Все вскочили, пытаясь понять, что происходит.
- Укусило? Ольга? Где болит?
- Болит… болит… болит… - Ольга закрыла голову руками и стала раскачиваться из стороны в сторону. С колен посыпались куски рыбы, за ними шмякнулась и плошка в песок.
- Ба, она разговаривает…
- Ольга, где болит?
А нежная мелодия всё звучала, и лебедь продолжал кружиться в танце-полёте.
Первой догадалась Маруся.
- Ба, это душа-птица. Это песня… - от волнения она не могла толком объяснить, но Нюра поняла.
- Ксень, останови музыку.
Но музыка не останавливалась. Тогда девушка схватила свою игрушку и побежала подальше, спряталась за ивами и оттуда стала перепуганно выглядывать.
- Тише, тише, Олечка, - не менее напуганная Маруся пыталась обнять девушку за вздрагивающие плечи.
А Нюра уже тянула из речки воду, стала брызгать в лицо. Митька растерянно топтался на месте. Он совсем не понимал, чем может помочь.
Долго-долго не могла успокоиться Ольга. Уже душа-птица давно отпела и оттанцевала своё, закрыла зелёные лепестки, и Ксеня спрятала её снова за пазуху, подальше от глаз. А Ольга всё ещё плакала.
Наконец усталая головка склонилась на бабкины колени, мокрые ресницы тяжело легли на опухшие веки, Ольга судорожно вздохнула и затихла.
- Заснула? – прошептала Маруся.
- Кажись, да.
Всем тоже уже пора было ложиться, закат догорал. Но Нюра долго боялась пошевелиться. И когда дети натаскали охапки травы, сверху кинули рваную рубаху, бабка осторожно переложила девушку.
- Во беда, - прошептала детям. – Так и не поела ничего… Что это было?
- Ба, ты слышала, она разговаривала.
- Слышала… Кабы это не исполох у неё…
- А что это исполох?
- И-и-и, - махнула бабка рукой. – Ничего хорошего… Болезнь такая…
- И что теперь?
- Не знаю… Спать пора.
Две бессонные ночи подряд дали о себе знать. Глаза просто закрывались, и все кинулись готовить подстилки. Кто ближе к костру, а Маруся поближе к бабке.
Митька заснул, кажется, даже раньше, чем голова коснулась ароматной травы.
- Ба, а что завтра? – поинтересовалась Маруся.
- Завтра надо бы в деревню сходить. Может, соли да сухариков заработаем.
Но Маруся ответ уже не слышала.
Вскоре и Ксеня тяжело задышала. А бабка смотрела, как костёр сердито трещал ветками, как от этого треска золотые искры вырывались из пламени и уносились к звёздам, но по дороге уставали и гасли.
Вдруг послышалось невнятное бормотание.
Нюра только что, кажется, задремала, теперь дёрнулась, села. Митька на другой стороне костра тоже сел, стал вертеть взлохмаченной головой, спросонья не понимая, что его разбудило.
- «Сарабанда» господина Генделя способна ввергнуть мою душу в меланхолию.
Ксеня сидела прямо, глаза её были широко открыты, но… взгляд невидящий, страшный. Произнеся непонятные слова, она, словно исполнив, наконец, последнее дело за день, улеглась калачиком на своей подстилке и затихла.
- Что она сказала? – Митька хмуро поглядел на Нюру.
Та молча подняла плечи к ушам.
- По-немецки, кажись…
- Ах ты, паскудина! Опять явилась! Что на этот раз принесла на хвосте? Какую теперь нечаянную радость? Иди, давай, рассказывай, а я пока твои лохмы выдирать буду.
Нюра оторопела, когда поняла, что это к ним направляется баба с такой речью. Подхватив по дороге какую-то жердь, женщина замолчала, но приближение её от этого не стало более приятным.
- Акулина! – закричала другая баба через забор. – Акулина, брось палку. Покалечишь ведь, дура!
Но Акулина не послушалась. Губы её сжались от напряжения в ниточку.
- Девка! Беги, пока цела... – баба за забором кричала уже, кажется, им.
Растерянная Нюра повернулась к Ксене. С ней они пришли в деревню заработать, и вот такая незадача.
Ксеня, похоже, и сама уже догадалась, что ей сейчас попадёт, голову опустила, спину согнула колесом, руки подняла над головой - приготовилась.
