Бабка опустилась на колени и поползла дале.
Но ежу удобнее. Он уже выбрался из куста с другой стороны. А Нюра запуталась всеми своими тряпками, верёвками и многочисленными выпирающими частями тела между тонких колючих стволов.
Пока выбиралась, ежа и след простыл.
Но неудача не остудила охотничьего азарта. Наоборот. Бабка поняла, что это была лишь лёгкая разминка. Теперь всё начнётся по-серьёзному. И она стрельнула глазами по сторонам.
Батюшки! А ведь каждая травинка, каждый сучок выделяется. А она-то думала, что плохо видит. А оказывается, по-настоящему и не смотрела ведь.
Сбоку в траве мелькнул чёрный хвост. Змея. Гадюка.
В другое время бабка замерла бы от страха, чтобы аспид подколодный мимо прополз, не заметил. Теперь бы этого аспида не упустить! Да на угли его! Да отведать мясца подколодного. И бабуля нырнула следом.
Но бежать за змеёй, следя, чтобы чёрный хвост не затерялся в траве, разворачивать на ходу для броска тряпку и нащупывать в кармане нож одновременно оказалось слишком сложно. Нюра не заметила сук, угодила широким лаптем по него и почувствовала, что полетела. Долго летела…
Но руки всё равно не успели бросить охотничьи приспособления и выкинуться вперёд, чтобы защитить свою хозяйку, и Нюра ухнулась животом на землю.
Хотя каким животом? До живота там ещё много места. Потому что живот уже давно к хребту присох. Но рёбрам досталось. Боль была такая, что бабка испугалась, что сломалась вся, как сухая одинокая былинка в поле в непогоду. Лежала несколько минут, опасаясь шелохнуться. Но потом закряхтела.
Дальше пошла уже поспокойней. И немного равнодушней к охоте. Почувствовала, что это не её. Отродясь за зверем не гонялась, видно, нечего и начинать.
И тут он! Заяц! Серый! Сидит в ямочке, ушки прижал, спит!
Приятная неожиданность ударила в рёбра не хуже, чем чуть раньше мать-земля. Бабка вновь почувствовала азарт. Вот они ушки. Чуть вздрагивают во сне. Нагнись лишь только.
Но сначала нужно подойти...
Бабке показалось, что она приподнялась. Так ей захотелось сделать всё бесшумно, что она немного взмыла в воздух. На земле остались лишь широкие носы лаптей. Но они почти не считались.
Вот он заяц. Не чует её. Спит. Бабка уже над ним. Стала медленно сгибать спину, одновременно вытягивая вперёд дрожащую от предвкушения крючковатую руку.
Вот они ушки. Бабка выбрала место, чтобы ухватиться за них покрепче. Ещё миг…
И в следующий миг заяц заверещал препротивнищим голосом.
А потом стал выворачиваться, полосуя бабку, словно несколькими ножами одновременно.
Бабка некоторое время держалась, пытаясь усмирить косого второй рукой, но досталось и второй руке.
И лишь когда заячья лапа полоснула по лицу, бабка поняла, что этой трофей не для неё. Уж больно дикий. Она разжала руку.
Долго смотрела вслед удирающему зайцу. Потом перевела взгляд на израненные руки. Потрогала лицо…
Пора возвращаться с охоты.
- Доброе утро, дорогая. Как вы сегодня спали? – Сергей Дмитриевич склонился к своей красавице жене, нежно поцеловал в щёку.
- Благодарю, милый, хорошо.
- Голова не болит? Выглядите вы прекрасно, но мне кажется, немного бледноваты.
Лидия Ивановна не стала признаваться, что голова её просто раскалывалась.
- Всё хорошо. Сейчас встану.
- Не торопитесь. Скажите, что велеть вам приготовить на завтрак?
- Мне… - Лидия Ивановна почувствовала, что не сможет проглотить ни единого кусочка. Но об этом говорить мужу не стала. – Милый друг, не беспокойтесь. Чая с горячими булочками и сыром будет достаточно.
- Письмо? – Сергей Дмитриевич бросил взгляд на туалетный столик жены. – От Александры Ильиничны? – узнал он почерк. – Как она поживает? Давненько к нам не приезжала. Пригласите её завтра к нам сюда, меня дома не будет весь день, вернусь, возможно, поздно вечером, вам с ней будет не скучно.
