Повернулась к горничной.
- Помогите мне.
Когда Анна вышла из уборной, её облик неуловимо изменился. Она была всё такой же худенькой и немного бледной, но…
Может, голубые камни отразили множество свечей, подчеркивая небесный оттенок её глаз? Может быть, лёгкий румянец выступил на щеках от волнения и жары? А может, к девушке вернулась радость от того, что жить на свете – прекрасно. Даже если плечи тяготят прошлые ошибки.
- Матушка, она в ожерелье!
- Вижу.
- Она обманула вас?
- Похоже, да. Вот и ещё один порок раскрылся, - Дарья Васильевна поджала губы и в изумлении покачала головой.
- Господин Лихачевский, как вы смеете приглашать меня на два танца подряд? Посмотрите, пожилые дамы склонили друг к другу головы, не иначе, нас осуждают, - но за улыбкой Кати не маскировалось настоящее возмущение. Наоборот, настроение её поднялось, как бывало неизменно, когда барон Лихачевский оказывался поблизости.
- Ах, Екатерина Георгиевна, посмотрите на свою сестрицу, она, кажется, вновь приняла приглашение господина Таруханова и от этого нисколько не смущена. А ведь за какой-то из колонн прячется её жених.
Катя невольно усмехнулась. Дерзость барона ей импонировала. Он умел называть вещи своими именами, не оглядываясь на чужое мнение, и умел это делать смешно.
- Тем более, сегодня последний бал. Теперь разъедемся по поместьям и увидимся не скоро. А я по вам непременно буду скучать.
Катя чуть испуганно оглянулась – никто не слышал? Легко стукнула веером по руке мужчины.
- Ах, как вы можете так говорить?
- Как я могу так думать? – лучше спросите вы. А ведь я сейчас очень искренен. Без вас вечера буду однообразны и неинтересны. Потому что большинство окружающих девушек слишком добродетельны и скучны.
И хоть Кате польстило, что такой видный молодой человек выделил её из толпы девушек, она всё же предпочла перевести разговор на нейтральную тему.
- Да, через несколько дней будем в пути.
- Поместье вашего батюшки, если не ошибаюсь, в Орловской губернии?
- Не ошибаетесь.
- А в каком уезде? Мой приятель Валенский где-то там проживает. Всё к себе в гости зовёт.
- Валенский? Кажется, что-то знакомое… - Катя смутно припомнила молодого человека и какой-то скандал вокруг него, связанный то ли с дуэлью, то ли с женщиной, а скорее всего и с тем, и с другим сразу.
- В последние годы он из своей деревни не выезжает. Так что, летом, может быть, я до него доберусь, и мы встретимся с вами на просторах Орловской губернии.
Катя смутилась, слова барона словно намекали на свидание.
- Думаю… папенька будет очень рад видеть вас в гостях, - торопливо пробормотала она.
И барон Лихачевский засмеялся. Громко и весело.
И ближайшая пара пожилых дам неодобрительно переглянулась.
- При чём тут ваш папенька?
Чуть прищуренные наглые глаза Лихачевского заставили щёки покрыться румянцем. Но ненадолго. Танец заканчивался.
Вечером Катя открыла дверь в комнату сестры.
- Ещё не спишь?
Та не спала, сидела перед туалетным столиком.
Катя остановилась на пороге, с едва заметной улыбкой рассматривая младшую сестру.
- То помирать собиралась, а сегодня на балу шокировала всех пожилых сплетниц.
Анна поняла, что имела в виду старшая сестра. Опустила глаза. Всё верно.
Катя, оттолкнувшись от дверного проёма, словно заставляя себя, прошла дальше в комнату. На столике перед Анной лежало ожерелье.
- Ты его нашла?
- Да…
- Где же оно было? Валялось на полу у Добровестовых?
- Нет… Понимаешь, какая глупость… Оно лежало в моей бальной книжечке, - Анна врать не умела, покраснела и часто захлопала ресницами. – Я его только на балу и обнаружила. Матушка просила его для тебя, возьми.
Но это могло быть и так. Мало ли?
Катя попыталась понять свою сестру. Но в последнее время это становилось всё труднее. Взяла ожерелье, полюбовалась голубыми переливами.
- И всё же нехорошо оказывать знаки внимания мужчине, когда помолвлена с другим. Тем более, на глазах у Григория Фёдоровича.