Нюра шагнула к бабе с палкой наперерез, тронула за локоть.
- Погоди… Ты попута..ла… должно быть…
Но баба с раздражением дёрнула рукой и намахнулась на Ксеню.
Нюра сделала невероятный прыжок, обгоняя бабу, и перекрыла ей путь.
- Ксеня, беги… Беги назад… к Митьке… - замахала руками и с облегчением увидела, как подхватив повыше свои дранные юбки, Ксеня запылила по дороге в ту сторону, откуда они недавно пришли.
Женщина какое-то время бежала за ней, но возраст и тяжёлая комплекция не дали шансов. Обернулась и с поджатыми губами направилась к Нюре.
- Да ты, никак, ополоумела, бабонька? - Нюра зло прищурила глаза навстречу.
Что такое? Не бывало ещё на её веку, чтобы палками встречали. И на старости своей, может, и пришлось, да, видать, и придётся, хлебнуть немало горечи, но это уже перебор.
И чужая баба дрогнула. Сначала во взгляде исчезла решимость, потом и рука с палкой опустилась. Баба вильнула в сторону и ушла своей дорогой, бормоча что-то недоброе.
Нюра растерянно оглянулась. И куда теперь? Назад, вслед за Ксеней? Или дальше идти? Вот это подзаработали сухариков.
- Бабонька, ты не серчай.
Нюра едва не подпрыгнула от неожиданности. Совсем забыла, что через забор за всей этой картиной наблюдала ещё одна местная жительница.
- Оно, ежели подумать, и Акулину понять можно… - продолжила та и отворила калитку, - зайди ко мне, кваску испей, да расскажи, куда путь держишь.
Нюра завернула в чужую калитку.
- Во, садись сюда в тенёк под яблоню... Анфиска! - крикнула в сторону, - принеси-ка из погреба кваску холодного да краюху хлеба.
Вскоре шустрая белобрысая девка поставила на лавку возле Нюры глиняный кувшин с кружкой, побежала за хлебом.
- Благодарствую, бабонька... Не знаю, как зовут…
- Дуней зовут. Садись на лавку, чего стоишь? Отдохни. Испугалась, небось…
- Дак… испугалась. А как же? Треснет по башке такая во, а потом всю жизнь буду ходить - улыбаться, - не к месту на ум пришла Ольга. Может, её тоже кто саданул? – А меня Нюрой зови… А Ксеня… либо у вас тут уже бывала раньше?
- Бывала… да и не раз.
- Либо натворила чего?
- Да как тебе сказать? Так сразу и не ответишь… А она тебе кто? Раньше, вроде, всегда одна ходила.
- А я тебе обо всём тоже не сразу скажу… Я вот, как и ты, жила, и ни думала, ни гадала, что придётся по дорогам, как нищенке ходить.
Нюра с тоской оглядела чужую хату с соломенной крышей, огород, яблоньку, курочек с петушком. Вздохнула.
- А что же случилось? – на Нюру глянули бледно-голубые глаза, и в них бабка увидела доброту и сочувствие.
- Рассказать ежели по правде, ты не поверишь… Я, вроде как, даже сама из хаты ушла. Не гнала меня невестка… Ну и что, что щами облила? Чего сгоряча не сделаешь? А когда я опомнилась, возвращаться уже не стала.
Нюра вздохнула. Вздохнула и слушательница.
«От хорошей жизни, небось, не ушла бы». Вслух не сказала, подумала.
- А Ксеня по дороге нашлась. Теперь мы вместе. Так, вроде, она девка смирная. С какого перепугу её тут палками встречают?
- Так её у нас тут по-разному встречают. Кто с хлебом-солью, в избу зовёт, а кто прочь гонит. Ты либо про неё ничего не знаешь?
Бабка глянула немного испуганно.
«Сарабанда» господина Генделя способна ввергнуть мою душу в меланхолию».
Вчерашние непонятные слова в памяти не всплыли, не было у бабки места в голове, где бы их хранить, но страх свой вспомнила.
Это всё равно, как если б лошадь заговорила. Не… может, конечно, не совсем лошадь… Но тоже страшно.
- Вижу, что не знаешь, но догадываться начала, - покачала головой Дуня.
- Даже пока не догадываюсь.