Но Лидия Ивановна в недоумении захлопала длинными ресницами. Какое письмо? Видимо, горничная недавно принесла. Посмотрела на туалетный столик. Но оно уже распечатано. Кто его вскрыл? Она?
Настроение испортилось окончательно. Но она улыбнулась мужу.
- Хорошо, дорогой. Обязательно приглашу.
- Вы не забыли принять лекарство?
- Дорогой… - и Лидия Ивановна снова замолчала.
Они с мужей это уже обсуждали. От лекарства ей бывает плохо. Но Сергей Дмитриевич настаивает на продолжении лечения. Да она и не спорит. Но…
- Ещё не пила.
- Ну конечно, дорогая. Какой же я болван. Ведь вы только что открыли свои прекрасные глазки. Я вам сейчас всё приготовлю.
- Хорошо…
Лидия Ивановна с тоской поглядела в спину мужа, тот хлопотал у шкафчика с графинами и пузырьками. Вчера её весь день тошнило и кружилась голова. Сегодня, похоже, ничего хорошего тоже можно не ждать.
- Давайте, милая, не капризничайте.
- Танюша проснулась? – Лидия Ивановна непроизвольно оттягивала неизбежное.
- Ну конечно, родная. Уже проснулась, позавтракала и теперь занимается французским. Чуть позже я позволю ей погулять в саду.
Лидия Ивановна поняла, что больше тянуть нельзя. Обычно мягкий и покладистый, Сергей Дмитриевич в вопросах её лечения становился твёрд и незыблем. Стакан с водой, в которой были растворены её капли, в его руке не дрогнул.
Лидия Ивановна протянула свою тонкую кисть, попутно отмечая, что, кажется, ещё больше похудела. Выпила.
Сергей Дмитриевич слегка улыбнулся.
- Вы мой ангел. Я буду ждать в столовой.
После ухода мужа Лидия Ивановна откинула лёгкое одеяло, опустила ноги на пол, прислушалась к своему состоянию… Так себе. Кажется, лучше, чем вчера. Но лекарства могут опять всё испортить.
Подошла к окну. Задумчиво уставилась в летний мир. Как страшно болеть, когда природа радуется жизни. Как страшно болеть, когда в этом состоянии она проживает свои лучшие годы.
Как страшно терять разум…
В детстве она не заметила, когда похожее несчастье обрушилось на матушку.
Лилия Ивановна попыталась вспомнить.
Перед мысленным взором предстали неожиданные вспышки раздражения матери. Вспомнилась невероятная печаль на её лице в другое время. Но от детей причины этого долго скрывали. Скрывали… Пока не стало слишком поздно.
Фёдор Игнатьевич лечил мать. Теперь он лечит её. Только она стала сомневаться.
Нет, она, конечно же, доверяет пожилому доктору. Но всё же… Иногда её кажется, что стоит показаться кому-нибудь другому.
Вспомнился высокий молодой врач. Внимательный, разумный.
Он лечил её матушку, когда всё зашло слишком далеко, и её увезли в деревню, подальше от друзей и знакомых, подальше от огласки и осуждающий глаз.
Ей бы с ним поговорить. С тем доктором. Может, он бы помог.
Вспомнила про письмо. Подошла к столику, долго смотрела на вскрытый пакет.
Она видит его первый раз. Она к нему не прикасалась. Она в этом могла поклясться.
И стала бы клятвопреступницей.
Потому что таких случаев в её несчастной жизни становилось всё больше. И Сергей Дмитриевич мог бы перечислить многие из них.
Мало что проходит незамеченным мимо его внимательных глаз. Особенно, если дело касалось её здоровья.
- Митька! Митька, там хатка! – кричать шёпотом, кажется, невозможно, но у Маруси получилось. Она выскочила из кустов, схватила мальчика за руку и, похоже, не прочь была залезть к нему под мышку.
- Ты чего? – Митька и сам дрогнул. – Что там?
- Домик.
- А чего тогда переполошилась? – мальчик попытался прийти в себя.
