Впереди показался Глеб. Давненько она его не видела. Слыхала, что от Ярининого двора метлой не прогнать. Агния вновь почувствовала досаду. И что он в ней нашёл? Какая-то рохля полуживая. Но, полуживая или не полуживая, а вот выкарабкалась. Говорят, на том свете одной ногой побывала. Но ничего, и вторую ногу можно в ту сторону направить. И тогда ей уже не так-то просто будет оттуда вернуться.
Так или примерно так думала Агния, а сама приветливой улыбкой и лёгким взглядом готовилась к встрече. Но напрасны оказались и улыбка, и взгляды. И дело не в сумерках, а в том, что Глеб на неё взглянул мельком и равнодушно. Кивнул головой в знак приветствия и прошёл мимо.
Волна ненависти захлестнула девушку. Она повернулась и долго смотрела в спину уходящего парня. И взгляд метал молнии. Это уж слишком!
«Ладно! Ты меня, дружочек, ещё вспомнишь добрым словом! Ох, и вспомнишь».
Придя домой, Агния стала рассуждать уже спокойней. Теперь, пожалуй, окончательно определилась её дальнейшая жизнь. Никаких парней, никаких мужей. Будет одна. Так проще. Никто ей не нужен. Попробовала раз, попробовала другой, но видать повелительница судеб, богиня Мокошь, ей другую долюшку уготовила.
Но и жить Ярине и Глебу она не даст. Она не позволит никому смеяться над собой. А уж Ярине — подавно. Пусть ей будет больно. Так же, как и Агнии. Пусть и она почувствует потерю. Ярина, возможно, думает, что у них какая-то особая любовь. Вот Агния ей и покажет, что ничего в их любви особого нет. Потому что нет никакой любви вообще, а есть притворство. И Агния ей откроет глаза. Как — ещё не знает. Но когда — знает. Скоро.
В печи на угольках уж вдоволь натомился судак. Баушка полезла в устье за сковородой — далеко посажена, с трудом ухватилась за длинную ручку. Жар от угольков обжигал лицо, но ничего, вытащила. Дома никого нет, и это хорошо, ни с кем делиться не надо, весь судак — её. Она смотрит на его золотистый толстый бок — крупная рыбка попалась. Один хвост, наверное, с её полруки, а ежели всего мерить, то и вся рука выйдет, и где только такую большую сковородку для него нашли, у них, вроде, поменьше были. Баушка полюбовалась, как аппетитно судак шкворчит и дымится. Попыталась пальцами оторвать горячий кусок и… проснулась.
В животе урчит, слюной залиты тряпки под щекой. А где судак? Полезла с полатей.
Домна управлялась у печи. Баушка хмуро заглянула ей через плечо — опять каша. И даже без мяса. Как ушла Василиса, так и забыли, когда мясо ели.
Что там мужики делают? Вышла во двор. Опять со своим окном возятся. Баушка решила послушать, о чём они разговаривают. Может, повозятся, повозятся и на охоту соберутся? Но в мужской кут ей нельзя. Стала по стеночке сарая тихонько и незаметно подбираться. Прислушалась:
— Сегодня уже и поставим.
— У девок?
— Ну, конечно, у девок. Они зимой работают, прядут там, шьют, им нужнее.
— Да уж, не сколько прядут, сколько языками чешут.
— Ну, Лан, а как ты хотел? Чтобы совсем молчком? Вот и мы же с тобой разговариваем, да работаем.
— И вправду, бать.
— Ну, вот. Давай ещё и здесь такой же узор пустим. Тут, видишь, место немного осталось.
— Давай. Давай, я.
И тут раздалось чуть ли не над самыми затылками у мужиков: «Ба!».
Это проснувшийся Айка пошёл искать свою баушку и нашёл. Испугал её и, заодно, отвлёк отца со старшим братом от работы. Баушка чуть подскочила от неожиданности, и под недовольным взглядом Ивара пошла с правнуком прочь.
«Как же! На охоту они собираются! Добытчики! Тут совсем скоро отощаешь на одном молоке и каше. Надо Малого на рыбалку послать».
Вернулась в хату, спросила у Домны про Малого.
— Отец велел ему дрова перенести в поленницу. А что ты хотела?
