Глава 1
- Маня?.. - бабка осторожно спросила-позвала в спину, по которой струились густые длинные волосы.
Спина не дрогнула, но бабка Нюра к этому уже почти привыкла.
- Тот раз она на «Ольге» дёрнулась, - подсказал взлохмаченный мальчишка в дырявой рубахе. Он сидел у небольшого костра. Временами поглядывал на красивую, чуть искрящуюся оранжевыми бликами, светлую волну, по которой бабка Нюра водила деревянным редкозубым гребешком.
- Ольга?.. – послушалась бабка и позвала по-другому.
И опять никакой реакции. Не дёрнулась спина. Мальчик разочарованно отвернулся.
- А тогда, кажется, откликнулась… - но теперь в его голосе не было уверенности.
- Ну пусть будет Ольга, - вздохнула бабка. – Надо же её как-то звать. Ну-ка, милая, обернись.
Девушка послушно повернулась лицом к Нюре. Митька вновь поднял глаза и тут же смущённо отвёл их. Красота девушки словно ударяла в сердце невидимым мягким кулаком. На мгновение становилось и очень приятно, и немного болезненно.
Приятно оттого, что редко увидишь такое лицо. Светлое, чистое, нежное.
А неприятно… Сразу и не разберёшься в причинах. Митька в них особо и не разбирался. Просто чувствовал, что не должна быть такая девица в их компании, и всё тут.
Их компания – это он и бабка. Ходят по белому свету никому не нужные.
Бабку помещик отпустил на волю, когда она постарела да заболела. А невестка выгнала из дома, когда сын был на отходничестве в далёкой Московской губернии.
Правда, бабка не сильно налегала с обидой на невестку, рассказывала потом Митьке, что почти сама ушла.
У невестки и так характер был нелёгкий, а как настала время ещё и за свекровкой ухаживать, так и вовсе озлилась. Дошло до того, что горшком швырнула, когда щи бабке несла. Хотела покормить, да злоба под руку толкнула, так бабку и окатила горячей капустой.
Бабка тогда ничего не сказала. А ночью, когда затихли в сонной избе внуки, да перестала вертеться на лежанке невестка, встала тихо со своего сундука, открыла скрипучую дверь и шагнула за порог.
Раз шагнула, второй… А потом и пошла куда глаза глядят.
То ли сама пошла, то ли болезнь погнала.
Думала – недолго осталось на этом свете мыкаться. А болезнь и морок рассыпались по дороге, и жизнь вернулась в старое тело. Теперь вот живёт.
Когда опомнилась, ужаснулась от того, что натворила. За внучку Агапку переживала. Та, наверное, наревелась, когда с утра бабку на сундуке не обнаружила. У Агапки жалостливое сердечко. А что сын подумал, когда вернулся? Ещё поссорятся из-за неё.
Но не повернула к дому. Кто знает, когда силы закончатся, и болезнь вернётся? А так… Попереживали, погоревали и забыли. Зачем же теперь докучать?
А у Митьки другая история. Он, конечно, сам виноват. Недоглядел за щенком, тот и подавился косточкой. Нет, ничего со щенком не случилось, обошлось всё. Но своего уха Митька за это чуть не лишился. Барин так его крутнул, рванул и приподнял, что внутри потекла горячая волна и что-то страшно затрещало. Тогда Митька вырвался, рискуя совсем оставить ухо в руках у хозяина, и умчался в лес.
Вернуться в поместье не рискнул. Ухо-то и впрямь надорвалось и оглохло. Крови вытекло – у человека и не бывает столько крови – так казалось перепуганному пацану. Бродил несколько дней от одного стога к другому, пока не смог вылезти из последнего – мир крутился, пульсировал и обливал горячим теперь уже не только ухо, а всего Митьку, с головы до ног.
Там бы и остался навсегда, если бы не бабка Нюра. Её в тот стог тоже неведомая дорожка привела. В нём и углядела Митьку. Не пошла искать помощь, и добрых людей не стала звать, поняла, что от них же и зарылся в соломе Митька с рваным ухом, сама ухаживала, решив, что, как его судьба дальше распорядиться, так тому и быть.