Маруся захлопала перепуганными глазами:
- А вдруг там кто-то есть?
- Баба-яга что ли?
Маруся тоненько взвизгнула, побежала к Нюре и уже к ней залезла под мышку.
Встревоженная Ольга поднялась, переполох немного вывел её из блаженного полунебытия. Но постояв несколько мгновений, наклонила голову набок, залюбовалась косыми лучами, что вырвались из-за широкого ствола старой сосны, улыбнулась и снова застыла.
- Ну чего ты испугалась? – заворчала Нюра, поспешно отодвигая полную ложку кипятка от девочки. Она только что сварила уху с белыми грибами. Запах в округе стоял такой вкуснищий, что Нюра облегчённо вздыхала. Кажется, можно пока обойтись и без мяса. Вот если бы чуточку соли. Или на худой конец, сухариков.
Но не было ни того, ни другого, и Нюра снова вздыхала.
А тут новость – хата в лесу.
Нюра попыталась успокоить девчонку.
– В лесах полно всяких лачуг. А как ты хотела? Охотники отдыхают, когда от деревни далеко заходят. Или ещё для какой надобности. Пошли поглядим.
Старушка обернулась на свою стряпню – как бы чего не случилось. Да что случится? Зверь лесной к огню не подойдёт, а людей не видать поблизости.
- Только быстро, - сунула за пояс деревянную ложку.
Лачуга была настолько завалена ветками, что казалась просто высокой кучей хвороста. В сажени от неё пройдёшь и не заметишь. И как только Маруся углядела?
Нюра нахмурилась. Кажется, её специально постарались укрыть от чужих глаз. Непонятно...
Но ещё более непонятным стало, когда, откинув сухие ветки, отыскали низкую дверь, а на ней замок.
Бабка так и застыла перед ним.
Никогда такого не видела. Никогда и не слышала, чтобы лесная хибара была заперта. Обычно в таких жилищах пережидают непогоду охотники, и двери в них, хоть и не раскрыты настежь, но и не запираются так негостеприимно.
Или кто-то тут живёт и просто на время отошёл?
Но ни следов, ни тропинок не видать. Здесь давно никого не было.
Бабка, конечно, рассчитывала на соль. Обычно охотники друг другу оставляли кое-какие припасы, но… замок есть замок.
Нюра пощупала его металлическую конструкцию и решила вернуться к своему костру.
- Туда мы не попадём, - повернулась к детям, пожала беспомощно плечами и заспешила к чугунку.
А Митька с Марусей остались.
- Надо бы вокруг поискать…
- Ключ? – уточнила Маруся. А глаза её уже зашарили вокруг, пытаясь отгадать подходящее место для схрона.
И не успела Нюра разлить по чашкам уху, чтобы остыла, как Маруся снова бежала к ней.
- Нашли! Ба, вот он, - девочка протянула ржавый ключ и улыбнулась.
И Нюра впервые увидела, что одного переднего зуба у Маруси не хватает. Но от этого она делалась ещё более пригожей.
- Маменька, позвольте мне пойти к себе, - робкая просьба Анны прозвучала едва слышно.
Дарья Васильевна с дочерями сидела в маленькой, но очень уютной комнате, обсуждали бал, с которого недавно вернулись.
Как обсуждали? Старшая Екатерина щебетала не умолкая. Мамаша с благосклонной улыбкой внимала и временами вставляла свои замечания. Анна сидела, выпрямив спину и ждала. Ждала, когда её наконец отпустят.
Там, в своей комнате, можно будет погасить свечи, броситься на кровать, с которой ей каждое утро всё тяжелее стало подниматься, закрыть глаза и не думать.
Но теперь Дарья Васильевна обернулась к младшей дочери с чуть презрительной улыбкой.
- Ну что ты, дорогая? Неужели не хочешь немного посидеть с нами? Нет, мы не можем тебя отпустить.
Глаза Дарьи Васильевны блеснули холодом.
Она не смогла простить Анне всего того, что та принесла в семью. А если разобрать по полочкам, то принесла немало.
Младшая выскочка – это было наименьшее из её преступлений.
Когда старшая красавица дочь старалась следовать указаниям матери, всматриваться в кавалеров, думать прежде всего о выгоде и блестящей партии, младшая обогнала её по всем дурным показателям.