— Ничо, — хмуро промолвила баушка. Поди, скажи им, что хотела бы рыбы, так разбегутся, прямо, ловить. Наперегонки, должно, поскачут. И надо же было ей проснуться не вовремя. Ещё немного, и хоть во сне судака бы поела.
Вышли с Айкой вновь во двор. Взгляд случайно упал на сачок. Правда, этим сачком всё больше кур ловили, но и рыбка в случае чего не ускользнёт. Чего ждать? Что, она сама рыбу не поймает? В Русе её столько, что хоть руками лови. Она и ловила: и руками, и корзиной, и даже рубахой. Правда, давненько уж это было. Но пора вспомнить былое, пока Забава не проснулась, а то прицепится — не отвяжешься.
Баушка прошлась по двору, словно невзначай захватила сачок и ловко выскользнула в калитку. Айка едва успел выскользнуть следом.
Долго шли по берегу, баушка выбирала местечко подальше от людских глаз. Ей и в молодости не шибко нужны были подружки-собеседницы, а в старости и подавно. Айке же везде было интересно, но всё же иногда чужие люди его пугали, поэтому бабушка и правнук мыслили почти одинаково. И когда за плакучими ивами обнаружили пустынное место, сразу поняли, что пришли куда надо. Тут же на воде плавал чей-то привязанный плот.
Баушка сразу сообразила, что с плота рыбу будет ловить удобнее, поэтому, нимало не стесняясь, закинула на него Айку и следом полезла сама.
— Глянькось, хто ж свои снасти тут бросил? — обратилась она в пространство.
На плоту лежала берестяная труба, щипцы на длинной палке, нож. В центре плота зияла дыра.
— Это хто-то жемчугом промышлял, да и побросал всё без присмотра. Нехорошо, — промолвила баушка и стала сносить чужие вещи на берег. — Нам они без надобности, — объяснила она Айке.
Айка молча согласился. На берегу баушка призадумалась, решила посмотреть длину верёвки, на которой держался плот. Раз уж придётся ловить рыбу, значит, не мешало бы поймать много, чтобы всем хватило. Дома ведь не удастся тайком от других съесть, как во сне чуть не случилось. Дома ртов много, с каждым надо поделиться. И, чтобы ей много досталось, надо, чтобы и другим много досталось. Поэтому верёвку она перевязала, выпустив плот сажени на две в Русу. Хватит, наверное.
Теперь не мешало бы поинтересоваться, что за рыбу судьба нагнала ей под плот. Легла, стала смотреть в дырку в центре плота, так охотники за жемчугом рассматривают подходящие раковины. Айка улёгся рядом. С ним вместе и по очереди стали изучать речное нутро.
Батюшки родимые, видно-то как! Всё будто на ладони. Вода почти прозрачная, лишь слегка зеленоватая, потому что так положено быть речной воде. И песочек жёлтый на дне неспокойно лежит, иногда он водичку желтит.
Рыбы, рыбы-то сколько! И знакомая, и незнакомая. Плавает туда-сюда. Осталось её поймать. Баушка вооружилась сачком, размахнулась и ударила изо всей силы наудачу, авось что-нибудь зацепится. Но размах в воздухе силён и устрашающ, в воде потерял всю свою энергию. Было много шума и мало толку. Рыба хвостом махнула и отплыла. Эх, баушка с досады заскрипела кой-какими оставшимися зубами.
Снова залегли с Айкой у дыры. Подождали, пока песок уляжется. Рыбы пока не видать. Но от удара то ли плот отошёл на другое место, то ли баушка сачком нагнала то, чего и сама не ожидала — раковины. Те самые, в которых жемчуг вполне может быть. Правда, в их Русе не сказать, чтобы жемчуг был на каждом шагу, в северных реках намного больше, но и к ним царь-рыба добиралась, раскладывала по раковинам свою драгоценную икру.
Девки в красный день, бывало, идут, перлами увешаны: и на голове, и на поясе, и на шее. У баушки тоже в сундуке припрятано кое-что. Своим девкам передаст, когда время придёт. А тут вона — под носом. Мимо такого случая пройти — дураком остаться. Баушка слезла с плота и по пояс в воде пошла на берег за снастями. Трубка? Трубка без надобности, ею ещё надо уметь пользоваться, а баушке не приходилось, тогда нечего и начинать. Щипцы и нож пригодятся.
