидчик принимал бой. Хотя, обидчиком чаще была Седка, а другой участник битвы просто шёл мимо.
Глаза её были полушальные. Какой-то разум светился в прямоугольных зрачках, но дурь светила ещё ярче.
Седка была брезгливая, и, если ей давали откушенное печенье или яблоко, она его ловко переворачивала своими губами прямо во рту, откусывала нетронутую часть, а попорченную чужим ртом роняла наземь.
Потом Седка размножилась, и появилось много других козочек и козлов, но как-то они не обрели индивидуальность.
Хочешь поссориться с соседом? Заведи коз. Это не про бабушкиных. От дома они никуда сами не отходили. Всегда жались к широкому порогу или к дворовым воротам. И ждали бабушку, потому что гуляли только с ней.
Бабушкин день был наполнен работой с утра до позднего вечера, но всё же она выделяла время для коз. Она выносила складной лёгкий стульчик, подарок сына Петра, вскидывала через голову и плечо верёвку плетушки и шла. Козы тут же трогались за ней. Она переходила пыльную дорогу. На той стороне улицы когда-то, возможно, был дом, теперь же экраном открывался живописный вид на лес чуть вдалеке и зелёный лужок перед ним. Здесь и пасла бабушка коз. В минуте-другой ходьбы от дома.
На этом лужке пересекались умеренно заросшие лозой овраги. Это было почти идеальное место для коз.
Бабушка никогда не сидела без дела. А если была возможность совместить несколько дел сразу, она эту возможность не упускала.
Вот и пася коз, она рвала крапиву для поросёнка, резала лозу, чтобы позже сплести новую плетушку, связывала прутики в вязанку и, нагрузившись дарами природы, возвращалась домой со своими питомцами. Козы её любили, и даже Седка никогда не совершала свои подлости по отношению к бабушке.
Бывало, бабушке некогда пасти коз, и она просила Аришку отогнать их на луг.
О, это морока. Козы никак не хотели видеть в ней вожака или хозяйку и добровольно идти с ней отказывались. Тогда Аришка принудительно старалась сделать их сытыми и счастливыми и, взяв где-нибудь подходящую палку, начинала гнать их к козьему счастью, свежей зелёной травке и вкусной горькой лозе.
Козы сопротивлялись, как могли. Как говорится, их в дверь, они в окно. Только на одном фланге Аришка начинала одерживать победу и вести наступление, на другом козы прорывались назад и сводили на нет все усилия.
Аришке самостоятельно редко когда удавалось отогнать коз на достаточное расстояние, чаще кто-нибудь помогал.
Но когда козы насильно удалялись от дома на несколько метров, они сдавались и уже шли спокойно туда, куда им указывали палкой.
Аришка же на лужке немного по-другому проводила своё время. Чаще всего уткнувшись в книжку. Иногда собирала грибы, наверное, луговые опята. Но бабушка называла их как-то иначе.
Бывало, подражая бабушке, рвала крапиву, чтобы позже нарезать её мелко на круглой досочке поросятам. Правда, в отличие от бабушки, делала это только в перчатках. Хотя и перчатки не всегда помогали, и ядовитое острое жало все же проникало сквозь ткань. Бабушка перчатки не признавала, удивляя Аришку своей стойкостью. Говорила, что натруженные руки потеряли чувствительность к мелким пакостям окружающего мира.
Глава 23
Бабушка была верующей. И в то время, брежневское, это было возможно. Она просто игнорировала другую позицию, будь это точка зрения советской молодёжи, советских властей или советских соседей. Вот только мнение советского сына оказалось неприятным и болезненным. И ещё страх за него, за безбожника и хулителя.
Не знала тогда ещё бабушка, да и не узнала при жизни, что это его мнение как ветром сдует, лишь только придёт лихое время и принесёт с собой онкологию.
Бабушка молитвы знала наизусть. Чаще она их пела за работой и перед сном. Церковных книг не было, да и читать бабушка практически не умела. Она радовалась каждой новой молитве, которую на листочке, переписанную от руки, приносила дочь Варвара и тут же начинала учить её.
Живя рядом с верующей бабушкой, слушая молитвы каждый день, зная многие из них наизусть, Аришка и не догадывалась, что в стране идёт борьба с религией. Бабушка верила открыто.
На Пасху, на второй день, вся деревня ходила на кладбище. Вставали чуть пораньше. Бабушка управлялась со своим многочисленным хозяйством и время от времени поглядывала в окно.
– О, уже Валя Окунева пошла. Юбка – новая, платок так и горит.
Кладбище было в соседней деревне. Идти было весело. Нарядная Аришка в красном брючном костюме. Сбоку на расклешённых брюках белый узор. Красиво!
Расстилали скатерть на могиле бабушкиной сестры Пелагеи и расставляли всякую снедь.