И самое страшное - чуть не погубила семью. По крайней мере, их репутация в какой-то степени, даже до сих пор под угрозой. А несколько месяцев назад висела просто на волоске.
Что было бы с Катей? О выгодной партии для неё не стоило бы даже мечтать.
К счастью, этот ужасный проступок не получил огласки, но лишь невероятными усилиями Дарьи Васильевны. Только благодаря ей всё удалось сохранить в тайне от мужа, от слуг, и самое главное, от алчной до сплетен остальной части высшего общества.
И позор… Какой бы это был позор. О! Дарья Васильевна не могла об этом даже думать. И не смогла этого Анне простить. А кто бы смог?
И эта дурочка ещё смела просить о ребёнке! Она смела рыдать и умолять мать вернуть ей младенца. Она смела рассказывать о каких-то своих намерениях уйти из семьи, чтобы унести с собой и ребёнка, и позор, и испорченную репутацию. И она смела её даже упрекать… Неблагодарная.
И эта чудовищная неблагодарность больнее всего ударила в сердце Дарьи Васильевны, вызвав материнское справедливое возмущение.
Пусть теперь расхлёбывает.
И пусть любуется, как Екатерина получает свою долю заслуженного счастья. Пусть любуется, если в своё время не хватило терпения достойно подождать.
- Дорогая, ты обратила внимание, как многие кавалеры были восхищены твоей красотой?
- Да, маменька. Я ни разу не осталось без партнёра… Анна, жаль, что сегодня не было твоего жениха, и тебе пришлось танцевать всего лишь один полонез.
- Ничего. Завтра Григорий Фёдорович будет с нами ужинать, и Анна своё возместит, если надумает танцевать с ним у нас в гостиной.
- О, я тогда возьмусь аккомпанировать им на фортепиано, - засмеялась Катя.
- Дорогая, может пригласим ещё кого-нибудь?
- Маменька, уже, кажется, поздно. Завтрашний вечер у всех наверняка распланирован.
- Ты забываешь об Александре Андреевиче. Он только что из-за границы, и очень может быть, что ещё не успел его занять.
Повисло молчание.
Екатерина бросила беглый взгляд на сестру. Она знала, что Анна к нему неравнодушна. Она знала, что та совершила что-то омерзительное, чем разгневала мать, и ещё догадывалась, что к этому проступку имеет отношение Александр Андреевич.
Когда-то мать была невысокого мнения об этом молодом человеке. Кате же он всегда немного нравился – красив. Но бедность делала его непригодным для семейной жизни. Теперь всё изменилось кардинально. Но что матушка? На её мнение Екатерина ориентировалась в первую очередь.
Дарья Васильевна задумалась. Бросила в свою очередь быстрый взгляд на побледневшую Анну. Да… ей будет нелегко. Но глупо упускать такую возможность. Такое состояние!
- Я завтра же с утра пошлю ему приглашение, - улыбнулась Екатерине.
Не скоро Анна оказалась в своей комнате, не скоро бросилась прямо в платье на свою кровать, не скоро спрятала пылающую голову под прохладную подушку.
Вина… Огромная, страшная, с ней оказалось невозможно жить.
Она немного научилась.
Если погасить свои желания, свои чувства, то немного притупляется и вина.
Не просто погасить, а почти уничтожить их, насколько это возможно сделать в живом человеке. Не дать им ни малейшего удовлетворения. Тогда можно жить. Вернее, существовать.
И вот возвращение Александра всё всколыхнуло, переворошило и испортило.
Анна не хотела заглядывать в себя, не хотела понимать, чем теперь наполнилось её сердце.
«Надо упросить матушку… Или Григория Фёдоровича… Надо просить, чтобы нам обвенчаться раньше. Как можно быстрее…».
Анна хотела поскорей перевернуть последнюю страницу своей неудавшейся жизни.
Нюра разлеглась на лавке, покрытой старой бурой шкурой, и уставилась в тёмный потолок, по которому оранжевыми волнами прокатывались отблески догорающих углей из печи. Хорошо…
- Это сколько же времени прошло… как я в последний раз под крышей спала? – спросила у себя.