Вернулась к плоту с полными руками чужого добра. Айка с интересом наблюдал.
Залезть на плот оказалось не так-то просто. Как баушка не пыхтела, не удалось.
— Ладно, отсюда, можа, ещё и лучше.
Попробовала щипцами поработать — не получилось, забросила их на плот. Стала окружать раковины с одной стороны сачком, с другой — ногой. Загнала одну в ловушку. Шустро вытащила и, стоя по пояс в воде, на плоту, как на столе, стала ножом ковырять между створок. Долго копалась, но вот поддела, дальше всё пошло, как по маслу. Раскрыла, ахнула, жемчужины. Мелкие, правда, но много. Стала лихорадочно считать. То ли девятнадцать, то ли восемнадцать, то ли двадцать один. Сколько не пересчитывала, каждый раз по-новому получалось.
Ладно, теперь в рот, чтобы они домариновались. Так положено.
Полезла за другой раковиной. Но на радостях так натопталась, что совсем замутила воду. Ничего не видать. Ходила, щупала босыми ногами, да куда ж они подевались, вроде здесь были.
— Ба!
Молчит баушка, не отзывается, рот полон жемчуга.
— Ба!
Махнула не глядя рукой, мол, не до тебя сейчас.
— Ба!
Взглянула мельком хмуро, стараясь мимикой показать, что неурочное время малец выбрал для разговоров, но тут же и застыла от ужаса…
Айкина жизнь рядом с бабушкой была полна событий. Рядом с ней он познавал мир несколько с другой стороны, с другими домочадцами не так.
С матерью рядом он видел, как рождается хлеб из белой пыли, как тугими струйками бьётся в ведро молоко, образуя вкусную шапку, и мать разрешала её лизать. Как из прохладных на ощупь поленьев, после их попадания в печь, вдруг начинали вырываться красные длинные языки. С виду такие красивые, но злые и острые. Они запросто могли обидеть Айку ни за что.
Когда он был с отцом и старшим братом, его сажали верхом на коня, и это было и страшно, и весело. В своей печи они готовили не хлеб, а железяки. И когда железяки эти, бывало, сготовятся до красноты, их бьют молотком, а потом бросают в воду, и они недовольно шипят. А ещё он помогал отцу кидать на землю зёрнышки. Птички тут же слетались и весело их клевали. Но отцу вдруг жалко становилось зернышек, и он прятал их в землю такой сукастой штукой, которую тягала по всему полю их старая кобыла Тучка.
С Забавой интересно играть. Она добрая. Только Айке не нравилось, когда она начинала кормить его из ложки. И никак ведь не объяснишь, что он и сам умеет. Но она не даёт самому и так торопится, что суёт и суёт ему ложку за ложкой, он едва успевал глотать. Ещё не нравилось, когда Забава начинала его мыть, и больно тёрла берёзовыми ветками. Или спать вдруг заставляла, закрывай, да закрывай глаза. И обидно Айке становилось. Вокруг столько интересного, а ему и посмотреть нельзя. Но он терпел — не плакал и закрывал глаза.
Малому всё некогда с Айкой играть. Он так и норовил убежать в большой мир, а на Айку и не смотрел на прощанье. И стоял Айка, глядел ему вслед и вздыхал.
Тиша торопливо потреплет по головке, расскажет что-то непонятное и страшное и побежит дальше. Ей тоже некогда с ним поиграть.
А вот баушка специально создана для него. Это он сам понял. А ещё понял, что он может остаться без баушки. В любой момент она так и норовила исчезнуть. Только пока Айка не понял из-за чего получаются эти исчезновения. Поэтому старался всегда за ней следить в оба.
Вот и стоя на деревянном плоту посреди реки, ощущая неустойчивость опоры и оглядывая окрестные волнистые воды, он чувствовал беспокойство. Но терпел. А вот за баушкой наблюдать было очень любопытно.
