Лёгкое, нежно-оранжевое солнце поднималось над горизонтом, неся в мир свет и краски. Первым делом оно щедро брызнуло на разоспавшиеся облака, и они, с обожжёнными розовыми боками, нехотя поползли в сторону, открывая зелёные просторы, шуструю речушку и небольшое село на её высоком берегу.
Не счесть, сколько раз вставало оранжевое светило над этим местом и наблюдало, чаще медленные, иногда стремительные, его изменения.
Оно помнило, как рождалась эта, сейчас уже многоводная, река. И теперь бросило в её прозрачную рябь щедрые горсти золотых искр. А этот бескрайний лес? Казалось, что он тут обосновался испокон веков, но было время, когда здесь всё выглядело по-другому. На этом месте, как и на любом другом, земля много раз меняло свой наряд. И множество загадочных существ бродили по едва заметным тропам. Где они сейчас? Растаяли, как дым.
Пройдут тысячи и тысячи лет, и время вновь преобразит это место. Но это будет совсем другая история.
А теперь пусть сила воображения унесёт нас в те края, почти на тысячелетие в прошлое, и познакомит с местными обитателями — нашими прапрапрародственниками…
- Ай, надоели, идите уже отсюда.
Дети притихли, молча вышли из-за стола, выскользнули на улицу. Когда мать не в духе, лучше держаться от неё подальше. Старший Тихомир оглянулся в дверях, посмотрел долгим взглядом, но и он смолчал. Хотя Кисеиха успела заметить гневные сполохи в глазах сына.
- Чего разогнала-то всех? – нахмурился муж.
- Ничего, целы будут. - Кисеиха загремела горшками, потом бросила их, схватила подойник, побежала к корове.
Подальше от мужа. Потому что именно на него и хотелось наорать от души. Даже в волосы вцепиться. Да нельзя. Нельзя, чтобы догадался, что причина в нём.
Уселась хмурая под корову. Замерла неподвижно. Наконец одна. Теперь можно подумать. А что тут думать? Опять «тяжёлая». Одиннадцатый раз! Сколько можно?
Захотелось от ненависти к чужой жизни в своём теле ударить кулаком в живот. Ударила. Легче не стало.
«Хорошо хоть, что не все выжили» - мелькнула злорадная мысль.
Потом опомнилась, потяжелело на сердце. Нехорошо так думать… Но быстро нашла оправдания: «А как тут по-другому рассуждать? Их же растить надо. Есть-пить каждый день просят. Где тут терпения набраться?»
Задумчиво оглядела сарай… «Ладно, может, ещё обойдётся».
Не обошлось.
Но в следующие месяцы никому не признавалась. И живот стягивала тряпками так, что дышать было трудно. Терпела. Терпела, когда голова кружилась от усталости и тяжёлой работы. Терпела, скрипя зубами, когда муж приставал с ласками.
- Подобрела ты… - сказал однажды и посмотрел вопросительно.
- Прям тут… Подобрела. Погляди-ка лучше на Асипиху, во кто подобрел. Скоро в дверь не пролезет. А я чуть только раздалась в талии… Всё же не девица, - Кисеиха сделала вид, что не разгадала сомнения мужа.
А когда пришло время рожать, прогнала детвору в лес за ягодами, старшие сами разошлись кто куда – работы хватало. Сама пошла в сарай.
«Никто не узнает, и сама забуду…»
Постелила широкий плат… Легла… Живот привычно скрутило… Напряглась изо всей моченьки. Надо побыстрее управиться… Чтобы никто не застал...
Но не получилось...
Чуть замешкалась после родов, прикорнула маленько, а дверь заскрипела. Муж. Встал молча в проёме, освещённый со спины солнечным светом. Кисеиха заюлила:
- А ты чего не на покосе? А я тут… Во… И сама не знала. А ты говорил – подобрела. А тут вона что. На сносях была…
Кисей отвёл тяжёлый взгляд от жены, скинул рубаху, завернул младенца, взял на руки.
- Девочка…
Пошёл с ребёнком в дом, с каждым шагом всё острее чувствуя, как безграничная жалость и любовь захлестнули сердце до боли, осветили жизнь новым смыслом.