Но ежу удобнее. Он уже выбрался из куста с другой стороны. А Нюра запуталась всеми своими тряпками, верёвками и многочисленными выпирающими частями тела между тонких колючих стволов.
Пока выбиралась, ежа и след простыл.
Но неудача не остудила охотничьего азарта. Наоборот. Бабка поняла, что это была лишь лёгкая разминка. Теперь всё начнётся по-серьёзному. И она стрельнула глазами по сторонам.
Батюшки! А ведь каждая травинка, каждый сучок выделяется. А она-то думала, что плохо видит. А оказывается, по-настоящему и не смотрела ведь.
Сбоку в траве мелькнул чёрный хвост. Змея. Гадюка.
В другое время бабка замерла бы от страха, чтобы аспид подколодный мимо прополз, не заметил. Теперь бы этого аспида не упустить! Да на угли его! Да отведать мясца подколодного. И бабуля нырнула следом.
Но бежать за змеёй, следя, чтобы чёрный хвост не затерялся в траве, разворачивать на ходу для броска тряпку и нащупывать в кармане нож одновременно оказалось слишком сложно. Нюра не заметила сук, угодила широким лаптем по него и почувствовала, что полетела. Долго летела…
Но руки всё равно не успели бросить охотничьи приспособления и выкинуться вперёд, чтобы защитить свою хозяйку, и Нюра ухнулась животом на землю.
Хотя каким животом? До живота там ещё много места. Потому что живот уже давно к хребту присох. Но рёбрам досталось. Боль была такая, что бабка испугалась, что сломалась вся, как сухая одинокая былинка в поле в непогоду. Лежала несколько минут, опасаясь шелохнуться. Но потом закряхтела.
Дальше пошла уже поспокойней. И немного равнодушней к охоте. Почувствовала, что это не её. Отродясь за зверем не гонялась, видно, нечего и начинать.
И тут он! Заяц! Серый! Сидит в ямочке, ушки прижал, спит!
Приятная неожиданность ударила в рёбра не хуже, чем чуть раньше мать-земля. Бабка вновь почувствовала азарт. Вот они ушки. Чуть вздрагивают во сне. Нагнись лишь только.
Но сначала нужно подойти...
Бабке показалось, что она приподнялась. Так ей захотелось сделать всё бесшумно, что она немного взмыла в воздух. На земле остались лишь широкие носы лаптей. Но они почти не считались.
Вот он заяц. Не чует её. Спит. Бабка уже над ним. Стала медленно сгибать спину, одновременно вытягивая вперёд дрожащую от предвкушения крючковатую руку.
Вот они ушки. Бабка выбрала место, чтобы ухватиться за них покрепче. Ещё миг…
И в следующий миг заяц заверещал препротивнищим голосом.
А потом стал выворачиваться, полосуя бабку, словно несколькими ножами одновременно.
Бабка некоторое время держалась, пытаясь усмирить косого второй рукой, но досталось и второй руке.
И лишь когда заячья лапа полоснула по лицу, бабка поняла, что этой трофей не для неё. Уж больно дикий. Она разжала руку.
Долго смотрела вслед удирающему зайцу. Потом перевела взгляд на израненные руки. Потрогала лицо…
Пора возвращаться с охоты.
Глава 13
- Доброе утро, дорогая. Как вы сегодня спали? – Сергей Дмитриевич склонился к своей красавице жене, нежно поцеловал в щёку.
- Благодарю, милый, хорошо.
- Голова не болит? Выглядите вы прекрасно, но мне кажется, немного бледноваты.
Лидия Ивановна не стала признаваться, что голова её просто раскалывалась.
- Всё хорошо. Сейчас встану.
- Не торопитесь. Скажите, что велеть вам приготовить на завтрак?
- Мне… - Лидия Ивановна почувствовала, что не сможет проглотить ни единого кусочка. Но об этом говорить мужу не стала. – Милый друг, не беспокойтесь. Чая с горячими булочками и сыром будет достаточно.
- Письмо? – Сергей Дмитриевич бросил взгляд на туалетный столик жены. – От Александры Ильиничны? – узнал он почерк. – Как она поживает? Давненько к нам не приезжала. Пригласите её завтра к нам сюда, меня дома не будет весь день, вернусь, возможно, поздно вечером, вам с ней будет не скучно.
Но Лидия Ивановна в недоумении захлопала длинными ресницами. Какое письмо? Видимо, горничная недавно принесла. Посмотрела на туалетный столик. Но оно уже распечатано. Кто его вскрыл? Она?
Настроение испортилось окончательно. Но она улыбнулась мужу.
- Хорошо, дорогой. Обязательно приглашу.
- Вы не забыли принять лекарство?
- Дорогой… - и Лидия Ивановна снова замолчала.
Они с мужей это уже обсуждали. От лекарства ей бывает плохо. Но Сергей Дмитриевич настаивает на продолжении лечения. Да она и не спорит. Но…
- Ещё не пила.
- Ну конечно, дорогая. Какой же я болван. Ведь вы только что открыли свои прекрасные глазки. Я вам сейчас всё приготовлю.
- Хорошо…
Лидия Ивановна с тоской поглядела в спину мужа, тот хлопотал у шкафчика с графинами и пузырьками. Вчера её весь день тошнило и кружилась голова. Сегодня, похоже, ничего хорошего тоже можно не ждать.
- Давайте, милая, не капризничайте.
- Танюша проснулась? – Лидия Ивановна непроизвольно оттягивала неизбежное.
- Ну конечно, родная. Уже проснулась, позавтракала и теперь занимается французским. Чуть позже я позволю ей погулять в саду.
Лидия Ивановна поняла, что больше тянуть нельзя. Обычно мягкий и покладистый, Сергей Дмитриевич в вопросах её лечения становился твёрд и незыблем. Стакан с водой, в которой были растворены её капли, в его руке не дрогнул.
Лидия Ивановна протянула свою тонкую кисть, попутно отмечая, что, кажется, ещё больше похудела. Выпила.
Сергей Дмитриевич слегка улыбнулся.
- Вы мой ангел. Я буду ждать в столовой.
После ухода мужа Лидия Ивановна откинула лёгкое одеяло, опустила ноги на пол, прислушалась к своему состоянию… Так себе. Кажется, лучше, чем вчера. Но лекарства могут опять всё испортить.
Подошла к окну. Задумчиво уставилась в летний мир. Как страшно болеть, когда природа радуется жизни. Как страшно болеть, когда в этом состоянии она проживает свои лучшие годы.
Как страшно терять разум…
В детстве она не заметила, когда похожее несчастье обрушилось на матушку.
Лилия Ивановна попыталась вспомнить.
Перед мысленным взором предстали неожиданные вспышки раздражения матери. Вспомнилась невероятная печаль на её лице в другое время. Но от детей причины этого долго скрывали. Скрывали… Пока не стало слишком поздно.
Фёдор Игнатьевич лечил мать. Теперь он лечит её. Только она стала сомневаться.
Нет, она, конечно же, доверяет пожилому доктору. Но всё же… Иногда её кажется, что стоит показаться кому-нибудь другому.
Вспомнился высокий молодой врач. Внимательный, разумный.
Он лечил её матушку, когда всё зашло слишком далеко, и её увезли в деревню, подальше от друзей и знакомых, подальше от огласки и осуждающий глаз.
Ей бы с ним поговорить. С тем доктором. Может, он бы помог.
Вспомнила про письмо. Подошла к столику, долго смотрела на вскрытый пакет.
Она видит его первый раз. Она к нему не прикасалась. Она в этом могла поклясться.
И стала бы клятвопреступницей.
Потому что таких случаев в её несчастной жизни становилось всё больше. И Сергей Дмитриевич мог бы перечислить многие из них.
Мало что проходит незамеченным мимо его внимательных глаз. Особенно, если дело касалось её здоровья.
Глава 14
- Митька! Митька, там хатка! – кричать шёпотом, кажется, невозможно, но у Маруси получилось. Она выскочила из кустов, схватила мальчика за руку и, похоже, не прочь была залезть к нему под мышку.
- Ты чего? – Митька и сам дрогнул. – Что там?
- Домик.
- А чего тогда переполошилась? – мальчик попытался прийти в себя.
Маруся захлопала перепуганными глазами:
- А вдруг там кто-то есть?