Судьба на этот раз была благосклонна, и когда через пару недель Митька открыл глаза, в них светился хмурый интерес.
- Вернулся, значит… - горестно покачала головой Нюра. Первая радость схлынула, на её место пришла тревога – что дальше?
- Куда вернулся?
- Сюда… С того света в этот, - пояснила бабка.
Так и пошли дальше по этому свету уже вдвоём.
А потом встретили девицу. Привычное – «девка» к ней совсем не подходило и не держалось. Так и стали звать – девица, попутно пытаясь угадать имя. Сама она была неговорящая.
Она не только молчала. Видели бабка с Митей и немых, и всяких – кого только по пыльным дорогам не носило и рядом с ними, и навстречу, и наперерез. Девица была… как не от мира сего.
Дурочка? Как не страшились назвать такую красоту таким недобрым словом, но страшись – не страшись, а назвать надо. Потому что оно самое подходящее.
Моргала своими прекрасными глазами. Чуть-чуть улыбалась пухлым ртом и всё.
Нет, ещё была послушной, выполняла всё, что говорила ей бабка. Потом и Митьку стала слушаться. Всё понимала. Только к этому свету была слишком уж равнодушной.
Не напомнишь ей, что надо поесть, и не сунешь сухарь в руку, она так и будет весь день улыбаться голодная. А захочет пить, или ещё по какой нужде, так заплачет тихо и так беспомощно, что Митька не раз отворачивался, скрывая заблестевшие глаза. Нехорошо, когда так плачут.
Нашли её Митька и бабка на опушке леса. Сидела девица на пеньке. В чистом сарафане. Спокойная. Словно поджидала кого-то.
Митька и бабка прошли мимо, поглядели мельком на неё, завернули в деревню. Там пробыли до вечера - случай подвернул работу для обоих. Не скоро пошли обратной дорогой через ту же опушку. А на том самом пеньке всё ещё сидела девица и чуть наклонив голову набок, всё так же улыбалась.
Митька уже и прошёл мимо, бросив хмурый взгляд на красавицу. Странно, конечно, но не его ума дело. А бабка остановилась.
Глава 2
- Молчи, курва. Молчи!
У Дарьи Васильевны смешалось множество чувств – и ненависть к собственной дочери за то, что она подвергла и себя, и её огромному риску, и жалость к ней же, как ни крути – дочь, хоть и безмерно виноватая, а всё же своя кровинка, и страх, что не удастся справиться тайно, а тут ещё она кричит. Но разбираться в этих чувствах Дарье Васильевне было недосуг, поэтому она дала волю самому сильному из них - раздражению. Повернулась к повитухе:
- Сделай что-нибудь, чтобы она заткнулась.
- Сейчас, матушка.
Повитуха засуетилась и проворно завернула в тряпку какую-то палку. Затем ловко поймала момент, пока голова Анны металась из стороны в сторону, и вставила ей своё приспособление между зубов.
- Вот так, милая. Жми её. Кусай, тебе легче будет.
Но Анне легче, кажется, не становилось. Зато хоть кричать перестала.
Дарья Васильевна вгляделась в лицо дочери. Бледное, покрытое мелкими каплями пота. Нос заострился, под глазами тёмные круги. И впервые страх за её жизнь нашёл лазейку в сердце, подвинул в нём другие чувства и занял главное место. Но ненадолго.
В дверь бани постучали.
- Анфиска, ты? – наклонилась Дарья Васильевна к деревянному косяку.
О том, что она здесь, знала лишь горничная. Остальных графиня позаботилась отправить куда подальше.
- Я, матушка, - послушался с другой стороны девичий голос. – Вернулся Григорий Лукич. Вас спрашивают.
- Ах, чтоб тебя…
Дарья Васильевна закусила губу. В растерянности бросила взгляды по сторонам, как будто где-то может быть хоть какая-то соломинка, за которую ей можно ухватиться, чтобы не потонуть. Заодно и дочь не потопить.