Яркое солнце, голубое небо, сочная молодая зелень, воздух свежий, с утра немного прохладный, а к полудню – почти лето. Только пока ещё без мух, комаров и зноя.
На белоснежных скатертях яркие синие и розовые яички.
Потом бабушки сходились к братской могиле и громко пели: «Христос воскрес из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав».
И если советское начальство по слабости ума в эти минуты оказывалось где-то поблизости, то, наверное, как-то незаметно пыталось исчезнуть. Впрочем, это всего лишь предположение, потому что Аришка ни разу не видела на кладбище начальников. Все как-то, более-менее, равны.
Ближайший храм был далеко в Тростянке, километрах десяти от деревни, и ещё один на таком же расстоянии в Лосевке.
Бабушка в храм ходила не часто. А уж Аришку с Андреем с собой никогда не брала. Обещала только.
Накануне вечером вытаскивала из сундука лучшую одежду, а дети канючили рядом.
– Бабушка-а-а, а ты нас разбуди-и-ишь?
– Разбужу, – легко соглашалась бабушка.
– Мы вправду дойдё-о-ом, мы быстро ходи-и-им!
– Конечно, быстро!
– А чего ты нас в прошлый раз не взяла?
– А я вас не добудилась!
– А ты сильней толкай!
– Ладно, буду сильней толкать.
Но ребята не очень доверяли бабушке. Решили на этот раз привязать свои руки к её руке верёвочками. Она встанет и дёрнет, они и проснутся. А потом уже не отвяжутся, в том смысле, что пойдут с бабушкой в церковь, она их не сможет прогнать.
Но на следующее утро проснулись опять одни. Не было ни бабушки, ни верёвочки. Они помчались из деревни и остановились на околице. Куда дальше? Есть дорога налево. По ней из одной деревни в другую и таким образом можно попасть, наверное, в неведомую Тростянку. А второе направление – в Лосевку.
– Куда бабушка собиралась идти?
Эх, не догадались вчера вечером расспросить, сейчас бы догнали.
Стали всматриваться вдаль. На Тростянку дорога далеко не просматривалась, скрывалась в соседней деревне, а за ней виднелся лес. Дорога где-то там, в лесу.
А вот Лосевка была видна. Между Лосевкой и детьми километров девять лугов, на которых росли отдельные деревья, кустарники, протекала шустрая Нерусса.
Поэтому дети своё внимание обратили, в основном, в ту сторону.
Там виднелась подходящая точка. Что это? Одинокая человеческая фигура? Бабушкина фигура? Или кустик? Присматривались – не разглядеть. Зато разглядели чуть в стороне ещё такую же точку. И чуть ближе. И ещё одну. Кусты! Поняли, что сегодня в церковь не попасть.
Разочарованные, поплелись домой.
Глава 24
В первый раз Аришка столкнулась с официальным неприятием религии, когда училась в 4 классе в Сумской области.
Сразу после Пасхи построили всех учащихся в длинном школьном коридоре на линейку. И с ходу директор перешёл к сути. Был он невысок ростом, худой и очень голосистый. Впадал часто в визгливый крик и издевался над неокрепшими детскими барабанными перепонками. Спорить и оправдываться в таких случаях было невозможно из-за отсутствия подходящих пауз, поэтому, чаще, очередной разнос был монологичным. Виновному лицу оставалось делать виноватое лицо и слушать про себя нелицеприятные вещи.
На этот раз директор вызвал из строя нескольких учащихся. Оказывается, накануне они с бабушками были в церкви. Возмущению директора не было предела. Аришка даже рот раскрыла от удивления, потому что совсем не поняла сути преступления.
Наоравшись как следует и предупредив, чтобы это было в последний раз, он отпустил этих, в какой-то мере, православных мучеников, а также всех остальных, на уроки.
Но то ли директору самому влетело, то ли он был ярый противоборник христианства, он этим не ограничился. Пошёл на следующем уроке по классам, чтобы пресечь и уничтожить все ростки.
И вот зашёл в класс, где за второй партой у стены сидела Аришка со своей подружкой Марийкой.
Что-то вновь стал говорить о вреде религии, а потом и задал вопрос:
– Может, кто-то из вас, здесь сидящих, верит в Бога?
Аришка верила, даже не сомневалась, но как сказать об этом директору? Несколько минут она колебалась. Что-то подталкивало её: «Встань, скажи - я верю». Но страх сковал ноги и язык. Мгновения шли. Директор ждал. Никто не встал. А жаль!
Глава 25
В деревне было два озерца, два лягушатника. Оба очень популярны среди детей, особенно в летнее время. Они не имели официальных названий, но в благодарность за множество приятных минут на своих берегах, заслуживают несколько строк.