- Катя… я расторгну помолвку.
- Ты сошла с ума! Ты понимаешь, о чём говоришь?
- Понимаю. И теперь мне кажется, ещё понимаю, почему он так часто становится вдовцом. И Полина… Неужели ты её забыла? Ведь она была твоей подругой.
Катя нахмурилась. Не любила про это думать.
Полина последняя жена господина Усанова. Умерла чуть больше года назад.
- Ну, не совсем, конечно, подругой…
- Он их бил.
- Ты не можешь знать этого наверняка.
- Слух был. Но ведь он и сам сказал… Помнишь? Тут, у нас…
- Помню. А что же ты теперь решилась? Всё это время молчала.
- Мне было… Мне было так плохо, что уже всё равно, что дальше… Лишь бы быстрее…
- А теперь стало лучше? – Катя едва не добавила язвительно, что улучшению самочувствия явно поспособствовало возвращение из заграницы Александра Андреевича.
- Да. Теперь я хочу… жить.
Через несколько минут Екатерина шептала на ухо матери ещё одну скандальную новость про младшую сестру.
- Дорогая, вы ничего не забыли? - Сергей Дмитриевич заглянул к жене.
Иногда излишняя забота раздражает. Особенно, когда она небеспочвенная.
- Кажется, нет, - Лидия Ивановна окинула взглядом полупустые полки и вешалки гардеробной.
- Тогда пойдёмте пить чай.
Но сам быстро посмотрел по сторонам, Лидия Ивановна это заметила. Значит, не доверяет. Значит, чай – это только предлог. На самом деле он хочет удостовериться, что она справилась со сборами в деревню.
Лидия Ивановна почувствовала раздражение. Трудно привыкнуть, что все её действия теперь будут контролироваться. Но она должна благодарить судьбу, что следить за ней будут любящие всепрощающие глаза. Её матери досталась худшая доля.
- Дорогая, ну что же вы… задумались?
Лидия Ивановна повернулась к мужу.
- Прости, я готова.
- А это платье? Почему вы его не взяли? – Сергей Дмитриевич коснулся вишнёвой ткани.
«Потому что я его ненавижу. Это платье - свидетель моего безумия. Потому что оно должно быть зелёным».
- Я думаю, в деревне мало поводов надеть его. Оно слишком нарядное.
- Ну что вы? Оно вам так идёт. Возьмите же его непременно.
- Хорошо… Я сейчас же уложу его.
Лидия Ивановна быстро опустила глаза, чтобы муж не успел уловить их выражение. Не успел сообразить, что она думает по поводу его заботы о её нарядах.
Вспомнилось раздражение матери. Тогда оно казалось необъяснимым и обидным. Теперь такое же переполняло её изнутри.
Вечером зашла в спальню дочери. Таня уже лежала в кровати. Взглянула на мать, закрыла глаза.
Лидия Ивановна подвинула стул к изголовью, села.
- Хочешь, я почитаю тебе сказку?
Раньше Таня часто просила её об этом. Они отпускали мадемуазель Эмили, тесно прижимались друг к другу, читали и рассматривали картинки. Так заканчивался почти каждый их день.
Но теперь по-другому. И как раньше быть не может. Потому что раньше на низкой скамейке, у колен Лидии, сидела Маруся. Тоже слушала. И как-то так получилось, что перелистывать страницы доверили ей.
Теперь листать некому, вот и прекратились их вечерние чтения.
- Не хочу.
Лидия посмотрела на нежное личико дочери. Сказать? Вот уже несколько дней она колебалась. Боялась, что напрасная надежда ещё больше растревожит Таню.
Но… призрачная надежда лучше, чем никакой.
- Я написала дяде. Он занимает очень высокий пост. Он многое может.
Таня приоткрыла глаза, хмуро поглядела на мать.
- Я попросила помочь найти Марусю.
Глаза девочки при последних словах широко распахнулись.
- И вот он прислал мне ответ… Он пообещал сделать всё, что в его силах.
Таня в каком-то немыслимом прыжке выскочила из-под одеяла, обхватила шею матери и крепко-крепко обняла её.
Лидия почувствовала, как по щекам потекли слёзы.
- Прости меня, малышка.
- Он её найдёт?
- Он сделает всё возможное. А возможностей у него много…
Лидия Ивановна не стала уточнять, что человеческие силы очень ограничены.