- Ну тогда я тебе расскажу, для чего её тут люди к себе в хаты кличут. А ты всё и поймёшь… Что понять нам можно… А так, конечно… во всей этой истории больше непонятного… Да ты бери хлеб, ешь.
- Не-е. За квас благодарствую, а хлеб я ещё не заработала.
Дуня взглянула немного по-другому на свою новую знакомую.
- Ишь ты… Никак на заработки к нам завернула?
- Ну да… Может, найдётся дело…
- Найдётся… Поможешь мне грядки прополоть?
- Помогу.
- Ну так пойдём. И там-то, в огороде, поговорим.
- Как нет?
- Матушка… - Анна задрожала, - кажется, я его не положила на место, вот и…
- Ты не положила на место драгоценное ожерелье? Ты его бросила, как безделушку? Бабушкин подарок?
- Матушка, я его обязательно найду.
- Ищи, - голос Дарьи Васильевны мог показаться спокойным. Но Анна знала, какая ярость скрывается за этим спокойствием. – И тебе же будет лучше, если к вечеру его найдёшь. Я попозже вернусь.
Дарья Васильевна вышла. Анна опустилась в кресло, закрыла лицо ладонями. Лучше бы ей к вечеру провалиться куда-нибудь подальше от всех.
Привычная горячая вина обожгла душу. Теперь она ещё и ожерелье не уберегла. Да что это с ней? Есть ли на свете более глупые люди? Вспомнился презрительно-холодный взгляд матери, и сердце подсказало новые характеристики для себя – есть ли на свете более мерзкие и гадкие? Как тут не согласиться с мнением матери, которое оно прочитала в её глазах? И Анна согласилась…
Но потом…
Сердце переполнилось горечью. Впиталось ею сполна, едва не замерло, уже навсегда, и отторгло вину, несогласное с ней.
Всё!!! Это уже слишком! И ожерелье – всё же её вещь, она вправе распоряжаться им по собственному разумению. Бабушка, подарив, пожелала, чтобы оно принесло ей счастье. Вот она и попыталась своё счастье найти.
Матушка…
Матушка не такой уж и друг, как твердит с детства.
«Я желаю тебе добра!» - вспомнились её обычные заключения после наставлений и распоряжений.
А какое добро она обрела?
Она потеряла своё дитя. И какое может быть теперь счастье?
По мнению матушки, жизнь с богатым деспотичным стариком – вот её удел.
«Ах, матушка… Вы не правы… Ваша забота стала невыносимой для меня. Отныне я сбрасываю её со своих плеч. Вы… не мой друг. Да, я натворила бед. Да, я виноватая. Да… я не буду ни в чём Вас упрекать. Вы сделали так, как посчитали правильным... Но позвольте же и мне стать хозяйкой своей жизни… Всё…».
Анна подошла к зеркалу, вгляделась в своё отражение. Ужаснулась. Это она? Когда она стала такой страшной?
Как же так? Каждый день смотрится на себя и не видит?
Сегодня бал. Последний в этом сезоне. Сегодня она увидит Александра, и он обязательно ей что-нибудь скажет. Что-то… если не доброе, значит, ободряющее… Он мужчина. Он многое может.
Теперь у Александра был не только старый Гаврила, теперь у него было около двух десятков слуг. В деревенском поместье гораздо больше, но в городе для холостяка много не требовалось.
И первым серьёзным распоряжением молодой хозяин озадачил своих людей. И чрезвычайно заинтересовал.
- Плачу сто рублей золотом, - заявил он своим работникам. – А если выполните моё распоряжение на этой неделе, то сто пятьдесят.
Это было невероятно. Гаврила покачал седой головой, и вечером, когда стелил Александру постель, буркнул неодобрительно:
- Не доводись… лёгкому человеку… отцово богатство.
Яснее выразиться не посмел, хотя позволял себе многое, так как был с Александром с его малых лет.
- Ох, Гаврила, да я бы гораздо больше отдал за эту вещь.
Гаврила задумался, застыл со свечой в руке.
- Ну… коли так… тогда я тоже поспрашиваю знающих людей. Какое, говорите, ожерелье? Серебристое, с голубыми камушками? Может, и найдётся…
И в последующие дни несколько десятков Андреевых слуг, наскоро выполнив свои домашние дела, спешили по городу, обращались к своим знакомым, расспрашивали, выискивали. Нашли.
Нашёл всё тот же Гаврила.
- Барин, говорят, у Петьки, сына сапожника на Кузнецкой, появилась интересная вещица. Он её норовит продать, да покупатель пока не находится. Больно много просит.
- Много просит, говоришь? Пойдём-ка на Кузнецкую, купим…
Анна вслед за матушкой и старшей сестрой поприветствовала хозяйку бала и поспешила дальше, в ярко освещённый нарядный зал, где уже толпилось множество народа.
Анна оглядела присутствующих, надеясь увидеть Александра, и почти сразу же наткнулась взглядом на своего жениха.
Господин Усанов поспешил к ним выразить своё почтение.
Настроение испортилось. Анна понимала, что впереди непростой разговор с Григорием Фёдоровичем, но на балу он, разумеется, неуместен. Хотя, приняв решение, девушке не терпелось покончить со своей помолвкой.
Но это будет уже неприкрытый бунт. И пойти на такой шаг безумно страшно. И что из этого получится – совсем непонятно.
Анна долго размышляла.
Почти вся её жизнь – это следование указаниям матери. И это правильно – все так скажут. А она теперь засомневалась. Потому что впереди на указанном матушкой пути – пропасть, где ей не хочется пропадать. Ещё несколько дней назад было почти всё равно, теперь не хочется.
Поэтому она сворачивает на свою дорогу. Правильную или нет, неизвестно. Если бы знать заранее, то никто бы не ошибался. Но всё гораздо сложнее.
Что же, пусть будут сложности, она их постарается храбро встретить.
И с первой уже столкнулась, когда перед балом заявила матери, что ожерелья нет. Она его потеряла…
Дарья Васильевна сжала губы, глаза её метнули молнии.
- Сегодня на балу будешь или в сапфировом ожерелье, или с голой шеей. Выбирай сама.
Вышла из комнаты.
Но Анне неожиданно стало легко. Чего ей бояться? Наследства лишили, приданого почти нет, в отношениях бесконечный холод. Хуже уже некуда.
Бабушка, правда, что-то хлопочет. Но она далеко.
При первых звуках полонеза Григорий Фёдорович поспешил улизнуть в мужскую комнату – танцевать он не любил, и Анна облегчённо перевела дыхание.
- Матушка, кажется, Александр Андреевич к нам идёт, - Катя заиграла ямочками на щеках.
Сердце Анны забилось. После безумных ночных блужданий по городским трущобам она с ним не общалась. Правда, он приезжал к ним с визитом, но её тогда не позвали. Она видела его из окна.
- Добрый вечер, сударыни, рад вас видеть в добром здравии, - поклонился Александр.
Екатерина протянула руку, Анна ограничилась реверансом.
- Прошу прощения, что прервал вашу беседу. Позвольте пригласить Вас на танец.
Екатерина уже благосклонно заулыбалась, когда поняла, что пригласили не её. Улыбка заледенела на её лице, пока взглядом провожала младшую сестру в центр зала.
- Матушка, что это? – зашипела со злобой.
- Это дерзость, дорогая. К сожалению, Анна приобрела этот порок… И не только этот.
- Как ваше здоровье? – Александр внимательно вгляделся в лицо Анны.
- Благодарю… Почему вы спрашиваете?
- Вы не вышли из своей комнаты, когда я в последний раз приезжал. Екатерина сказала, что вы плохо себя чувствуете.
- А… Нет-нет, я чувствую себя хорошо.
- У меня для вас сюрприз.
Сердце Анны на мгновение замерло. Ребёнок!..
Но это оказалось ожерелье. Александр с улыбкой вложил его Анне в ладонь.
Девушка постаралась скрыть невольное разочарование. Ах, какая она неблагодарная.
- Как? – улыбнулась Александру. – Как вам удалось его найти?
- Это мой камердинер Гаврила постарался.
- Передайте Гавриле… - Анна задумалась. – Передайте ему, что он очень хороший человек.
Александр засмеялся.
- Он, кажется, и сам такого же мнения о себе. Ну что ж, воля ваша. Пусть ещё выше задирает свой нос и дальше немилосердно тиранит меня своими наставлениями.
Анна зажала ожерелье в ладони.
На балу она одна была без украшения на шее. От этого девушка чувствовала себя неловко.
В перерыве между танцами Анна вошла в дамскую комнату, остановилась у зеркала. Надеть?
- Укусило? Ольга? Где болит?
- Болит… болит… болит… - Ольга закрыла голову руками и стала раскачиваться из стороны в сторону. С колен посыпались куски рыбы, за ними шмякнулась и плошка в песок.
- Ба, она разговаривает…
- Ольга, где болит?
А нежная мелодия всё звучала, и лебедь продолжал кружиться в танце-полёте.
Первой догадалась Маруся.
- Ба, это душа-птица. Это песня… - от волнения она не могла толком объяснить, но Нюра поняла.
- Ксень, останови музыку.
Но музыка не останавливалась. Тогда девушка схватила свою игрушку и побежала подальше, спряталась за ивами и оттуда стала перепуганно выглядывать.
- Тише, тише, Олечка, - не менее напуганная Маруся пыталась обнять девушку за вздрагивающие плечи.
А Нюра уже тянула из речки воду, стала брызгать в лицо. Митька растерянно топтался на месте. Он совсем не понимал, чем может помочь.
Долго-долго не могла успокоиться Ольга. Уже душа-птица давно отпела и оттанцевала своё, закрыла зелёные лепестки, и Ксеня спрятала её снова за пазуху, подальше от глаз. А Ольга всё ещё плакала.
Наконец усталая головка склонилась на бабкины колени, мокрые ресницы тяжело легли на опухшие веки, Ольга судорожно вздохнула и затихла.
- Заснула? – прошептала Маруся.
- Кажись, да.
Всем тоже уже пора было ложиться, закат догорал. Но Нюра долго боялась пошевелиться. И когда дети натаскали охапки травы, сверху кинули рваную рубаху, бабка осторожно переложила девушку.
- Во беда, - прошептала детям. – Так и не поела ничего… Что это было?
- Ба, ты слышала, она разговаривала.
- Слышала… Кабы это не исполох у неё…
- А что это исполох?
- И-и-и, - махнула бабка рукой. – Ничего хорошего… Болезнь такая…
- И что теперь?
- Не знаю… Спать пора.
Две бессонные ночи подряд дали о себе знать. Глаза просто закрывались, и все кинулись готовить подстилки. Кто ближе к костру, а Маруся поближе к бабке.
Митька заснул, кажется, даже раньше, чем голова коснулась ароматной травы.
- Ба, а что завтра? – поинтересовалась Маруся.
- Завтра надо бы в деревню сходить. Может, соли да сухариков заработаем.
Но Маруся ответ уже не слышала.
Вскоре и Ксеня тяжело задышала. А бабка смотрела, как костёр сердито трещал ветками, как от этого треска золотые искры вырывались из пламени и уносились к звёздам, но по дороге уставали и гасли.
Вдруг послышалось невнятное бормотание.
Нюра только что, кажется, задремала, теперь дёрнулась, села. Митька на другой стороне костра тоже сел, стал вертеть взлохмаченной головой, спросонья не понимая, что его разбудило.
- «Сарабанда» господина Генделя способна ввергнуть мою душу в меланхолию.
Ксеня сидела прямо, глаза её были широко открыты, но… взгляд невидящий, страшный. Произнеся непонятные слова, она, словно исполнив, наконец, последнее дело за день, улеглась калачиком на своей подстилке и затихла.
- Что она сказала? – Митька хмуро поглядел на Нюру.
Та молча подняла плечи к ушам.
- По-немецки, кажись…
Глава 31
- Ах ты, паскудина! Опять явилась! Что на этот раз принесла на хвосте? Какую теперь нечаянную радость? Иди, давай, рассказывай, а я пока твои лохмы выдирать буду.
Нюра оторопела, когда поняла, что это к ним направляется баба с такой речью. Подхватив по дороге какую-то жердь, женщина замолчала, но приближение её от этого не стало более приятным.
- Акулина! – закричала другая баба через забор. – Акулина, брось палку. Покалечишь ведь, дура!
Но Акулина не послушалась. Губы её сжались от напряжения в ниточку.
- Девка! Беги, пока цела... – баба за забором кричала уже, кажется, им.
Растерянная Нюра повернулась к Ксене. С ней они пришли в деревню заработать, и вот такая незадача.
Ксеня, похоже, и сама уже догадалась, что ей сейчас попадёт, голову опустила, спину согнула колесом, руки подняла над головой - приготовилась.
Нюра шагнула к бабе с палкой наперерез, тронула за локоть.
- Погоди… Ты попута..ла… должно быть…
Но баба с раздражением дёрнула рукой и намахнулась на Ксеню.
Нюра сделала невероятный прыжок, обгоняя бабу, и перекрыла ей путь.
- Ксеня, беги… Беги назад… к Митьке… - замахала руками и с облегчением увидела, как подхватив повыше свои дранные юбки, Ксеня запылила по дороге в ту сторону, откуда они недавно пришли.
Женщина какое-то время бежала за ней, но возраст и тяжёлая комплекция не дали шансов. Обернулась и с поджатыми губами направилась к Нюре.
- Да ты, никак, ополоумела, бабонька? - Нюра зло прищурила глаза навстречу.
Что такое? Не бывало ещё на её веку, чтобы палками встречали. И на старости своей, может, и пришлось, да, видать, и придётся, хлебнуть немало горечи, но это уже перебор.
И чужая баба дрогнула. Сначала во взгляде исчезла решимость, потом и рука с палкой опустилась. Баба вильнула в сторону и ушла своей дорогой, бормоча что-то недоброе.
Нюра растерянно оглянулась. И куда теперь? Назад, вслед за Ксеней? Или дальше идти? Вот это подзаработали сухариков.
- Бабонька, ты не серчай.
Нюра едва не подпрыгнула от неожиданности. Совсем забыла, что через забор за всей этой картиной наблюдала ещё одна местная жительница.
- Оно, ежели подумать, и Акулину понять можно… - продолжила та и отворила калитку, - зайди ко мне, кваску испей, да расскажи, куда путь держишь.
Нюра завернула в чужую калитку.
- Во, садись сюда в тенёк под яблоню... Анфиска! - крикнула в сторону, - принеси-ка из погреба кваску холодного да краюху хлеба.
Вскоре шустрая белобрысая девка поставила на лавку возле Нюры глиняный кувшин с кружкой, побежала за хлебом.
- Благодарствую, бабонька... Не знаю, как зовут…
- Дуней зовут. Садись на лавку, чего стоишь? Отдохни. Испугалась, небось…
- Дак… испугалась. А как же? Треснет по башке такая во, а потом всю жизнь буду ходить - улыбаться, - не к месту на ум пришла Ольга. Может, её тоже кто саданул? – А меня Нюрой зови… А Ксеня… либо у вас тут уже бывала раньше?
- Бывала… да и не раз.
- Либо натворила чего?
- Да как тебе сказать? Так сразу и не ответишь… А она тебе кто? Раньше, вроде, всегда одна ходила.
- А я тебе обо всём тоже не сразу скажу… Я вот, как и ты, жила, и ни думала, ни гадала, что придётся по дорогам, как нищенке ходить.
Нюра с тоской оглядела чужую хату с соломенной крышей, огород, яблоньку, курочек с петушком. Вздохнула.
- А что же случилось? – на Нюру глянули бледно-голубые глаза, и в них бабка увидела доброту и сочувствие.
- Рассказать ежели по правде, ты не поверишь… Я, вроде как, даже сама из хаты ушла. Не гнала меня невестка… Ну и что, что щами облила? Чего сгоряча не сделаешь? А когда я опомнилась, возвращаться уже не стала.
Нюра вздохнула. Вздохнула и слушательница.
«От хорошей жизни, небось, не ушла бы». Вслух не сказала, подумала.
- А Ксеня по дороге нашлась. Теперь мы вместе. Так, вроде, она девка смирная. С какого перепугу её тут палками встречают?
- Так её у нас тут по-разному встречают. Кто с хлебом-солью, в избу зовёт, а кто прочь гонит. Ты либо про неё ничего не знаешь?
Бабка глянула немного испуганно.
«Сарабанда» господина Генделя способна ввергнуть мою душу в меланхолию».
Вчерашние непонятные слова в памяти не всплыли, не было у бабки места в голове, где бы их хранить, но страх свой вспомнила.
Это всё равно, как если б лошадь заговорила. Не… может, конечно, не совсем лошадь… Но тоже страшно.
- Вижу, что не знаешь, но догадываться начала, - покачала головой Дуня.
- Даже пока не догадываюсь.
- Ну тогда я тебе расскажу, для чего её тут люди к себе в хаты кличут. А ты всё и поймёшь… Что понять нам можно… А так, конечно… во всей этой истории больше непонятного… Да ты бери хлеб, ешь.
- Не-е. За квас благодарствую, а хлеб я ещё не заработала.
Дуня взглянула немного по-другому на свою новую знакомую.
- Ишь ты… Никак на заработки к нам завернула?
- Ну да… Может, найдётся дело…
- Найдётся… Поможешь мне грядки прополоть?
- Помогу.
- Ну так пойдём. И там-то, в огороде, поговорим.
Глава 32
- Как нет?
- Матушка… - Анна задрожала, - кажется, я его не положила на место, вот и…
- Ты не положила на место драгоценное ожерелье? Ты его бросила, как безделушку? Бабушкин подарок?
- Матушка, я его обязательно найду.
- Ищи, - голос Дарьи Васильевны мог показаться спокойным. Но Анна знала, какая ярость скрывается за этим спокойствием. – И тебе же будет лучше, если к вечеру его найдёшь. Я попозже вернусь.
Дарья Васильевна вышла. Анна опустилась в кресло, закрыла лицо ладонями. Лучше бы ей к вечеру провалиться куда-нибудь подальше от всех.
Привычная горячая вина обожгла душу. Теперь она ещё и ожерелье не уберегла. Да что это с ней? Есть ли на свете более глупые люди? Вспомнился презрительно-холодный взгляд матери, и сердце подсказало новые характеристики для себя – есть ли на свете более мерзкие и гадкие? Как тут не согласиться с мнением матери, которое оно прочитала в её глазах? И Анна согласилась…
Но потом…
Сердце переполнилось горечью. Впиталось ею сполна, едва не замерло, уже навсегда, и отторгло вину, несогласное с ней.
Всё!!! Это уже слишком! И ожерелье – всё же её вещь, она вправе распоряжаться им по собственному разумению. Бабушка, подарив, пожелала, чтобы оно принесло ей счастье. Вот она и попыталась своё счастье найти.
Матушка…
Матушка не такой уж и друг, как твердит с детства.
«Я желаю тебе добра!» - вспомнились её обычные заключения после наставлений и распоряжений.
А какое добро она обрела?
Она потеряла своё дитя. И какое может быть теперь счастье?
По мнению матушки, жизнь с богатым деспотичным стариком – вот её удел.
«Ах, матушка… Вы не правы… Ваша забота стала невыносимой для меня. Отныне я сбрасываю её со своих плеч. Вы… не мой друг. Да, я натворила бед. Да, я виноватая. Да… я не буду ни в чём Вас упрекать. Вы сделали так, как посчитали правильным... Но позвольте же и мне стать хозяйкой своей жизни… Всё…».
Анна подошла к зеркалу, вгляделась в своё отражение. Ужаснулась. Это она? Когда она стала такой страшной?
Как же так? Каждый день смотрится на себя и не видит?
Сегодня бал. Последний в этом сезоне. Сегодня она увидит Александра, и он обязательно ей что-нибудь скажет. Что-то… если не доброе, значит, ободряющее… Он мужчина. Он многое может.
Теперь у Александра был не только старый Гаврила, теперь у него было около двух десятков слуг. В деревенском поместье гораздо больше, но в городе для холостяка много не требовалось.
И первым серьёзным распоряжением молодой хозяин озадачил своих людей. И чрезвычайно заинтересовал.
- Плачу сто рублей золотом, - заявил он своим работникам. – А если выполните моё распоряжение на этой неделе, то сто пятьдесят.
Это было невероятно. Гаврила покачал седой головой, и вечером, когда стелил Александру постель, буркнул неодобрительно:
- Не доводись… лёгкому человеку… отцово богатство.
Яснее выразиться не посмел, хотя позволял себе многое, так как был с Александром с его малых лет.
- Ох, Гаврила, да я бы гораздо больше отдал за эту вещь.
Гаврила задумался, застыл со свечой в руке.
- Ну… коли так… тогда я тоже поспрашиваю знающих людей. Какое, говорите, ожерелье? Серебристое, с голубыми камушками? Может, и найдётся…
И в последующие дни несколько десятков Андреевых слуг, наскоро выполнив свои домашние дела, спешили по городу, обращались к своим знакомым, расспрашивали, выискивали. Нашли.
Нашёл всё тот же Гаврила.
- Барин, говорят, у Петьки, сына сапожника на Кузнецкой, появилась интересная вещица. Он её норовит продать, да покупатель пока не находится. Больно много просит.
- Много просит, говоришь? Пойдём-ка на Кузнецкую, купим…
Глава 33
Анна вслед за матушкой и старшей сестрой поприветствовала хозяйку бала и поспешила дальше, в ярко освещённый нарядный зал, где уже толпилось множество народа.
Анна оглядела присутствующих, надеясь увидеть Александра, и почти сразу же наткнулась взглядом на своего жениха.
Господин Усанов поспешил к ним выразить своё почтение.
Настроение испортилось. Анна понимала, что впереди непростой разговор с Григорием Фёдоровичем, но на балу он, разумеется, неуместен. Хотя, приняв решение, девушке не терпелось покончить со своей помолвкой.
Но это будет уже неприкрытый бунт. И пойти на такой шаг безумно страшно. И что из этого получится – совсем непонятно.
Анна долго размышляла.
Почти вся её жизнь – это следование указаниям матери. И это правильно – все так скажут. А она теперь засомневалась. Потому что впереди на указанном матушкой пути – пропасть, где ей не хочется пропадать. Ещё несколько дней назад было почти всё равно, теперь не хочется.
Поэтому она сворачивает на свою дорогу. Правильную или нет, неизвестно. Если бы знать заранее, то никто бы не ошибался. Но всё гораздо сложнее.
Что же, пусть будут сложности, она их постарается храбро встретить.
И с первой уже столкнулась, когда перед балом заявила матери, что ожерелья нет. Она его потеряла…
Дарья Васильевна сжала губы, глаза её метнули молнии.
- Сегодня на балу будешь или в сапфировом ожерелье, или с голой шеей. Выбирай сама.
Вышла из комнаты.
Но Анне неожиданно стало легко. Чего ей бояться? Наследства лишили, приданого почти нет, в отношениях бесконечный холод. Хуже уже некуда.
Бабушка, правда, что-то хлопочет. Но она далеко.
При первых звуках полонеза Григорий Фёдорович поспешил улизнуть в мужскую комнату – танцевать он не любил, и Анна облегчённо перевела дыхание.
- Матушка, кажется, Александр Андреевич к нам идёт, - Катя заиграла ямочками на щеках.
Сердце Анны забилось. После безумных ночных блужданий по городским трущобам она с ним не общалась. Правда, он приезжал к ним с визитом, но её тогда не позвали. Она видела его из окна.
- Добрый вечер, сударыни, рад вас видеть в добром здравии, - поклонился Александр.
Екатерина протянула руку, Анна ограничилась реверансом.
- Прошу прощения, что прервал вашу беседу. Позвольте пригласить Вас на танец.
Екатерина уже благосклонно заулыбалась, когда поняла, что пригласили не её. Улыбка заледенела на её лице, пока взглядом провожала младшую сестру в центр зала.
- Матушка, что это? – зашипела со злобой.
- Это дерзость, дорогая. К сожалению, Анна приобрела этот порок… И не только этот.
- Как ваше здоровье? – Александр внимательно вгляделся в лицо Анны.
- Благодарю… Почему вы спрашиваете?
- Вы не вышли из своей комнаты, когда я в последний раз приезжал. Екатерина сказала, что вы плохо себя чувствуете.
- А… Нет-нет, я чувствую себя хорошо.
- У меня для вас сюрприз.
Сердце Анны на мгновение замерло. Ребёнок!..
Но это оказалось ожерелье. Александр с улыбкой вложил его Анне в ладонь.
Девушка постаралась скрыть невольное разочарование. Ах, какая она неблагодарная.
- Как? – улыбнулась Александру. – Как вам удалось его найти?
- Это мой камердинер Гаврила постарался.
- Передайте Гавриле… - Анна задумалась. – Передайте ему, что он очень хороший человек.
Александр засмеялся.
- Он, кажется, и сам такого же мнения о себе. Ну что ж, воля ваша. Пусть ещё выше задирает свой нос и дальше немилосердно тиранит меня своими наставлениями.
Анна зажала ожерелье в ладони.
На балу она одна была без украшения на шее. От этого девушка чувствовала себя неловко.
В перерыве между танцами Анна вошла в дамскую комнату, остановилась у зеркала. Надеть?