- Не жилец она… - догнали досадливые слова жены. – Малый срок…
И в груди отца жгучей болью отозвались эти слова. Шепнул горько в свёрток:
- Как же нам с тобой выжить? Как мне уберечь тебя?
С того дня Кисей к жене больше не прикасался.
Вот и исполнилось ещё одно хотение. Только радости оно не принесло.
Прошло несколько лет
Петух разорался как раз под окнами дочерей. Домна отодвинула одну за другой заслонки волоковых окон, стараясь делать это без лишнего шума, но с каждым открывшемся отверстием в горницу яростно врывались вопли куриного предводителя. Дочкам, конечно, пора просыпаться, но не под такие же пронзительные крики. Женщина выглянула в самый широкий проём и шикнула на петуха. Тот с неохотой отошёл. Замолчал. Домна тут же пожалела. Не надо было его прогонять. Всё-таки, он кричал не просто так — разгонял нечистую силу, что подступила за ночь со всех сторон. А окна — самое уязвимое место в доме. Женщина поспешно стала шептать нужные слова.
Была она уже в том возрасте, когда лицо отражало её внутреннюю сущность: мать и хозяйка, добрая, заботливая и серьёзная, а выражение глаз говорило о мягком, снисходительном нраве.
Яркие краски заоконной весны задержали взгляд женщины лишь на несколько мгновений. Вид из окна был потрясающий, но Домна привыкла видеть широкую полноводную Русу и зелёные дали на другом её берегу.
«Вот и Живин день подходит, — вспомнила она, — кажется совсем недавно завывали вьюги, а теперь лето на носу. Сегодня народ всю ночь будет прославлять дочь Лады. Вот только разрешит ли Ивар погулять с соседями? Птиц держит в клетке, наверное, для нынешнего праздника. Разрешит, небось. Что ж тут такого?»
Она поискала глазами мужа и сына во дворе. Нашла. Каждый занимался своим делом, как и положено.
Женщина отошла от оконного проёма, давая возможность солнцу заглянуть в их жилище, и вновь губы зашептали заветные слова.
Муж в последнее время стал с неодобрением относиться к её заговорам, которые сложились издревле и которым, как водится, научила её матушка и бабушка. Но прямого запрета не было. К тому же Домна и сама замечала, что муж не вовсе отказался от верований предков. Привычно вздохнула. Где ей, женщине, во всём разобраться. Её удел — дети и хозяйство.
Взглянула на дочерей. Спят ещё, девичий сон крепок. Старшая Василиса хмурит тёмные брови. И во сне, видать, чем-то недовольна. И в кого такая уродилась? Ей вдоль, она — поперёк. Уж замуж давно пора, но после Еремея ни на кого не хочет смотреть. От таких пригожих парней нос воротит. А ведь уже в том возрасте, когда пора задуматься, как бы не пришлось слёзы лить и жаловаться на недолю.
Подошла к пряслицам дочерей. Вот и работа Василисы не очень аккуратная. Такие нити годятся лишь для грубой ткани. Ох, по всему видно, не лежит душа девки к женским заботам. С детства такая. Дедова забава. Сыночки старшие не выжили, вот и прикипел дед к Василисе. Сызмальства к охоте приспособил. Годочков пять ей было, когда принесла из леса первого зайца.
А как дед погиб — с медведем не совладал, так девка и неласковая стала. Тогда многое переменилось. Свекровь на погребальном костре смерть добровольную приняла. Да не добровольной она оказалась. Кричала долго и протяжно, сына Ивара молила о помощи. Слышала её Домна, несмотря на громкие погребальные пения и веселье, слышал и муж. Не смогли заглушить их удары палицами по щитам, которыми мужчины словно пытались скрыть бесчестие их рода.
Тяжело переживал тогда Ивар, посидела головушка за ночь. А на утро пошёл к батюшке Прокопию. Долго не возвращался. А когда вернулся, собрал всю семью, и пошли они новую веру принимать. Был Ивар, стал Иван. Хотя все его продолжили звать прежним именем.