Сначала она носилась взад-вперёд с какими-то палками. И никак не могла понять, нужны они ей или их лучше выкинуть. Потом они вдвоём долго лежали на животах и смотрели рыбок. Потом баушка вытащила из воды камушек, а он оказался плошкой с крышкой. Она долго отковыривала тугую крышку, пыхтя от усилий. Он тоже пыхтел, глядя на её труды. Внутри же оказались красивые зёрнышки. Их баушка стала быстро есть. Он тоже потянулся за одним, самым маленьким. Но баушка не дала, сердито что-то замычала. Всё сама съела. Он не обиделся даже, только слёзы сами навернулись на глаза и в носу больно защипало. А баушка совсем перестала на него внимания обращать, всё что-то мычала и ковыряла в воде, игралась, наверное, с рыбками. А потом стала удаляться. Всё дальше и дальше от него. Вот между брёвнами, на которых он стоял, и баушкой образовалась полоска воды. Вот она стала расширяться, а баушка наоборот, уменьшаться. Айка не сразу понял, что баушка опять сейчас будет исчезать, но, когда об этом догадался, сразу стал беспокоиться и её звать. Но баушка не смотрела в его сторону, она продолжала играться с рыбками и мычать. А он всё звал и звал её.
Наконец баушка подняла голову и посмотрела на него. Глаза её стали широкими, и она закричала страшно:
— Айка!
Но Айке понравилось. Потому что ещё никогда его имя не вырывалось из баушкиных уст так красиво. В его зрительной памяти надолго, может быть, на всю жизнь осталась картина: летний солнечный день, река, он посреди воды, баушка вдалеке с выпученными глазами и раскрытым ртом, и множество блестящих искр, летящих у неё изо рта вместе с его именем.
Баушка лишь на каком-то низком уровне внимания заметила, что только что у неё изо рта вылетело целое состояние. Нет, может быть, два десятка жемчужин для кого-то и мелочь, но не для неё. Обычно такими вещами она не разбрасывается. Но в этот момент это было не важно. Потому что в этот момент Айка уплывал на плоту в дальнюю даль.
«Верёвка развязалась» — догадалась она, но хвалить себя за догадливость было недосуг. Она помчалась по реке вслед за внуком. Ну, как помчалась? Мысленно, может быть, она и мчалась, а на деле получалось как во сне: делаешь невероятные усилия, а с места едва сдвигаешься.
— Айка, держись! — крикнула она вслед ободряюще. И Айка оглянулся. За что держаться? Вокруг ничего подходящего нет. Он вопросительно посмотрел на уже далёкую баушку и заплакал.
Когда Айка вместе с плотом скрылся за зелёным изгибом Русы, баушка почувствовала, что ей стало дурно. Это ж куда его унесёт? Затеплилась надежда, что плыть ребятёнку предстояло мимо селения, может, кто увидит и спасёт. Баушка широкими шагами направилась к берегу, рассудив, что по воде ей далеко не уйти.
Через несколько минут мокрая старушка дробной рысью бежала по дороге, что тянулась вдоль берега. Не всегда рядом. Дорога не так петляла, как шустрая Руса, поэтому блестящая на солнце лента реки то появлялась перед круглыми от ужаса глазами баушки, то исчезала за плакучими ивами. Ни плот, ни Айка перед глазами баушки не появлялись.
Впереди показались мужики. Они тянули плот из воды к берегу. «Ихний?» Мужики чужие. Айки не видать. Пока до них дошла, пока дрожащими руками щупала брёвна на глазах у изумлённых мужиков, ещё надеялась, что внук где-то здесь, просто глаза от ужаса не видят. Но мужики опомнились, спросили:
— Ты чего, старая?
— Мальчонки не было туточки?
— Никаких мальчат не видали. Иди себе отседа.
И баушка отошла. После небольшой паузы, в которой незнакомые мужики, скорее всего, крутили пальцами у виска, оценивая её состояние, до неё донеслись слова, которые она машинально приняла к сведению.
— Говорил тебе, Рябуха, лучше привязывай. Вот и остались без снаряжения. Вечно ты всё наспех и как зря. Хорошо, что хоть плот выловили.
«Наш плот, — подумала баушка. — Тоже плохо привязали, оказывается», — не совсем логично решила она, но в таком стрессе — бывает.
Пошатываясь, баушка побрела назад. Теперь уж не по дороге, а вдоль берега.