Не стала и делиться своими страхами, ведь Маруси быть может уже нет в живых.
Трудно выжить маленькой девочке на чужих бескрайних дорогах.
- Мы-то Ксеню сначала не отличали от других девок, ну ходит, пущай ходит. Ихнее дело такое… сиротское. Иные вместе ходят, а она всё одна да одна. Теперь, значит, нашла себе компанию. На ночёвку таких пущать не крепко спешили. Да летом оно и ни к чему. Зимой – другое дело. Но тоже не особо радовались таким гостям. В сарай на солому пусть лезут, что ж делать? Тоже… не от хорошей жизни по дорогам колесят.
Дуня надолго задумалась, разогнула уставшую спину, посмотрела невидящим взглядом в забор. Но, кажется, не забор ей виделся, а вереница сирых да обездоленных.
- Особенно жалко детей… - вздохнула тяжко, снова наклонилась над сорняками. – Да и девок жалко... Которые честные. А ведь стали воровки попадаться. Когдай- то было, чтобы хаты запирались? Бывало, палочку воткнёшь в щеколду, да и идёшь себе куда надобно. А теперь закрываемся, даже когда корову надо в стадо отвесть... Среди мужиков, что по дорогам ходят, всё больше пьяниц попадается. Тоже раньше такого не было. И где это они вино находят, чтобы столько пить? Не ведаю… К чему это я?
Дуня растерянно заморгала.
- А… к тому, что не шибко во двор этих пешеходов пущают. А за Ксеней чуть ли не гоняются, к себе зовут.
- С чего бы это? – Нюра тоже выпрямила спину, поглядела на хозяйку.
- Да не простая это девка, а, надо думать, меченая.
- Меченая?
- Не то, чтобы рог на лбу торчал, или копыто под юбкой… А всё же кто-то, видать, пометил…
Дуня неопределённо покрутила в воздухе пальцами.
- Ведьма что ли? – в голосе бабки послышалось недоверие.
- Да… нет, вроде. А может, да… Кто знает? Но что-то с ней нечисто.
- Как это? – задала Нюра Митькин коронный вопрос.
- Говорит!
- Мы, вроде, все разговариваем, - притворилась Нюра, что не поняла, хотя уже давно догадалась к чему ведёт рассказчица.
- У-у, Нюра! Как услышишь, сразу поймёшь, что мы не так разговариваем.
«Уже слышала», - подумала бабка, но вслух не сказала.
- Как будто не она говорит. Как будто другой кто-то. Бывало, только что Ксеня как Ксеня сидела, а потом глаззя вылупит, в них нету разума и начинает балакать, ажно волосы дыбом. И всю правду-матку как есть. Только не всегда в ней разберёшься...
- А что ж она? Ни с того, ни с сего начинает так-то заговариваться?
- Ну как ни с того, ни с сего? Днём от неё не слыхали. А всё по ночам. Вот люди и пользуются. Дожидаются урочного часа, а как она вскочит, как, скажи, полоумная, так давай ей вопросы задавать. Всем же хочется про свою судьбу узнать. Девки женихами интересуются, бабы – кто чем. У каждого свой интерес.
- И отвечает?
- Ну… не каждый раз, конечно, но отвечает. Иной раз не разберёшь. Мне вон сказала…
Дуня наморщила лоб, вспоминая.
- Специально выучила… Щас… А! Вспомнила! «Черпани борщом по лаптю!» Во как. До сих пор гадаю, чтобы это значило.
- Да-а уж, - удивилась и Нюра мудрёному предсказанию. – А может, ерунда всё это?
- Может, и ерунда.
- А ты бы спросила у Ксени, что её загадка означает.
- Так она не помнит ничего! Бабы допытывались, а она пугается, плачет. Как, скажи, память отшибает.
- А Акулина чего с палкой гонялась? Ей что не понравилось?
- А ей Ксеня другое сказала. «Мать бить – красным пламенем гореть».
- И что?
- Не знаю, бьёт ли Акулина старую Фёклу – не видала, но орёт на неё… ох! Вот это сама слыхала. Да все слышали. А недавно хата у них сгорела. Едва успели выскочить. Вот она и злобствует, думает, что Ксеня порчу навела… Правда, сама Акулина с того времени перед матерью присмирела.