Робкий солнечный лучик всё же добрался до средней дочери — Ярины и позолотил её длинные тёмные ресницы. Ладная девка получилась. Брови тёмные, как у сестры, а лицом тоньше, нежнее. Годочков восемь ей, кажется, было, как посватался первый жених. С тех пор нет покою ни отцу, ни матери, боятся одну за водой отпускать, как бы насильно какой жених не умыкнул. Рановато ей ещё. Да и батюшка Прокопий против ранних браков. А Ивар к нему крепко прислушивается. Видать забыл, что сама же Домна на годок всего постарше была, когда её замуж выдавали. А Ивару и того меньше. Но ничего, не хуже других живут.
— Вставайте, донюшки, утро приспело.
На одном из сундуков шуба зашевелилась, и из неё выглянула белёсая головка меньшой дочери Тиши.
— Доброго утречка, матушка!
— И тебе всего доброго, милая. А ты опять здесь спала?
Сонная Тиша подошла к Домне и по-детски прижалась, обняла тёплой рукой за шею.
— Матушка, упроси батюшку, чтобы я здесь жила с сестрицами. Я уже большая.
— Ладно, поговорю.
Горница, которая раньше часто пустовала за ненадобностью, полюбилась подрастающим дочерям, сюда перенесли они свои работы, здесь стали и ночевать. Ивар позаботился о том, чтобы в ней было тепло, Домна с дочерями побелили стены, выскоблили пол. Три волоковых окна давали достаточно света, и горница стала самым уютным жилым помещением.
— Ну, будет, — Домна мягко отстранила младшую дочь, — буди сестриц, солнце уж высоко.
И вышла за дверь.
Вскоре вся семья из рода Видборичей собралась в избе за завтраком. Девушки спустились из своей горницы под неодобрительные взгляды отца.
— Спите долго, — буркнул он.
Ярина и Тиша виновато опустили головы, смирно прошли на свои места. Василиса, казалось, не расслышала.
После краткой молитвы все приступили к трапезе.
— Да они опять жгли лучины до поздней ночи, — чуть насмешливо протянул старший сын Лан, оглядывая сонных сестёр.
— Мы пряли, — робко возразила Тиша, за что и получила несильный щелчок по лбу от матери.
— Ягода калина сама себя хвалила: я-де с мёдом хороша. Видела я вашу пряжу. — Домна возмущённо обернулась к старшей дочери. — У Ярины хоть что-то получается, а тебе, Василиса, должно быть совестно! Какова пряха, такова и рубаха. Хорошо, что мать одевает, а если бы свои наряды носила, стыдно бы было людям в глаза смотреть.
— А пусть на свои рубахи смотрят!
Домна от таких дерзостей застыла с крынкой в руках. Девочки ещё ниже склонили свои повинные головушки, и даже Лан опешил от нахальства сестры. И только старая баушка сосредоточенно катала в своём беззубом рту какой-то особо вкусный кусочек и никак не отреагировала на выходку Василисы.
— Цыц! — Ивар нахмурил брови. — Не доросла ещё, чтобы людям глаза завязывать.
Далее ели молча.
На широком деревянном столе, покрытом белой льняной скатертью с красными узорами по краям, стояла нехитрая, но вкусная и сытная еда: хлеб, как водится, в центре стола, поломанный на крупные куски — резать нельзя, лежал на хлебном полотенце. Котелки с дымящимся вкусным паром, один с кашей и мясом, другой — с пареной репой высились по обе стороны от хлеба. Яйца варёные, да молоко топлёное — варенец дополняли картину.
Вокруг на лавках расположилась немногочисленная семья: на хозяйском месте Ивар, рядом с ним его сын Лан, напротив отца щуплая баушка и три старшие дочери, а далее мал мала меньше — восьмилетний Малой, пятилетняя Забава и совсем маленький Айка.
Все усердно работали ложками. Малыши смачно кусали большие куски хлеба, с громким чмоканием запивали молоком и тут же заедали кашей. Мужчины, в лице отца и сына, ели медленно, основательно. С утра уже наработались. И впереди столько всего надо переделать, что некогда будет отвлекаться на перекусы. Так что надо подкрепляться надолго. А что может дать больше силушки, как не родимый хлебушек?