Но не пройдя и версты, увидела, как в ивовых ветках, склонённых к самой воде, белеет рубаха. Сердце дрогнуло, наполняясь надеждой, уж не Айка ли сидит, что яблочко наливное на ветке. Второй раз за день побежала дробной рысью.
Так или примерно так думала Агния, а сама приветливой улыбкой и лёгким взглядом готовилась к встрече. Но напрасны оказались и улыбка, и взгляды. И дело не в сумерках, а в том, что Глеб на неё взглянул мельком и равнодушно. Кивнул головой в знак приветствия и прошёл мимо.
Волна ненависти захлестнула девушку. Она повернулась и долго смотрела в спину уходящего парня. И взгляд метал молнии. Это уж слишком!
«Ладно! Ты меня, дружочек, ещё вспомнишь добрым словом! Ох, и вспомнишь».
Придя домой, Агния стала рассуждать уже спокойней. Теперь, пожалуй, окончательно определилась её дальнейшая жизнь. Никаких парней, никаких мужей. Будет одна. Так проще. Никто ей не нужен. Попробовала раз, попробовала другой, но видать повелительница судеб, богиня Мокошь, ей другую долюшку уготовила.
Но и жить Ярине и Глебу она не даст. Она не позволит никому смеяться над собой. А уж Ярине — подавно. Пусть ей будет больно. Так же, как и Агнии. Пусть и она почувствует потерю. Ярина, возможно, думает, что у них какая-то особая любовь. Вот Агния ей и покажет, что ничего в их любви особого нет. Потому что нет никакой любви вообще, а есть притворство. И Агния ей откроет глаза. Как — ещё не знает. Но когда — знает. Скоро.
Глава 55
В печи на угольках уж вдоволь натомился судак. Баушка полезла в устье за сковородой — далеко посажена, с трудом ухватилась за длинную ручку. Жар от угольков обжигал лицо, но ничего, вытащила. Дома никого нет, и это хорошо, ни с кем делиться не надо, весь судак — её. Она смотрит на его золотистый толстый бок — крупная рыбка попалась. Один хвост, наверное, с её полруки, а ежели всего мерить, то и вся рука выйдет, и где только такую большую сковородку для него нашли, у них, вроде, поменьше были. Баушка полюбовалась, как аппетитно судак шкворчит и дымится. Попыталась пальцами оторвать горячий кусок и… проснулась.
В животе урчит, слюной залиты тряпки под щекой. А где судак? Полезла с полатей.
Домна управлялась у печи. Баушка хмуро заглянула ей через плечо — опять каша. И даже без мяса. Как ушла Василиса, так и забыли, когда мясо ели.
Что там мужики делают? Вышла во двор. Опять со своим окном возятся. Баушка решила послушать, о чём они разговаривают. Может, повозятся, повозятся и на охоту соберутся? Но в мужской кут ей нельзя. Стала по стеночке сарая тихонько и незаметно подбираться. Прислушалась:
— Сегодня уже и поставим.
— У девок?
— Ну, конечно, у девок. Они зимой работают, прядут там, шьют, им нужнее.
— Да уж, не сколько прядут, сколько языками чешут.
— Ну, Лан, а как ты хотел? Чтобы совсем молчком? Вот и мы же с тобой разговариваем, да работаем.
— И вправду, бать.
— Ну, вот. Давай ещё и здесь такой же узор пустим. Тут, видишь, место немного осталось.
— Давай. Давай, я.
И тут раздалось чуть ли не над самыми затылками у мужиков: «Ба!».
Это проснувшийся Айка пошёл искать свою баушку и нашёл. Испугал её и, заодно, отвлёк отца со старшим братом от работы. Баушка чуть подскочила от неожиданности, и под недовольным взглядом Ивара пошла с правнуком прочь.
«Как же! На охоту они собираются! Добытчики! Тут совсем скоро отощаешь на одном молоке и каше. Надо Малого на рыбалку послать».
Вернулась в хату, спросила у Домны про Малого.
— Отец велел ему дрова перенести в поленницу. А что ты хотела?
— Ничо, — хмуро промолвила баушка. Поди, скажи им, что хотела бы рыбы, так разбегутся, прямо, ловить. Наперегонки, должно, поскачут. И надо же было ей проснуться не вовремя. Ещё немного, и хоть во сне судака бы поела.