Тряпки… Вода… Камни… Жар раскалённой печи… Деревянные лавки. Много свечей, от который уже заболела голова. Она, повитуха и дочь. И если повезёт, а может, не повезёт, то в скором времени должен появиться ещё один человечек. Собственно, из-за него они здесь собрались.
Но главное, чтобы Григорий Лукич здесь не появился, спохватилась Дарья Васильевна и поспешила к выходу.
- Фёкла, закрой за мной.
- Барыня, не беспокойтесь. Идите. Мы тут управимся.
Графиня бросила быстрый взгляд на дочь. Анна на самой широкой лавке крутилась от боли. Одеяло и простыни уже сбились на пол, и она металась на голых досках.
«Всё не так!» - ужаснулась Дарья Васильевна. И самым неправильным было то, что Григорий Лукич неожиданно вернулся домой.
Глава 3
- Девка! – повитуха ловко подхватила малышку и повернулась к столу. Окунула локоть в кадку с водой – нормально, склонилась над ребёнком.
Анна закрыла глаза. Всё? О-о-о.
Не заметила, как провалилась в блаженное небытие. Ненадолго.
- Отметина, барышня, - голос повитухи вырвал Анну из сонного плена. Открыла глаза, не понимая, о чём та.
- Говорю, цветок родимый на груди.
- Цветок? – Анна с трудом прошептала вопрос.
Какой цветок? Разве бывают цветы среди зимы? Говорят, в царской оранжерее есть. А в бане откуда им взяться?
- А во, поглядите, - повитуха поднесла к Анне маленькое розовой тельце. Девочка была уже вымыта. Её животик часто поднимался и опускался от дыхания. А чуть выше, в том месте груди, где по мнению Анны, находилась всякая душа, красовалось золотистое пятнышко.
- Что это?
- А это на счастье. Счастливая, значит, будет, - повитуха прекрасно знала, как один и тот же факт можно повернуть по-разному. – Это раньше считалось плохим знаком, а теперь каждая дама рисует у себя на личике «мушку». А здесь уже всё нарисовано. Прямо, цветок.
Анна несколько мгновений послушно рассматривала отметину на теле ребёнка. Чуть отстранённо заметила сходство. И вправду, как цветок. С тремя лепестками. Один чуть длиннее и загибается в сторону.
А когда Фёкла унесла девочку, снова закрыла глаза. И снова провалилась в уютную темноту.
- Ну-ка, милая, возьми, - голос повитухи снова не дал надолго расслабиться, раздался, кажется, сразу же. Но это кажется. На самом деле малышка была уже укутана в лённую светлую ткань.
Анна испугалась. Её надо взять? Ей?
Фёкла терпеливо ждала, пока молодая родительница соберётся с духом.
Анна осторожно протянула руки, взяла живой тёплый свёрток, вгляделась в лицо.
Глазки опухшие, словно тоже страдала, словно тоже плакала. Теперь закрыты. Носик… Такой чистый, вздёрнутый вверх… Губки. Маленькие, шлёпают.
Волна нежности, любви и счастья окутала Анну.
Это её? Этот чистый, новый, ясный человечек – её?
В дверь бани постучали. И тут же раздался голос Дарьи Васильевны:
- Фёкла, открой.
- Сейчас, барыня.
Но повитуха внезапно замерла. Острая догадка ужалила. Кажется, она совершила оплошность. Но разве в родовой суматохе подумаешь обо всём? Вот и она забыла, что неспроста барыня развела такую скрытность.
Она подошла к Анне.
- Давай я её возьму… А ты отдыхай.
Анна с сожалением выпустила из рук дитя.
И когда девочка лежала одна около кадки с мутной водой, Фёкла открыла дверь.
- Живая? – Дарья Васильевна круглыми от ужаса глазами взглянула на дочь. И тут же напряжение спало. Живая.
- А как же? – встрепенулась виноватая повитуха. – Всё хорошо. К вечеру уже сможет помаленьку ходить.
- Надо сейчас.
Анна со страхом поглядела на мать. Сейчас? Она не сможет. Но та уже занялась другими делами.
- А этот? – обернулась к Фёкле.
- Девка. Тоже живая. Здоровая. Красивая.