Тиша ковырялась. Домна сидела на приставной лавке, ела кашу из общего котла, не замечая вкуса, её главной задачей было не себя потешить едой, а проследить, чтобы все встали сытыми, а вот Тиша всё её настроение и портила. Мать еле сдерживалась, чтобы ещё раз не щёлкнуть по её бестолковому лбу, чтобы хоть как-то улучшить её аппетит.
А баушка как залезла первой ложкой в кашу, да будто невзначай подхватила крупный кусок мяса, так теперь не знала, что с ним и делать. Жёсткий оказался. Так и катала во рту, глядя как другие едят. Хотела его проглотить, да чуть не подавилась, большой оказался, не полез в глотку. Вот беда. Баушка чуть не плакала. Так из-за стола встанет голодная. Но ничо-о. Она выкрутится. Не в первый раз.
— Нынче видел, яблоня собирается цвести, — после завтрака обратился Ивар к жене, — пора сеять просо. Завтра и начнём.
— А как же Живин день? Завтра работать вроде как не полагается?
— А что Живин день? Христиане мы теперь.
Домна промолчала. Непривычно и боязно. С детства впитала обычаи и традиции предков, а теперь вона. Но Ивар — муж. Он хозяин и всему голова. Пусть будет так, как он сказал.
— Ну и хорошо тогда. Погода стоит добрая. А я с огородом почти управилась. Там осталось немного, сегодня как раз и закончим.
— Заканчивайте. Я грабли подправил, а то что-то расшатались, у сарая стоят.
— Как раз хотела тебе сказать, а ты сам доглядел, — обрадовалась Домна.
— Ну что, сын, отдохнул немного? — обратился Ивар к Лану.
— А я и не заморился.
— Тогда пойдём дальше управляться, — с этими словами Ивар пошёл во двор. Следом разошлись остальные.
В избе осталась одна Василиса. Она не спеша вымыла ложки и чугунки, насухо вытерла их и поставила на полку. Поправила скатерть, а потом, словно силы враз оставили её, опустилась на лавку, закрыла глаза и медленно склонила голову на руки.
Наконец она одна. Наконец можно отпустить огромное напряжение, которое помогало ей держаться среди родных. Наконец она может не притворяться спокойной и не скрывать своё горе.
«Еремей! Ох, сокол мой ясный! Где ты сейчас? Где склонилась твоя головушка? Где приют нашла? Ещё недавно так хорошо всё было, и не ведали, что беда рядом, что всё рухнет в одночасье. Жили-были лебедь и лебёдушка, да налетела туча чёрная, да закрыла от лебёдушки свет-зарю. А как ушла туча чёрная, обернулась белая лебёдушка, а где лебедь мой, друг подсолнечный? А нет лебедя… Осталась лебёдушка одна».
Слёзы льются на белую скатерть. Плачет Василиса, не может утешиться. Долго вздрагивают от рыданий тонкие девичьи плечи. Но и слёзы заканчиваются. Подняла Василиса голову, задумалась. Смотрит в окно, но не небушко лазоревое видится, а серые глаза Еремея, в которых светится нежность бесконечная, и вся до капельки ей предназначенная, видится его улыбка ясная, милее которой нет ничего на этом свете, его руки сильные, на которых он клялся всю жизнь её носить.
«Где ты, Еремей? Помнишь ли ты меня? Любишь по-прежнему?»
Тиша еле дождалась окончания утренней трапезы и босиком выскочила во двор. Столько дел кругом, только успевай поворачиваться. А замешкаешься, всё самое интересное сёстры разберут, или матушка.
На ступеньках замерла, наслаждаясь встречей с новым днём. Почти лето. За высоким забором виднелись соседские крыши, там живут люди, её соседи, такие все хорошие и интересные. Огляделась — деревья надели новый зелёный наряд, нежный и блестящий на солнце. Жаль, что скоро он запылится. Но пока хочется прижаться губами к листикам и вдыхать их запах. Отовсюду доносятся привычные летние звуки: мужики что-то колотят, петухи перекликаются, ветер шумит в листве. Птицы…
Вот Домна мимо прошла. Направилась в сенник. Тиша кинулась к ней:
— Матушка, ты Ночку уже подоила?