Вышли с Айкой вновь во двор. Взгляд случайно упал на сачок. Правда, этим сачком всё больше кур ловили, но и рыбка в случае чего не ускользнёт. Чего ждать? Что, она сама рыбу не поймает? В Русе её столько, что хоть руками лови. Она и ловила: и руками, и корзиной, и даже рубахой. Правда, давненько уж это было. Но пора вспомнить былое, пока Забава не проснулась, а то прицепится — не отвяжешься.
Баушка прошлась по двору, словно невзначай захватила сачок и ловко выскользнула в калитку. Айка едва успел выскользнуть следом.
Долго шли по берегу, баушка выбирала местечко подальше от людских глаз. Ей и в молодости не шибко нужны были подружки-собеседницы, а в старости и подавно. Айке же везде было интересно, но всё же иногда чужие люди его пугали, поэтому бабушка и правнук мыслили почти одинаково. И когда за плакучими ивами обнаружили пустынное место, сразу поняли, что пришли куда надо. Тут же на воде плавал чей-то привязанный плот.
Баушка сразу сообразила, что с плота рыбу будет ловить удобнее, поэтому, нимало не стесняясь, закинула на него Айку и следом полезла сама.
— Глянькось, хто ж свои снасти тут бросил? — обратилась она в пространство.
На плоту лежала берестяная труба, щипцы на длинной палке, нож. В центре плота зияла дыра.
— Это хто-то жемчугом промышлял, да и побросал всё без присмотра. Нехорошо, — промолвила баушка и стала сносить чужие вещи на берег. — Нам они без надобности, — объяснила она Айке.
Айка молча согласился. На берегу баушка призадумалась, решила посмотреть длину верёвки, на которой держался плот. Раз уж придётся ловить рыбу, значит, не мешало бы поймать много, чтобы всем хватило. Дома ведь не удастся тайком от других съесть, как во сне чуть не случилось. Дома ртов много, с каждым надо поделиться. И, чтобы ей много досталось, надо, чтобы и другим много досталось. Поэтому верёвку она перевязала, выпустив плот сажени на две в Русу. Хватит, наверное.
Теперь не мешало бы поинтересоваться, что за рыбу судьба нагнала ей под плот. Легла, стала смотреть в дырку в центре плота, так охотники за жемчугом рассматривают подходящие раковины. Айка улёгся рядом. С ним вместе и по очереди стали изучать речное нутро.
Батюшки родимые, видно-то как! Всё будто на ладони. Вода почти прозрачная, лишь слегка зеленоватая, потому что так положено быть речной воде. И песочек жёлтый на дне неспокойно лежит, иногда он водичку желтит.
Рыбы, рыбы-то сколько! И знакомая, и незнакомая. Плавает туда-сюда. Осталось её поймать. Баушка вооружилась сачком, размахнулась и ударила изо всей силы наудачу, авось что-нибудь зацепится. Но размах в воздухе силён и устрашающ, в воде потерял всю свою энергию. Было много шума и мало толку. Рыба хвостом махнула и отплыла. Эх, баушка с досады заскрипела кой-какими оставшимися зубами.
Снова залегли с Айкой у дыры. Подождали, пока песок уляжется. Рыбы пока не видать. Но от удара то ли плот отошёл на другое место, то ли баушка сачком нагнала то, чего и сама не ожидала — раковины. Те самые, в которых жемчуг вполне может быть. Правда, в их Русе не сказать, чтобы жемчуг был на каждом шагу, в северных реках намного больше, но и к ним царь-рыба добиралась, раскладывала по раковинам свою драгоценную икру.
Девки в красный день, бывало, идут, перлами увешаны: и на голове, и на поясе, и на шее. У баушки тоже в сундуке припрятано кое-что. Своим девкам передаст, когда время придёт. А тут вона — под носом. Мимо такого случая пройти — дураком остаться. Баушка слезла с плота и по пояс в воде пошла на берег за снастями. Трубка? Трубка без надобности, ею ещё надо уметь пользоваться, а баушке не приходилось, тогда нечего и начинать. Щипцы и нож пригодятся.
Вернулась к плоту с полными руками чужого добра. Айка с интересом наблюдал.
Залезть на плот оказалось не так-то просто. Как баушка не пыхтела, не удалось.
— Ладно, отсюда, можа, ещё и лучше.
Попробовала щипцами поработать — не получилось, забросила их на плот. Стала окружать раковины с одной стороны сачком, с другой — ногой. Загнала одну в ловушку. Шустро вытащила и, стоя по пояс в воде, на плоту, как на столе, стала ножом ковырять между створок. Долго копалась, но вот поддела, дальше всё пошло, как по маслу. Раскрыла, ахнула, жемчужины. Мелкие, правда, но много. Стала лихорадочно считать. То ли девятнадцать, то ли восемнадцать, то ли двадцать один. Сколько не пересчитывала, каждый раз по-новому получалось.
Ладно, теперь в рот, чтобы они домариновались. Так положено.
Полезла за другой раковиной. Но на радостях так натопталась, что совсем замутила воду. Ничего не видать. Ходила, щупала босыми ногами, да куда ж они подевались, вроде здесь были.
— Ба!
Молчит баушка, не отзывается, рот полон жемчуга.
— Ба!
Махнула не глядя рукой, мол, не до тебя сейчас.
— Ба!
Взглянула мельком хмуро, стараясь мимикой показать, что неурочное время малец выбрал для разговоров, но тут же и застыла от ужаса…
Глава 56
Айкина жизнь рядом с бабушкой была полна событий. Рядом с ней он познавал мир несколько с другой стороны, с другими домочадцами не так.
С матерью рядом он видел, как рождается хлеб из белой пыли, как тугими струйками бьётся в ведро молоко, образуя вкусную шапку, и мать разрешала её лизать. Как из прохладных на ощупь поленьев, после их попадания в печь, вдруг начинали вырываться красные длинные языки. С виду такие красивые, но злые и острые. Они запросто могли обидеть Айку ни за что.
Когда он был с отцом и старшим братом, его сажали верхом на коня, и это было и страшно, и весело. В своей печи они готовили не хлеб, а железяки. И когда железяки эти, бывало, сготовятся до красноты, их бьют молотком, а потом бросают в воду, и они недовольно шипят. А ещё он помогал отцу кидать на землю зёрнышки. Птички тут же слетались и весело их клевали. Но отцу вдруг жалко становилось зернышек, и он прятал их в землю такой сукастой штукой, которую тягала по всему полю их старая кобыла Тучка.
С Забавой интересно играть. Она добрая. Только Айке не нравилось, когда она начинала кормить его из ложки. И никак ведь не объяснишь, что он и сам умеет. Но она не даёт самому и так торопится, что суёт и суёт ему ложку за ложкой, он едва успевал глотать. Ещё не нравилось, когда Забава начинала его мыть, и больно тёрла берёзовыми ветками. Или спать вдруг заставляла, закрывай, да закрывай глаза. И обидно Айке становилось. Вокруг столько интересного, а ему и посмотреть нельзя. Но он терпел — не плакал и закрывал глаза.
Малому всё некогда с Айкой играть. Он так и норовил убежать в большой мир, а на Айку и не смотрел на прощанье. И стоял Айка, глядел ему вслед и вздыхал.
Тиша торопливо потреплет по головке, расскажет что-то непонятное и страшное и побежит дальше. Ей тоже некогда с ним поиграть.
А вот баушка специально создана для него. Это он сам понял. А ещё понял, что он может остаться без баушки. В любой момент она так и норовила исчезнуть. Только пока Айка не понял из-за чего получаются эти исчезновения. Поэтому старался всегда за ней следить в оба.
Вот и стоя на деревянном плоту посреди реки, ощущая неустойчивость опоры и оглядывая окрестные волнистые воды, он чувствовал беспокойство. Но терпел. А вот за баушкой наблюдать было очень любопытно.