Но Дарью Васильевну эта новость, похоже, не очень порадовала. На внучку её любовь не распространилась. А забота была. Она подошла к девочке и, не всматриваясь в неё, завернула в шубу, которая лежала для этого часа в углу. Молча повернулась к двери и вышла.
- Матушка, вы куда? – голос Анны был совсем без сил, но в нём явно звучал и страх, и боль неясной догадки, и тоскливая беспомощность.
Но Дарья Васильевна не расслышала. Дверь за ней с другой стороны кто-то закрыл.
Глава 4
- Ба, сейчас вот такая щука ушла, - Митька вывалил из старой рубахи улов прямо в траву, раскинул с размахом руки в стороны, потом немного вернул их ближе друг к другу.
- Экая неудача, - покачала головой Нюра, усаживаясь перед рыбой. – Но ничего, нам и этой хватит. Плотва, кажись.
- Ага, плотва. А вот два окуня.
- Ну, значит, точно хватит. Вода уже закипает. Митька, брось чуток соли. Во, в этом узелке возьми. Только немного. Эта последняя.
Бабка вынула из котомки нож с таким тонким, узким и неровным лезвием, что понятно было, что стачивалось оно несколько десятилетий, если не больше. Бабка нашла его на лесной дороге, долго вертела в руках. То ли какой-нибудь грибник потерял, то ли привередливый хозяин посчитал, что закончился его век и выбросил.
Но бабка решила, что не закончился. Теперь пусть им послужит.
- Что там… Ольга?
Имя произнеслось с трудом. Вот не Ольга она, бабка чувствовала, но пусть хоть так.
- Цветы какие-то собирает.
- Пускай собирает. Ты только гляди за ней, чтобы не ушла куда.
- Да она недалеко. На поляне. Я вижу, - Митька махнул рукой за бабкину спину.
- Во беда, - вздохнула по привычке Нюра. Митька понял о чём. И бабка тут же подтвердила его догадку. - Как так одному человеку дадено столько несравненной красоты, а ума – кот наплакал?
- А разве коты плачут?
- Не видала до сих годов.
Митька вгляделся в бабку, оценивая её возраст.
- А сколько тебе лет?
- Да я, честно говоря, не знаю. Считаю, что семьдесят. А как на самом деле – не ведаю. А тебе?
Митька поднял плечи до ушей.
- Мне никто не говорил.
Нюра прищурила глаз.
- Может, восемь?
- Наверное.
- Ну тогда прибавляй каждое лето по годку, вот и будешь знать.
- Ладно… Ба…
- Что?
- Сегодня опять урядников видел.
- В деревне?
- Ага. Так и шныряют…
- А тебе-то что? Пускай шныряют.
- А если это меня ищут? От хозяина всё же сбежал…
- Будут из-за тебя урядники беспокоиться, - махнула плотвой бабка.
- Ты думаешь, я им не нужен?
- Ну конечно. Это они ещё за кем-то охотятся.
Митька задумался.
- Надо бы завтра разведать. Послушать, что люди говорят.
Бабка оглянулась на Ольгу. Сама помутнела лицом.
- Разведай…
Мальчик заглянул в котелок.
- Закипела уже.
- Ну беги, сполосни в ручье плотву да бросай в воду. Почистила уже. А я пойду кой-чего постираю.
Ночью Митька долго смотрел в небо. Там душа его мамки. Может быть, сейчас смотрит на него одной из звёзд. Только попробуй угадай, которой. Вон их сколько.
В раздражении потёр глаза кулаками – совсем забыл её лицо. Только глаза мелькают на короткое время. Серые, добрые. Он и не успевает их как следует разглядеть.
Захотелось плакать. Если так и дальше пойдёт, он и глаза забудет. И что тогда останется? Только звёзды в небе. И не понятно, какая из них мамка.
Митьке стало тревожно. А если бабка тоже помрёт? Семьдесят лет – это крепко много. Как он сам будет на свете? Да ещё и с Ольгой-дурочкой.
И слёзы побежали по щекам. И губы зашептали молитву-просьбу.