- Баба-яга что ли?
Маруся тоненько взвизгнула, побежала к Нюре и уже к ней залезла под мышку.
Встревоженная Ольга поднялась, переполох немного вывел её из блаженного полунебытия. Но постояв несколько мгновений, наклонила голову набок, залюбовалась косыми лучами, что вырвались из-за широкого ствола старой сосны, улыбнулась и снова застыла.
- Ну чего ты испугалась? – заворчала Нюра, поспешно отодвигая полную ложку кипятка от девочки. Она только что сварила уху с белыми грибами. Запах в округе стоял такой вкуснищий, что Нюра облегчённо вздыхала. Кажется, можно пока обойтись и без мяса. Вот если бы чуточку соли. Или на худой конец, сухариков.
Но не было ни того, ни другого, и Нюра снова вздыхала.
А тут новость – хата в лесу.
Нюра попыталась успокоить девчонку.
– В лесах полно всяких лачуг. А как ты хотела? Охотники отдыхают, когда от деревни далеко заходят. Или ещё для какой надобности. Пошли поглядим.
Старушка обернулась на свою стряпню – как бы чего не случилось. Да что случится? Зверь лесной к огню не подойдёт, а людей не видать поблизости.
- Только быстро, - сунула за пояс деревянную ложку.
Лачуга была настолько завалена ветками, что казалась просто высокой кучей хвороста. В сажени от неё пройдёшь и не заметишь. И как только Маруся углядела?
Нюра нахмурилась. Кажется, её специально постарались укрыть от чужих глаз. Непонятно...
Но ещё более непонятным стало, когда, откинув сухие ветки, отыскали низкую дверь, а на ней замок.
Бабка так и застыла перед ним.
Никогда такого не видела. Никогда и не слышала, чтобы лесная хибара была заперта. Обычно в таких жилищах пережидают непогоду охотники, и двери в них, хоть и не раскрыты настежь, но и не запираются так негостеприимно.
Или кто-то тут живёт и просто на время отошёл?
Но ни следов, ни тропинок не видать. Здесь давно никого не было.
Бабка, конечно, рассчитывала на соль. Обычно охотники друг другу оставляли кое-какие припасы, но… замок есть замок.
Нюра пощупала его металлическую конструкцию и решила вернуться к своему костру.
- Туда мы не попадём, - повернулась к детям, пожала беспомощно плечами и заспешила к чугунку.
А Митька с Марусей остались.
- Надо бы вокруг поискать…
- Ключ? – уточнила Маруся. А глаза её уже зашарили вокруг, пытаясь отгадать подходящее место для схрона.
И не успела Нюра разлить по чашкам уху, чтобы остыла, как Маруся снова бежала к ней.
- Нашли! Ба, вот он, - девочка протянула ржавый ключ и улыбнулась.
И Нюра впервые увидела, что одного переднего зуба у Маруси не хватает. Но от этого она делалась ещё более пригожей.
Глава 15
- Маменька, позвольте мне пойти к себе, - робкая просьба Анны прозвучала едва слышно.
Дарья Васильевна с дочерями сидела в маленькой, но очень уютной комнате, обсуждали бал, с которого недавно вернулись.
Как обсуждали? Старшая Екатерина щебетала не умолкая. Мамаша с благосклонной улыбкой внимала и временами вставляла свои замечания. Анна сидела, выпрямив спину и ждала. Ждала, когда её наконец отпустят.
Там, в своей комнате, можно будет погасить свечи, броситься на кровать, с которой ей каждое утро всё тяжелее стало подниматься, закрыть глаза и не думать.
Но теперь Дарья Васильевна обернулась к младшей дочери с чуть презрительной улыбкой.
- Ну что ты, дорогая? Неужели не хочешь немного посидеть с нами? Нет, мы не можем тебя отпустить.
Глаза Дарьи Васильевны блеснули холодом.
Она не смогла простить Анне всего того, что та принесла в семью. А если разобрать по полочкам, то принесла немало.
Младшая выскочка – это было наименьшее из её преступлений.
Когда старшая красавица дочь старалась следовать указаниям матери, всматриваться в кавалеров, думать прежде всего о выгоде и блестящей партии, младшая обогнала её по всем дурным показателям.