Домна насмешливо посмотрела на дочь:
Не счесть, сколько раз вставало оранжевое светило над этим местом и наблюдало, чаще медленные, иногда стремительные, его изменения.
Оно помнило, как рождалась эта, сейчас уже многоводная, река. И теперь бросило в её прозрачную рябь щедрые горсти золотых искр. А этот бескрайний лес? Казалось, что он тут обосновался испокон веков, но было время, когда здесь всё выглядело по-другому. На этом месте, как и на любом другом, земля много раз меняло свой наряд. И множество загадочных существ бродили по едва заметным тропам. Где они сейчас? Растаяли, как дым.
Пройдут тысячи и тысячи лет, и время вновь преобразит это место. Но это будет совсем другая история.
А теперь пусть сила воображения унесёт нас в те края, почти на тысячелетие в прошлое, и познакомит с местными обитателями — нашими прапрапрародственниками…
ЧАСТЬ 1
Глава 1
- Ай, надоели, идите уже отсюда.
Дети притихли, молча вышли из-за стола, выскользнули на улицу. Когда мать не в духе, лучше держаться от неё подальше. Старший Тихомир оглянулся в дверях, посмотрел долгим взглядом, но и он смолчал. Хотя Кисеиха успела заметить гневные сполохи в глазах сына.
- Чего разогнала-то всех? – нахмурился муж.
- Ничего, целы будут. - Кисеиха загремела горшками, потом бросила их, схватила подойник, побежала к корове.
Подальше от мужа. Потому что именно на него и хотелось наорать от души. Даже в волосы вцепиться. Да нельзя. Нельзя, чтобы догадался, что причина в нём.
Уселась хмурая под корову. Замерла неподвижно. Наконец одна. Теперь можно подумать. А что тут думать? Опять «тяжёлая». Одиннадцатый раз! Сколько можно?
Захотелось от ненависти к чужой жизни в своём теле ударить кулаком в живот. Ударила. Легче не стало.
«Хорошо хоть, что не все выжили» - мелькнула злорадная мысль.
Потом опомнилась, потяжелело на сердце. Нехорошо так думать… Но быстро нашла оправдания: «А как тут по-другому рассуждать? Их же растить надо. Есть-пить каждый день просят. Где тут терпения набраться?»
Задумчиво оглядела сарай… «Ладно, может, ещё обойдётся».
Не обошлось.
Но в следующие месяцы никому не признавалась. И живот стягивала тряпками так, что дышать было трудно. Терпела. Терпела, когда голова кружилась от усталости и тяжёлой работы. Терпела, скрипя зубами, когда муж приставал с ласками.
- Подобрела ты… - сказал однажды и посмотрел вопросительно.
- Прям тут… Подобрела. Погляди-ка лучше на Асипиху, во кто подобрел. Скоро в дверь не пролезет. А я чуть только раздалась в талии… Всё же не девица, - Кисеиха сделала вид, что не разгадала сомнения мужа.
А когда пришло время рожать, прогнала детвору в лес за ягодами, старшие сами разошлись кто куда – работы хватало. Сама пошла в сарай.
«Никто не узнает, и сама забуду…»
Постелила широкий плат… Легла… Живот привычно скрутило… Напряглась изо всей моченьки. Надо побыстрее управиться… Чтобы никто не застал...
Но не получилось...
Чуть замешкалась после родов, прикорнула маленько, а дверь заскрипела. Муж. Встал молча в проёме, освещённый со спины солнечным светом. Кисеиха заюлила:
- А ты чего не на покосе? А я тут… Во… И сама не знала. А ты говорил – подобрела. А тут вона что. На сносях была…
Кисей отвёл тяжёлый взгляд от жены, скинул рубаху, завернул младенца, взял на руки.
- Девочка…
Пошёл с ребёнком в дом, с каждым шагом всё острее чувствуя, как безграничная жалость и любовь захлестнули сердце до боли, осветили жизнь новым смыслом.
- Не жилец она… - догнали досадливые слова жены. – Малый срок…
И в груди отца жгучей болью отозвались эти слова. Шепнул горько в свёрток:
- Как же нам с тобой выжить? Как мне уберечь тебя?