Сначала она носилась взад-вперёд с какими-то палками. И никак не могла понять, нужны они ей или их лучше выкинуть. Потом они вдвоём долго лежали на животах и смотрели рыбок. Потом баушка вытащила из воды камушек, а он оказался плошкой с крышкой. Она долго отковыривала тугую крышку, пыхтя от усилий. Он тоже пыхтел, глядя на её труды. Внутри же оказались красивые зёрнышки. Их баушка стала быстро есть. Он тоже потянулся за одним, самым маленьким. Но баушка не дала, сердито что-то замычала. Всё сама съела. Он не обиделся даже, только слёзы сами навернулись на глаза и в носу больно защипало. А баушка совсем перестала на него внимания обращать, всё что-то мычала и ковыряла в воде, игралась, наверное, с рыбками. А потом стала удаляться. Всё дальше и дальше от него. Вот между брёвнами, на которых он стоял, и баушкой образовалась полоска воды. Вот она стала расширяться, а баушка наоборот, уменьшаться. Айка не сразу понял, что баушка опять сейчас будет исчезать, но, когда об этом догадался, сразу стал беспокоиться и её звать. Но баушка не смотрела в его сторону, она продолжала играться с рыбками и мычать. А он всё звал и звал её.
Наконец баушка подняла голову и посмотрела на него. Глаза её стали широкими, и она закричала страшно:
— Айка!
Но Айке понравилось. Потому что ещё никогда его имя не вырывалось из баушкиных уст так красиво. В его зрительной памяти надолго, может быть, на всю жизнь осталась картина: летний солнечный день, река, он посреди воды, баушка вдалеке с выпученными глазами и раскрытым ртом, и множество блестящих искр, летящих у неё изо рта вместе с его именем.
Глава 57
Баушка лишь на каком-то низком уровне внимания заметила, что только что у неё изо рта вылетело целое состояние. Нет, может быть, два десятка жемчужин для кого-то и мелочь, но не для неё. Обычно такими вещами она не разбрасывается. Но в этот момент это было не важно. Потому что в этот момент Айка уплывал на плоту в дальнюю даль.
«Верёвка развязалась» — догадалась она, но хвалить себя за догадливость было недосуг. Она помчалась по реке вслед за внуком. Ну, как помчалась? Мысленно, может быть, она и мчалась, а на деле получалось как во сне: делаешь невероятные усилия, а с места едва сдвигаешься.
— Айка, держись! — крикнула она вслед ободряюще. И Айка оглянулся. За что держаться? Вокруг ничего подходящего нет. Он вопросительно посмотрел на уже далёкую баушку и заплакал.
Когда Айка вместе с плотом скрылся за зелёным изгибом Русы, баушка почувствовала, что ей стало дурно. Это ж куда его унесёт? Затеплилась надежда, что плыть ребятёнку предстояло мимо селения, может, кто увидит и спасёт. Баушка широкими шагами направилась к берегу, рассудив, что по воде ей далеко не уйти.
Через несколько минут мокрая старушка дробной рысью бежала по дороге, что тянулась вдоль берега. Не всегда рядом. Дорога не так петляла, как шустрая Руса, поэтому блестящая на солнце лента реки то появлялась перед круглыми от ужаса глазами баушки, то исчезала за плакучими ивами. Ни плот, ни Айка перед глазами баушки не появлялись.
Впереди показались мужики. Они тянули плот из воды к берегу. «Ихний?» Мужики чужие. Айки не видать. Пока до них дошла, пока дрожащими руками щупала брёвна на глазах у изумлённых мужиков, ещё надеялась, что внук где-то здесь, просто глаза от ужаса не видят. Но мужики опомнились, спросили:
— Ты чего, старая?
— Мальчонки не было туточки?
— Никаких мальчат не видали. Иди себе отседа.
И баушка отошла. После небольшой паузы, в которой незнакомые мужики, скорее всего, крутили пальцами у виска, оценивая её состояние, до неё донеслись слова, которые она машинально приняла к сведению.
— Говорил тебе, Рябуха, лучше привязывай. Вот и остались без снаряжения. Вечно ты всё наспех и как зря. Хорошо, что хоть плот выловили.
«Наш плот, — подумала баушка. — Тоже плохо привязали, оказывается», — не совсем логично решила она, но в таком стрессе — бывает.
Пошатываясь, баушка побрела назад. Теперь уж не по дороге, а вдоль берега.
Но не пройдя и версты, увидела, как в ивовых ветках, склонённых к самой воде, белеет рубаха. Сердце дрогнуло, наполняясь надеждой, уж не Айка ли сидит, что яблочко наливное на ветке. Второй раз за день побежала дробной рысью.