- Знаешь, Дуня, - прищурила бабка глаз, - брешет Акулина, не думает про порчу.
- А ты откуда знаешь?
- Кабы думала – не полезла бы с палкой драться. Побоялась бы. А вот отвести от себя недобрые слухи, мол, девка перехожая в моих бедах виноватая, оно самое то.
Дуня молча наклонилась над грядками.
- Можа, и так, - добавила немного погодя.
Когда бабка возвращалась к своей речке, издалека увидела четыре фигуры на высоком берегу. Одна из них отделилась и побежала навстречу.
- Маруся… Ишь ты… Соскучилась… Хорошо, что я не с пустыми руками, а с гостинцами, - порадовалась Нюра.
Вечером всё приглядывалась к Ксене, а когда улеглись спать, долго ждала – прислушивалась. Может, что скажет.
И услышала:
- Барин Николай идёт… Сонины слёзы считать.
Вот и пойми…
Стеша размазывала обидные слёзы по щекам и жаловалась сёстрам.
- Мамка опять наругалась. Даже за косу дёрнула. Дуркой обозвала. Сказала, что толку от меня, как от козла молока…
Девочка тяжело задышала. Кому понравится сравнение с козлом? И совсем не хотелось расти непутёвой дуркой. Но как исправиться – не знала.
Сестрички, хоть и слушали, но сочувствием не сильно прониклись, потому что от роду им было чуть больше полгода. То, что старшая сестра, по мнению их матери, не отличалась умом, им было безразлично. Стешу они любили – и всё.
Дети сидели под яблоней и слюнявили хлебные корки. Стеша смотрела за ними, заодно рассказывая про горькую долюшку.
- Давеча чкнула пальцем в лоб. Вот такой вот косточкой, - согнула палец, пытаясь наглядно показать, что даже и пальцем можно нанести рану. И душевную, и телесную. – А что я такого сказала?
Стеша задумалась. Засомневалась. Может, она и вправду дурка? Есть одно дело, которое вызывает недоумение. Потому что очень чётко Стеша вспоминает одно, а мать утверждает другое.
Она точно помнит, что в начале зимы у мамки родилась одна девочка, а потом, может, дня через два, другая.
Но мать сказала, что, если ещё раз услышит такую дурь, выпорет Стешу хворостиной, как кузькину мать. Или покажет кузькину мать. Стеша от расстройства не запомнила.
Вот девочка и недоумевала – как так? Кому верить? Себе? Своей голове и памяти? Или матери?
Хотела сунуться с расспросами к отцу, да вспомнила, что того как раз дома не было – ходил на дальнюю охоту. Ещё кабана тогда с мужиками принёс. Это же Стеша запомнила? Запомнила. Почему же запуталась в рождении своих сестёр?
Перевела зарёванные глаза на них. Судорожно вздохнула, но уже начала успокаиваться.
Ах, какие хорошие её сестрички. Обе беленькие, глазастенькие, а всё равно непохожие.
- Вот смотрите, что я помню… Помню, что был тогда вечер. Помню розовый снег. Это потому, что солнце его так раскрасило. А там, куда солнце не доставало, он уже был синим. Холодным. Потом в хату пришла тётка с каким-то кульком. Мать меня прогнала во двор, наказала корову напоить. Я пошла поить, а сама спешила, хотелось послушать, что тётка скажет. Но когда вернулась в хату, тётки уже не было. А у матери родилась дочка. Я не помню кто… То ли ты, Маньша, то ли ты, Глая. Но точно одна. Мамка мне показывала… Личико красное, сморщенное, как у бабушки старенькой.
Стеша захихикала, потом заглянула в светлые глаза сестриц – не обиделись? Но сёстры не обиделись.
- Во-от. А вторая родилась уже потом. Не помню, сколько дней прошло. Я проснулась, а рядом с первой уже вторая лежала. Поняли? Я сначала пыталась запомнить, кто первая, а кто вторая, а потом запуталась. Вы маленькие крепко похожие были. Это я теперь научилась вас различать. А мамка говорит, что вы родились сразу вместе… И что я дурка, - Стеша опять оттопырила нижнюю губу, но не заревела, сдержалась.
Маньше, видать, надоело слушать сестру, она бросила хлеб и поползла по траве. Но Стеша её ловко завернула. Не хватало, чтобы девки расползлись. Тогда мать точно прибьёт.
- Помогите мне.
Когда Анна вышла из уборной, её облик неуловимо изменился. Она была всё такой же худенькой и немного бледной, но…
Может, голубые камни отразили множество свечей, подчеркивая небесный оттенок её глаз? Может быть, лёгкий румянец выступил на щеках от волнения и жары? А может, к девушке вернулась радость от того, что жить на свете – прекрасно. Даже если плечи тяготят прошлые ошибки.
- Матушка, она в ожерелье!
- Вижу.
- Она обманула вас?
- Похоже, да. Вот и ещё один порок раскрылся, - Дарья Васильевна поджала губы и в изумлении покачала головой.
Глава 34
- Господин Лихачевский, как вы смеете приглашать меня на два танца подряд? Посмотрите, пожилые дамы склонили друг к другу головы, не иначе, нас осуждают, - но за улыбкой Кати не маскировалось настоящее возмущение. Наоборот, настроение её поднялось, как бывало неизменно, когда барон Лихачевский оказывался поблизости.
- Ах, Екатерина Георгиевна, посмотрите на свою сестрицу, она, кажется, вновь приняла приглашение господина Таруханова и от этого нисколько не смущена. А ведь за какой-то из колонн прячется её жених.
Катя невольно усмехнулась. Дерзость барона ей импонировала. Он умел называть вещи своими именами, не оглядываясь на чужое мнение, и умел это делать смешно.
- Тем более, сегодня последний бал. Теперь разъедемся по поместьям и увидимся не скоро. А я по вам непременно буду скучать.
Катя чуть испуганно оглянулась – никто не слышал? Легко стукнула веером по руке мужчины.
- Ах, как вы можете так говорить?
- Как я могу так думать? – лучше спросите вы. А ведь я сейчас очень искренен. Без вас вечера буду однообразны и неинтересны. Потому что большинство окружающих девушек слишком добродетельны и скучны.
И хоть Кате польстило, что такой видный молодой человек выделил её из толпы девушек, она всё же предпочла перевести разговор на нейтральную тему.
- Да, через несколько дней будем в пути.
- Поместье вашего батюшки, если не ошибаюсь, в Орловской губернии?
- Не ошибаетесь.
- А в каком уезде? Мой приятель Валенский где-то там проживает. Всё к себе в гости зовёт.
- Валенский? Кажется, что-то знакомое… - Катя смутно припомнила молодого человека и какой-то скандал вокруг него, связанный то ли с дуэлью, то ли с женщиной, а скорее всего и с тем, и с другим сразу.
- В последние годы он из своей деревни не выезжает. Так что, летом, может быть, я до него доберусь, и мы встретимся с вами на просторах Орловской губернии.
Катя смутилась, слова барона словно намекали на свидание.
- Думаю… папенька будет очень рад видеть вас в гостях, - торопливо пробормотала она.
И барон Лихачевский засмеялся. Громко и весело.
И ближайшая пара пожилых дам неодобрительно переглянулась.
- При чём тут ваш папенька?
Чуть прищуренные наглые глаза Лихачевского заставили щёки покрыться румянцем. Но ненадолго. Танец заканчивался.
Вечером Катя открыла дверь в комнату сестры.
- Ещё не спишь?
Та не спала, сидела перед туалетным столиком.
Катя остановилась на пороге, с едва заметной улыбкой рассматривая младшую сестру.
- То помирать собиралась, а сегодня на балу шокировала всех пожилых сплетниц.
Анна поняла, что имела в виду старшая сестра. Опустила глаза. Всё верно.
Катя, оттолкнувшись от дверного проёма, словно заставляя себя, прошла дальше в комнату. На столике перед Анной лежало ожерелье.
- Ты его нашла?
- Да…
- Где же оно было? Валялось на полу у Добровестовых?
- Нет… Понимаешь, какая глупость… Оно лежало в моей бальной книжечке, - Анна врать не умела, покраснела и часто захлопала ресницами. – Я его только на балу и обнаружила. Матушка просила его для тебя, возьми.
Но это могло быть и так. Мало ли?
Катя попыталась понять свою сестру. Но в последнее время это становилось всё труднее. Взяла ожерелье, полюбовалась голубыми переливами.
- И всё же нехорошо оказывать знаки внимания мужчине, когда помолвлена с другим. Тем более, на глазах у Григория Фёдоровича.
- Катя… я расторгну помолвку.
- Ты сошла с ума! Ты понимаешь, о чём говоришь?
- Понимаю. И теперь мне кажется, ещё понимаю, почему он так часто становится вдовцом. И Полина… Неужели ты её забыла? Ведь она была твоей подругой.
Катя нахмурилась. Не любила про это думать.
Полина последняя жена господина Усанова. Умерла чуть больше года назад.
- Ну, не совсем, конечно, подругой…
- Он их бил.
- Ты не можешь знать этого наверняка.
- Слух был. Но ведь он и сам сказал… Помнишь? Тут, у нас…
- Помню. А что же ты теперь решилась? Всё это время молчала.
- Мне было… Мне было так плохо, что уже всё равно, что дальше… Лишь бы быстрее…
- А теперь стало лучше? – Катя едва не добавила язвительно, что улучшению самочувствия явно поспособствовало возвращение из заграницы Александра Андреевича.
- Да. Теперь я хочу… жить.
Через несколько минут Екатерина шептала на ухо матери ещё одну скандальную новость про младшую сестру.
Глава 35
- Дорогая, вы ничего не забыли? - Сергей Дмитриевич заглянул к жене.
Иногда излишняя забота раздражает. Особенно, когда она небеспочвенная.
- Кажется, нет, - Лидия Ивановна окинула взглядом полупустые полки и вешалки гардеробной.
- Тогда пойдёмте пить чай.
Но сам быстро посмотрел по сторонам, Лидия Ивановна это заметила. Значит, не доверяет. Значит, чай – это только предлог. На самом деле он хочет удостовериться, что она справилась со сборами в деревню.
Лидия Ивановна почувствовала раздражение. Трудно привыкнуть, что все её действия теперь будут контролироваться. Но она должна благодарить судьбу, что следить за ней будут любящие всепрощающие глаза. Её матери досталась худшая доля.
- Дорогая, ну что же вы… задумались?
Лидия Ивановна повернулась к мужу.
- Прости, я готова.
- А это платье? Почему вы его не взяли? – Сергей Дмитриевич коснулся вишнёвой ткани.
«Потому что я его ненавижу. Это платье - свидетель моего безумия. Потому что оно должно быть зелёным».
- Я думаю, в деревне мало поводов надеть его. Оно слишком нарядное.
- Ну что вы? Оно вам так идёт. Возьмите же его непременно.
- Хорошо… Я сейчас же уложу его.
Лидия Ивановна быстро опустила глаза, чтобы муж не успел уловить их выражение. Не успел сообразить, что она думает по поводу его заботы о её нарядах.
Вспомнилось раздражение матери. Тогда оно казалось необъяснимым и обидным. Теперь такое же переполняло её изнутри.
Вечером зашла в спальню дочери. Таня уже лежала в кровати. Взглянула на мать, закрыла глаза.
Лидия Ивановна подвинула стул к изголовью, села.
- Хочешь, я почитаю тебе сказку?
Раньше Таня часто просила её об этом. Они отпускали мадемуазель Эмили, тесно прижимались друг к другу, читали и рассматривали картинки. Так заканчивался почти каждый их день.
Но теперь по-другому. И как раньше быть не может. Потому что раньше на низкой скамейке, у колен Лидии, сидела Маруся. Тоже слушала. И как-то так получилось, что перелистывать страницы доверили ей.
Теперь листать некому, вот и прекратились их вечерние чтения.
- Не хочу.
Лидия посмотрела на нежное личико дочери. Сказать? Вот уже несколько дней она колебалась. Боялась, что напрасная надежда ещё больше растревожит Таню.
Но… призрачная надежда лучше, чем никакой.
- Я написала дяде. Он занимает очень высокий пост. Он многое может.
Таня приоткрыла глаза, хмуро поглядела на мать.
- Я попросила помочь найти Марусю.
Глаза девочки при последних словах широко распахнулись.
- И вот он прислал мне ответ… Он пообещал сделать всё, что в его силах.
Таня в каком-то немыслимом прыжке выскочила из-под одеяла, обхватила шею матери и крепко-крепко обняла её.
Лидия почувствовала, как по щекам потекли слёзы.
- Прости меня, малышка.
- Он её найдёт?
- Он сделает всё возможное. А возможностей у него много…
Лидия Ивановна не стала уточнять, что человеческие силы очень ограничены.