С того дня Кисей к жене больше не прикасался.
Вот и исполнилось ещё одно хотение. Только радости оно не принесло.
Глава 2
Прошло несколько лет
Петух разорался как раз под окнами дочерей. Домна отодвинула одну за другой заслонки волоковых окон, стараясь делать это без лишнего шума, но с каждым открывшемся отверстием в горницу яростно врывались вопли куриного предводителя. Дочкам, конечно, пора просыпаться, но не под такие же пронзительные крики. Женщина выглянула в самый широкий проём и шикнула на петуха. Тот с неохотой отошёл. Замолчал. Домна тут же пожалела. Не надо было его прогонять. Всё-таки, он кричал не просто так — разгонял нечистую силу, что подступила за ночь со всех сторон. А окна — самое уязвимое место в доме. Женщина поспешно стала шептать нужные слова.
Была она уже в том возрасте, когда лицо отражало её внутреннюю сущность: мать и хозяйка, добрая, заботливая и серьёзная, а выражение глаз говорило о мягком, снисходительном нраве.
Яркие краски заоконной весны задержали взгляд женщины лишь на несколько мгновений. Вид из окна был потрясающий, но Домна привыкла видеть широкую полноводную Русу и зелёные дали на другом её берегу.
«Вот и Живин день подходит, — вспомнила она, — кажется совсем недавно завывали вьюги, а теперь лето на носу. Сегодня народ всю ночь будет прославлять дочь Лады. Вот только разрешит ли Ивар погулять с соседями? Птиц держит в клетке, наверное, для нынешнего праздника. Разрешит, небось. Что ж тут такого?»
Она поискала глазами мужа и сына во дворе. Нашла. Каждый занимался своим делом, как и положено.
Женщина отошла от оконного проёма, давая возможность солнцу заглянуть в их жилище, и вновь губы зашептали заветные слова.
Муж в последнее время стал с неодобрением относиться к её заговорам, которые сложились издревле и которым, как водится, научила её матушка и бабушка. Но прямого запрета не было. К тому же Домна и сама замечала, что муж не вовсе отказался от верований предков. Привычно вздохнула. Где ей, женщине, во всём разобраться. Её удел — дети и хозяйство.
Взглянула на дочерей. Спят ещё, девичий сон крепок. Старшая Василиса хмурит тёмные брови. И во сне, видать, чем-то недовольна. И в кого такая уродилась? Ей вдоль, она — поперёк. Уж замуж давно пора, но после Еремея ни на кого не хочет смотреть. От таких пригожих парней нос воротит. А ведь уже в том возрасте, когда пора задуматься, как бы не пришлось слёзы лить и жаловаться на недолю.
Подошла к пряслицам дочерей. Вот и работа Василисы не очень аккуратная. Такие нити годятся лишь для грубой ткани. Ох, по всему видно, не лежит душа девки к женским заботам. С детства такая. Дедова забава. Сыночки старшие не выжили, вот и прикипел дед к Василисе. Сызмальства к охоте приспособил. Годочков пять ей было, когда принесла из леса первого зайца.
А как дед погиб — с медведем не совладал, так девка и неласковая стала. Тогда многое переменилось. Свекровь на погребальном костре смерть добровольную приняла. Да не добровольной она оказалась. Кричала долго и протяжно, сына Ивара молила о помощи. Слышала её Домна, несмотря на громкие погребальные пения и веселье, слышал и муж. Не смогли заглушить их удары палицами по щитам, которыми мужчины словно пытались скрыть бесчестие их рода.
Тяжело переживал тогда Ивар, посидела головушка за ночь. А на утро пошёл к батюшке Прокопию. Долго не возвращался. А когда вернулся, собрал всю семью, и пошли они новую веру принимать. Был Ивар, стал Иван. Хотя все его продолжили звать прежним именем.