И самое страшное - чуть не погубила семью. По крайней мере, их репутация в какой-то степени, даже до сих пор под угрозой. А несколько месяцев назад висела просто на волоске.
Что было бы с Катей? О выгодной партии для неё не стоило бы даже мечтать.
К счастью, этот ужасный проступок не получил огласки, но лишь невероятными усилиями Дарьи Васильевны. Только благодаря ей всё удалось сохранить в тайне от мужа, от слуг, и самое главное, от алчной до сплетен остальной части высшего общества.
И позор… Какой бы это был позор. О! Дарья Васильевна не могла об этом даже думать. И не смогла этого Анне простить. А кто бы смог?
И эта дурочка ещё смела просить о ребёнке! Она смела рыдать и умолять мать вернуть ей младенца. Она смела рассказывать о каких-то своих намерениях уйти из семьи, чтобы унести с собой и ребёнка, и позор, и испорченную репутацию. И она смела её даже упрекать… Неблагодарная.
И эта чудовищная неблагодарность больнее всего ударила в сердце Дарьи Васильевны, вызвав материнское справедливое возмущение.
Пусть теперь расхлёбывает.
И пусть любуется, как Екатерина получает свою долю заслуженного счастья. Пусть любуется, если в своё время не хватило терпения достойно подождать.
- Дорогая, ты обратила внимание, как многие кавалеры были восхищены твоей красотой?
- Да, маменька. Я ни разу не осталось без партнёра… Анна, жаль, что сегодня не было твоего жениха, и тебе пришлось танцевать всего лишь один полонез.
- Ничего. Завтра Григорий Фёдорович будет с нами ужинать, и Анна своё возместит, если надумает танцевать с ним у нас в гостиной.
- О, я тогда возьмусь аккомпанировать им на фортепиано, - засмеялась Катя.
- Дорогая, может пригласим ещё кого-нибудь?
- Маменька, уже, кажется, поздно. Завтрашний вечер у всех наверняка распланирован.
- Ты забываешь об Александре Андреевиче. Он только что из-за границы, и очень может быть, что ещё не успел его занять.
Повисло молчание.
Екатерина бросила беглый взгляд на сестру. Она знала, что Анна к нему неравнодушна. Она знала, что та совершила что-то омерзительное, чем разгневала мать, и ещё догадывалась, что к этому проступку имеет отношение Александр Андреевич.
Когда-то мать была невысокого мнения об этом молодом человеке. Кате же он всегда немного нравился – красив. Но бедность делала его непригодным для семейной жизни. Теперь всё изменилось кардинально. Но что матушка? На её мнение Екатерина ориентировалась в первую очередь.
Дарья Васильевна задумалась. Бросила в свою очередь быстрый взгляд на побледневшую Анну. Да… ей будет нелегко. Но глупо упускать такую возможность. Такое состояние!
- Я завтра же с утра пошлю ему приглашение, - улыбнулась Екатерине.
Не скоро Анна оказалась в своей комнате, не скоро бросилась прямо в платье на свою кровать, не скоро спрятала пылающую голову под прохладную подушку.
Вина… Огромная, страшная, с ней оказалось невозможно жить.
Она немного научилась.
Если погасить свои желания, свои чувства, то немного притупляется и вина.
Не просто погасить, а почти уничтожить их, насколько это возможно сделать в живом человеке. Не дать им ни малейшего удовлетворения. Тогда можно жить. Вернее, существовать.
И вот возвращение Александра всё всколыхнуло, переворошило и испортило.
Анна не хотела заглядывать в себя, не хотела понимать, чем теперь наполнилось её сердце.
«Надо упросить матушку… Или Григория Фёдоровича… Надо просить, чтобы нам обвенчаться раньше. Как можно быстрее…».
Анна хотела поскорей перевернуть последнюю страницу своей неудавшейся жизни.
Глава 16
Нюра разлеглась на лавке, покрытой старой бурой шкурой, и уставилась в тёмный потолок, по которому оранжевыми волнами прокатывались отблески догорающих углей из печи. Хорошо…
- Это сколько же времени прошло… как я в последний раз под крышей спала? – спросила у себя.