Не стала и делиться своими страхами, ведь Маруси быть может уже нет в живых.
Трудно выжить маленькой девочке на чужих бескрайних дорогах.
Глава 36
- Мы-то Ксеню сначала не отличали от других девок, ну ходит, пущай ходит. Ихнее дело такое… сиротское. Иные вместе ходят, а она всё одна да одна. Теперь, значит, нашла себе компанию. На ночёвку таких пущать не крепко спешили. Да летом оно и ни к чему. Зимой – другое дело. Но тоже не особо радовались таким гостям. В сарай на солому пусть лезут, что ж делать? Тоже… не от хорошей жизни по дорогам колесят.
Дуня надолго задумалась, разогнула уставшую спину, посмотрела невидящим взглядом в забор. Но, кажется, не забор ей виделся, а вереница сирых да обездоленных.
- Особенно жалко детей… - вздохнула тяжко, снова наклонилась над сорняками. – Да и девок жалко... Которые честные. А ведь стали воровки попадаться. Когдай- то было, чтобы хаты запирались? Бывало, палочку воткнёшь в щеколду, да и идёшь себе куда надобно. А теперь закрываемся, даже когда корову надо в стадо отвесть... Среди мужиков, что по дорогам ходят, всё больше пьяниц попадается. Тоже раньше такого не было. И где это они вино находят, чтобы столько пить? Не ведаю… К чему это я?
Дуня растерянно заморгала.
- А… к тому, что не шибко во двор этих пешеходов пущают. А за Ксеней чуть ли не гоняются, к себе зовут.
- С чего бы это? – Нюра тоже выпрямила спину, поглядела на хозяйку.
- Да не простая это девка, а, надо думать, меченая.
- Меченая?
- Не то, чтобы рог на лбу торчал, или копыто под юбкой… А всё же кто-то, видать, пометил…
Дуня неопределённо покрутила в воздухе пальцами.
- Ведьма что ли? – в голосе бабки послышалось недоверие.
- Да… нет, вроде. А может, да… Кто знает? Но что-то с ней нечисто.
- Как это? – задала Нюра Митькин коронный вопрос.
- Говорит!
- Мы, вроде, все разговариваем, - притворилась Нюра, что не поняла, хотя уже давно догадалась к чему ведёт рассказчица.
- У-у, Нюра! Как услышишь, сразу поймёшь, что мы не так разговариваем.
«Уже слышала», - подумала бабка, но вслух не сказала.
- Как будто не она говорит. Как будто другой кто-то. Бывало, только что Ксеня как Ксеня сидела, а потом глаззя вылупит, в них нету разума и начинает балакать, ажно волосы дыбом. И всю правду-матку как есть. Только не всегда в ней разберёшься...
- А что ж она? Ни с того, ни с сего начинает так-то заговариваться?
- Ну как ни с того, ни с сего? Днём от неё не слыхали. А всё по ночам. Вот люди и пользуются. Дожидаются урочного часа, а как она вскочит, как, скажи, полоумная, так давай ей вопросы задавать. Всем же хочется про свою судьбу узнать. Девки женихами интересуются, бабы – кто чем. У каждого свой интерес.
- И отвечает?
- Ну… не каждый раз, конечно, но отвечает. Иной раз не разберёшь. Мне вон сказала…
Дуня наморщила лоб, вспоминая.
- Специально выучила… Щас… А! Вспомнила! «Черпани борщом по лаптю!» Во как. До сих пор гадаю, чтобы это значило.
- Да-а уж, - удивилась и Нюра мудрёному предсказанию. – А может, ерунда всё это?
- Может, и ерунда.
- А ты бы спросила у Ксени, что её загадка означает.
- Так она не помнит ничего! Бабы допытывались, а она пугается, плачет. Как, скажи, память отшибает.
- А Акулина чего с палкой гонялась? Ей что не понравилось?
- А ей Ксеня другое сказала. «Мать бить – красным пламенем гореть».
- И что?
- Не знаю, бьёт ли Акулина старую Фёклу – не видала, но орёт на неё… ох! Вот это сама слыхала. Да все слышали. А недавно хата у них сгорела. Едва успели выскочить. Вот она и злобствует, думает, что Ксеня порчу навела… Правда, сама Акулина с того времени перед матерью присмирела.