Робкий солнечный лучик всё же добрался до средней дочери — Ярины и позолотил её длинные тёмные ресницы. Ладная девка получилась. Брови тёмные, как у сестры, а лицом тоньше, нежнее. Годочков восемь ей, кажется, было, как посватался первый жених. С тех пор нет покою ни отцу, ни матери, боятся одну за водой отпускать, как бы насильно какой жених не умыкнул. Рановато ей ещё. Да и батюшка Прокопий против ранних браков. А Ивар к нему крепко прислушивается. Видать забыл, что сама же Домна на годок всего постарше была, когда её замуж выдавали. А Ивару и того меньше. Но ничего, не хуже других живут.
— Вставайте, донюшки, утро приспело.
На одном из сундуков шуба зашевелилась, и из неё выглянула белёсая головка меньшой дочери Тиши.
— Доброго утречка, матушка!
— И тебе всего доброго, милая. А ты опять здесь спала?
Сонная Тиша подошла к Домне и по-детски прижалась, обняла тёплой рукой за шею.
— Матушка, упроси батюшку, чтобы я здесь жила с сестрицами. Я уже большая.
— Ладно, поговорю.
Горница, которая раньше часто пустовала за ненадобностью, полюбилась подрастающим дочерям, сюда перенесли они свои работы, здесь стали и ночевать. Ивар позаботился о том, чтобы в ней было тепло, Домна с дочерями побелили стены, выскоблили пол. Три волоковых окна давали достаточно света, и горница стала самым уютным жилым помещением.
— Ну, будет, — Домна мягко отстранила младшую дочь, — буди сестриц, солнце уж высоко.
И вышла за дверь.
Глава 3
Вскоре вся семья из рода Видборичей собралась в избе за завтраком. Девушки спустились из своей горницы под неодобрительные взгляды отца.
— Спите долго, — буркнул он.
Ярина и Тиша виновато опустили головы, смирно прошли на свои места. Василиса, казалось, не расслышала.
После краткой молитвы все приступили к трапезе.
— Да они опять жгли лучины до поздней ночи, — чуть насмешливо протянул старший сын Лан, оглядывая сонных сестёр.
— Мы пряли, — робко возразила Тиша, за что и получила несильный щелчок по лбу от матери.
— Ягода калина сама себя хвалила: я-де с мёдом хороша. Видела я вашу пряжу. — Домна возмущённо обернулась к старшей дочери. — У Ярины хоть что-то получается, а тебе, Василиса, должно быть совестно! Какова пряха, такова и рубаха. Хорошо, что мать одевает, а если бы свои наряды носила, стыдно бы было людям в глаза смотреть.
— А пусть на свои рубахи смотрят!
Домна от таких дерзостей застыла с крынкой в руках. Девочки ещё ниже склонили свои повинные головушки, и даже Лан опешил от нахальства сестры. И только старая баушка сосредоточенно катала в своём беззубом рту какой-то особо вкусный кусочек и никак не отреагировала на выходку Василисы.
— Цыц! — Ивар нахмурил брови. — Не доросла ещё, чтобы людям глаза завязывать.
Далее ели молча.
На широком деревянном столе, покрытом белой льняной скатертью с красными узорами по краям, стояла нехитрая, но вкусная и сытная еда: хлеб, как водится, в центре стола, поломанный на крупные куски — резать нельзя, лежал на хлебном полотенце. Котелки с дымящимся вкусным паром, один с кашей и мясом, другой — с пареной репой высились по обе стороны от хлеба. Яйца варёные, да молоко топлёное — варенец дополняли картину.
Вокруг на лавках расположилась немногочисленная семья: на хозяйском месте Ивар, рядом с ним его сын Лан, напротив отца щуплая баушка и три старшие дочери, а далее мал мала меньше — восьмилетний Малой, пятилетняя Забава и совсем маленький Айка.
Все усердно работали ложками. Малыши смачно кусали большие куски хлеба, с громким чмоканием запивали молоком и тут же заедали кашей. Мужчины, в лице отца и сына, ели медленно, основательно. С утра уже наработались. И впереди столько всего надо переделать, что некогда будет отвлекаться на перекусы. Так что надо подкрепляться надолго. А что может дать больше силушки, как не родимый хлебушек?