- Знаешь, Дуня, - прищурила бабка глаз, - брешет Акулина, не думает про порчу.
- А ты откуда знаешь?
- Кабы думала – не полезла бы с палкой драться. Побоялась бы. А вот отвести от себя недобрые слухи, мол, девка перехожая в моих бедах виноватая, оно самое то.
Дуня молча наклонилась над грядками.
- Можа, и так, - добавила немного погодя.
Когда бабка возвращалась к своей речке, издалека увидела четыре фигуры на высоком берегу. Одна из них отделилась и побежала навстречу.
- Маруся… Ишь ты… Соскучилась… Хорошо, что я не с пустыми руками, а с гостинцами, - порадовалась Нюра.
Вечером всё приглядывалась к Ксене, а когда улеглись спать, долго ждала – прислушивалась. Может, что скажет.
И услышала:
- Барин Николай идёт… Сонины слёзы считать.
Вот и пойми…
Глава 37
Стеша размазывала обидные слёзы по щекам и жаловалась сёстрам.
- Мамка опять наругалась. Даже за косу дёрнула. Дуркой обозвала. Сказала, что толку от меня, как от козла молока…
Девочка тяжело задышала. Кому понравится сравнение с козлом? И совсем не хотелось расти непутёвой дуркой. Но как исправиться – не знала.
Сестрички, хоть и слушали, но сочувствием не сильно прониклись, потому что от роду им было чуть больше полгода. То, что старшая сестра, по мнению их матери, не отличалась умом, им было безразлично. Стешу они любили – и всё.
Дети сидели под яблоней и слюнявили хлебные корки. Стеша смотрела за ними, заодно рассказывая про горькую долюшку.
- Давеча чкнула пальцем в лоб. Вот такой вот косточкой, - согнула палец, пытаясь наглядно показать, что даже и пальцем можно нанести рану. И душевную, и телесную. – А что я такого сказала?
Стеша задумалась. Засомневалась. Может, она и вправду дурка? Есть одно дело, которое вызывает недоумение. Потому что очень чётко Стеша вспоминает одно, а мать утверждает другое.
Она точно помнит, что в начале зимы у мамки родилась одна девочка, а потом, может, дня через два, другая.
Но мать сказала, что, если ещё раз услышит такую дурь, выпорет Стешу хворостиной, как кузькину мать. Или покажет кузькину мать. Стеша от расстройства не запомнила.
Вот девочка и недоумевала – как так? Кому верить? Себе? Своей голове и памяти? Или матери?
Хотела сунуться с расспросами к отцу, да вспомнила, что того как раз дома не было – ходил на дальнюю охоту. Ещё кабана тогда с мужиками принёс. Это же Стеша запомнила? Запомнила. Почему же запуталась в рождении своих сестёр?
Перевела зарёванные глаза на них. Судорожно вздохнула, но уже начала успокаиваться.
Ах, какие хорошие её сестрички. Обе беленькие, глазастенькие, а всё равно непохожие.
- Вот смотрите, что я помню… Помню, что был тогда вечер. Помню розовый снег. Это потому, что солнце его так раскрасило. А там, куда солнце не доставало, он уже был синим. Холодным. Потом в хату пришла тётка с каким-то кульком. Мать меня прогнала во двор, наказала корову напоить. Я пошла поить, а сама спешила, хотелось послушать, что тётка скажет. Но когда вернулась в хату, тётки уже не было. А у матери родилась дочка. Я не помню кто… То ли ты, Маньша, то ли ты, Глая. Но точно одна. Мамка мне показывала… Личико красное, сморщенное, как у бабушки старенькой.
Стеша захихикала, потом заглянула в светлые глаза сестриц – не обиделись? Но сёстры не обиделись.
- Во-от. А вторая родилась уже потом. Не помню, сколько дней прошло. Я проснулась, а рядом с первой уже вторая лежала. Поняли? Я сначала пыталась запомнить, кто первая, а кто вторая, а потом запуталась. Вы маленькие крепко похожие были. Это я теперь научилась вас различать. А мамка говорит, что вы родились сразу вместе… И что я дурка, - Стеша опять оттопырила нижнюю губу, но не заревела, сдержалась.
Маньше, видать, надоело слушать сестру, она бросила хлеб и поползла по траве. Но Стеша её ловко завернула. Не хватало, чтобы девки расползлись. Тогда мать точно прибьёт.