Тиша ковырялась. Домна сидела на приставной лавке, ела кашу из общего котла, не замечая вкуса, её главной задачей было не себя потешить едой, а проследить, чтобы все встали сытыми, а вот Тиша всё её настроение и портила. Мать еле сдерживалась, чтобы ещё раз не щёлкнуть по её бестолковому лбу, чтобы хоть как-то улучшить её аппетит.
А баушка как залезла первой ложкой в кашу, да будто невзначай подхватила крупный кусок мяса, так теперь не знала, что с ним и делать. Жёсткий оказался. Так и катала во рту, глядя как другие едят. Хотела его проглотить, да чуть не подавилась, большой оказался, не полез в глотку. Вот беда. Баушка чуть не плакала. Так из-за стола встанет голодная. Но ничо-о. Она выкрутится. Не в первый раз.
Глава 4
— Нынче видел, яблоня собирается цвести, — после завтрака обратился Ивар к жене, — пора сеять просо. Завтра и начнём.
— А как же Живин день? Завтра работать вроде как не полагается?
— А что Живин день? Христиане мы теперь.
Домна промолчала. Непривычно и боязно. С детства впитала обычаи и традиции предков, а теперь вона. Но Ивар — муж. Он хозяин и всему голова. Пусть будет так, как он сказал.
— Ну и хорошо тогда. Погода стоит добрая. А я с огородом почти управилась. Там осталось немного, сегодня как раз и закончим.
— Заканчивайте. Я грабли подправил, а то что-то расшатались, у сарая стоят.
— Как раз хотела тебе сказать, а ты сам доглядел, — обрадовалась Домна.
— Ну что, сын, отдохнул немного? — обратился Ивар к Лану.
— А я и не заморился.
— Тогда пойдём дальше управляться, — с этими словами Ивар пошёл во двор. Следом разошлись остальные.
В избе осталась одна Василиса. Она не спеша вымыла ложки и чугунки, насухо вытерла их и поставила на полку. Поправила скатерть, а потом, словно силы враз оставили её, опустилась на лавку, закрыла глаза и медленно склонила голову на руки.
Наконец она одна. Наконец можно отпустить огромное напряжение, которое помогало ей держаться среди родных. Наконец она может не притворяться спокойной и не скрывать своё горе.
«Еремей! Ох, сокол мой ясный! Где ты сейчас? Где склонилась твоя головушка? Где приют нашла? Ещё недавно так хорошо всё было, и не ведали, что беда рядом, что всё рухнет в одночасье. Жили-были лебедь и лебёдушка, да налетела туча чёрная, да закрыла от лебёдушки свет-зарю. А как ушла туча чёрная, обернулась белая лебёдушка, а где лебедь мой, друг подсолнечный? А нет лебедя… Осталась лебёдушка одна».
Слёзы льются на белую скатерть. Плачет Василиса, не может утешиться. Долго вздрагивают от рыданий тонкие девичьи плечи. Но и слёзы заканчиваются. Подняла Василиса голову, задумалась. Смотрит в окно, но не небушко лазоревое видится, а серые глаза Еремея, в которых светится нежность бесконечная, и вся до капельки ей предназначенная, видится его улыбка ясная, милее которой нет ничего на этом свете, его руки сильные, на которых он клялся всю жизнь её носить.
«Где ты, Еремей? Помнишь ли ты меня? Любишь по-прежнему?»
Глава 5
Тиша еле дождалась окончания утренней трапезы и босиком выскочила во двор. Столько дел кругом, только успевай поворачиваться. А замешкаешься, всё самое интересное сёстры разберут, или матушка.
На ступеньках замерла, наслаждаясь встречей с новым днём. Почти лето. За высоким забором виднелись соседские крыши, там живут люди, её соседи, такие все хорошие и интересные. Огляделась — деревья надели новый зелёный наряд, нежный и блестящий на солнце. Жаль, что скоро он запылится. Но пока хочется прижаться губами к листикам и вдыхать их запах. Отовсюду доносятся привычные летние звуки: мужики что-то колотят, петухи перекликаются, ветер шумит в листве. Птицы…
Вот Домна мимо прошла. Направилась в сенник. Тиша кинулась к ней:
— Матушка, ты Ночку уже подоила?
Домна насмешливо посмотрела на дочь:
