- Стой! - резко сказала той.
Варя замерла. Она хотела поправить выбившиеся пряди.
- Не трогай! Так хорошо!
Причёска прекрасно сохранилась, а несколько локонов так красиво обрамляли лицо, что не всякому искусному парикмахеру удалось бы это повторить.
- Пойдём, праздник ждёт!
Несмотря на коричневое скромное платье, Варя не осталась без кавалеров ни на один танец. В оставшейся части праздника она имела несомненный успех.
И лишь Николай не подходил больше к девушке. Он украдкой за ней наблюдал. И ему нравилось видеть её красивой и улыбающейся. Он узнал. Это была она.
Уже было довольно поздно, когда гости стали разъезжаться. Последним прощался Ливасов. Когда он взял руку Софии, она почувствовала между ладонями комочек.
«Записка. Он пытается мне передать письмо», - поняла она и сжала комочек в ладони.
Только оставшись в своей комнате в одиночестве, она рискнула её развернуть.
«Злые силы пытаются разлучить девушку, которая краше утренней зари, и её верного поклонника».
Владимир Осипович верхом проводил последних гостей до околицы и теперь неспешно возвращался домой. Деревня уже давно спала. В одной избе светилось окно, ставни были не закрыты.
«Здесь, кажется, живёт та девка красивая, - подумал Владимир Осипович. - Что ж они не спят?»
Молодой помещик соскочил с коня, крадучись подошёл к окну.
«А что, - оправдывая своё любопытство, сказал себе, - имею полное право знать, чем занимаются мои крестьяне. Что им не даёт уснуть? Может, они недоброе замышляют».
Изба неярко освещалась лучинами. На лавке сидела старая бабка. Вид её был весьма уставший. Ноги её стояли в корыте с водой. Луша сидела на полу перед этим корытом и мыла бабкины ноги.
- Не надо, - донёсся до Владимира Осиповича приглушённый голос. - Не надо, внученька. Я так их в воде подержу. Нехай остынут немного. Горят.
Луша оставила бабкины ноги и положила свою ласковую головку ей на колени.
- Соскучилась, родная моя.
- Соскучилась, - раздался из невидимого угла женский голос. - Дня не было, чтобы тебя не вспоминала.
- Ничего, теперь вместе будем жить-поживать, - мужской голос.
Владимир Осипович заметил в тёмном углу худую ссутулившуюся фигуру. Отец, догадался он. Сидит на лавке у печи, и по всему видать, тоже устал.
- Ну будя, давайте уже садиться вечерять, да ложиться спать. Ночь на дворе.
Владимир Осипович бросил ещё один долгий взгляд на нежное кукольное лицо девочки и оторвался от окна.
«Ишь ты, бабку перевезли. Это кто ж им разрешил? Нет, тёща с тестем, если им захотелось своё милосердие проявить и бабку родственникам пристроить, пусть себе хотят. Но у меня-то нужно было спросить? Она мне задаром здесь не нужна. Старая карга».
Домой возвращаться перехотелось. Сел на коня, повернул в сторону. Там, на берегу Русы был домик.
Владимир Осипович завёл коня в скрипучую калитку, в темноте закинул уздечку на плетень, зашёл в избу. Дверь здесь всегда открыта. Не будет же он стучаться, как гость. Здесь он тоже хозяин. И его должны каждый день ждать. И каждую ночь.
На мягкой лежанке сонно сопела девушка. Владимир Осипович скользнул под одеяло жадными руками...
Через какое-то время близкий рассвет чуть разогнал ночную мглу. Владимир Осипович повернулся к стене. Теперь спать. До обеда. Сегодняшний был день полон забот.
- Тижёлая я.
Маняша долго не решалась начать этот разговор, но и тянуть больше нельзя. Вот-вот захрапит барин, тогда уже поздно будет.
Владимир Осипович раскрыл глаза.
- Дура, - больше в голову пока ничего не пришло.
Маняша заплакала.
- Ладно, не реви. Может, замуж тебя отдам.
Маняша ещё раз всхлипнула и затихла, обдумывая такой поворот.
- Старая ты уже, - задумчиво произнёс Владимир Осипович. Хотел про себя, получилось вслух.
- Старая? Какая же я, барин, старая? - Маняша даже перепугалась, узнав про себя такую перемену.
- Надоела...
Больше Владимир Осипович ничего не сказал. Сон одолел. Последняя мысль промелькнула, что здесь, на этой лежанке, в скором времени должна быть другая. Он уже выбрал.
- Ну!.. Чего ты... стоишь? Не... видишь, что ли? - голос Дуняши прерывался от волнения и усилий.
Но Матвеюшка, похоже, смотрел и не видел.
Дуняша пыталась за верёвку вытянуть из своего огорода бычка. Тот пролез через дыру в заборе, попутно расширяя её, и тянулся мордой за вкусной ботвой.
- Помоги! - сердитая Дуняша даже топнула ногой.
И тут же пожалела об этом. Бычок то ли почувствовал, что верёвка чуть ослабла, то ли топот Дуняши его подстегнул, но рванул уже с новой силой. А так как он был довольно большой, не взрослый ещё, но приближался к этому рубежу, то Дуняша непроизвольно рванулась следом и не удержалась на ногах. Бычок, хоть и с трудом, но продолжил свой забег в Дуняшин огород. Девушка тоже ещё не сдалась, крепко держалась за верёвку, хотя и не могла встать на ноги, поэтому просто волочилась следом. Когда обычная трава закончилась, и начались заросли крапивы, Дуняша взвизгнула, и Матвеюшка вдруг спохватился. В два прыжка одолел расстояние, отделяющее его от верёвки, наступил ногой на неё, тем самым останавливая и бычка, и Дуняшу, а потом намотал на кулак несколько петель.
- Тяни его отсюда, - скомандовала девушка, вставая и отряхиваясь.
Матвеюшка потянул бычка из огорода. Тот мотал рогами, упирался, никак не хотел расставаться с вкусными листьями - такие на лугу он не найдёт, но теперь силы расположились не в его пользу.
Наконец бычок выскочил, окончательно доломав плетень.
Дуняша оглядела повреждения. Хмуро повернулась к Матвеюшке:
- Чей он?
Тот молча улыбался.
Дуняша перевела сердитый взгляд на быка. Тот, казалось, смирился с людской жадностью и с хрустом съедал то, что растёт прямо под ногами.
- Откуда тебя принесло на мою голову?
Дуняша в раздумье смотрела на животное. На верёвке. Значит, был привязан и оторвался.
- Пошли выведем его за околицу, привяжем к какому-нибудь дереву, хозяева найдут.
Дуняша повернулась и, нимало не сомневаясь, пошла. И может быть, этот её командный тон, не предусматривающий отказа, подействовал на Матвеюшку. Он пошёл следом, дёргая за верёвку, когда бычок отвлекался и не слишком торопился за Дуняшей.
Вскоре нашлось подходящее дерево, и к его стволу крепко привязали конец верёвки.
- Слушай, а ты заборы чинить умеешь? - в раздумье протянула девушка, оценивающе окидывая широкие плечи Матвеюшки.
Но тот по-прежнему улыбался и молчал.
- Пошли, - Дуняша не стала больше уговаривать, схватила парня за руку и повела за собой. Не будет же огород стоять нараспашку до вечера, пока отец с дедом с барщины вернуться. - Сейчас что-нибудь придумаем.
В этот момент и проезжала мимо Глафира Никитична в своей коляске. Дуняша остановилась, давая дорогу.
Глафира Никитична окинула взглядом парня и девушку. Матвеюшку узнала сразу. Тот дурак, которого она так и не смогла приспособить к хозяйству. Чья силушка понапрасну пропадает.
А девку поначалу не узнала. Уж больно чумазой замухрышкой она выглядела. А потом сообразила. Сестра той цыганки, что у неё в горничных. О-о-о, тогда у неё в кабинете она ещё на человека была похожа, а вон она оказывается какая.
Стоят два дурака. Один улыбается, вторая рот раззявила, поклониться даже не сообразила.
Но коляска уже проехала дальше, увозя барыню в её усадьбу. И вслед коляске, а может быть дурачку и дурочке, неслось жалобное мычание бычка. Но на него уже никто не обращал внимания.
А через какое-то время, к огромному удивлению всех проходящих, Матвеюшка вместе с Дуняшей чинили дыру в заборе.
- Да баловство это, - Матрёна никак не хотела понять Лушу. - Ну сама подумай, на что тебе та грамота? У нас в роду не было учёных, у твоего отца тоже. И правильно, что не было.
Но и втолковать дочери свою позицию также не получалось.
Луша сидела молча, опустив голову, и казалось ей, что слова матери камушками ложатся в душу, тяжеля её, но согласием та не отзывается.
- А Стёпке на что? Коровам, что ли, книжки читать, ай письма им же писать? – продолжила мать.
И по всему выходило, что жизнь у Луши и Стёпки беспросветная. И ни к чему мысленно заглядывать в житейские дали, в надежде на проблеск чего-нибудь нового и радостного.
- Да не скажи, мать, - вдруг подал голос Силантий. Он долго молчал, слушал жену, опустив голову так же, как и Луша, и вот что-то решил. Голос звучал задумчиво. - Не отговаривай и не запрещай. Есть желание - пусть пробует. Может, и правда ни к чему эта грамота нам крестьянам. Да только вот что я думаю... Наша дорожка безграмотная вся протоптана, исхожена и изведана. И мало на ней радости, один труд да несправедливость. А книжный путь какой-никакой, а другой. Куда он приведёт - не ведаю, но идти по нему тебе, дочка, не запрещаю. Может, и не будет никакого толку, будешь крепостной, да грамотной, будет от этого ещё тяжелее. Но тут решай сама.
Матрёна опустилась на лавку без сил, уронила руки на колени. Задумалась, даже прослезилась:
- А если свихнётся? Я слыхала, что от тех книг с ума сходють.
- Да прям. Что-то баре не крепко с ума сходят, а грамоте все умеют.
Тут раздался старческий голос с печки. Бабушка все свои дела уже переделала, легла, да не выдержала, вмешалась в разговор:
- И-и-и, не скажите. Не знаете вы. А вот послухайте, что я вам скажу, раз уж зашёл такой разговор. Прадед рассказывал, что был в нашем роду учёный человек. Давно это было. Ещё до царя Петра. А то и раньше. Теперь и не вспомнить. Маленькая я тогда была. А прадед всё пытался мне разъяснить, чтобы про свой род знала, запомнила и дале передала.
Матрёна и Силантий заинтересованно подняли голову к печи. Луша не выдержала, полезла к бабушке, чтобы быть поближе к ней и её рассказу.
- А чего ж ты молчала досель?
- Да я и не помню многого. Так, что-то. Был муж грамотный, обученный всяким премудростям. Даже по звёздам разумел. Жил одно время у князя какого-то, имя того князя не запомнила. Во-о, это ещё, значит, до царей дело было, раз у князя служил.
Бабушка задумалась, пытаясь хоть приблизительно посчитать года. Но не одолела. Продолжила:
- Потом на Русу вернулся. На нашу речку, значит. Где-то тут обжился, священником был. Мудрые книги читал. От того мудреца и род наш ведётся. Не-е, были и до него, конечно, наши родичи, но кто они были - про то совсем неведомо. А надо хоть запомнить про того мужика.
- А как звали его?
- Вроде, Прокопий1. Дед наказал имя его повторять кажный день, чтобы из памяти не вытряслось. Теперь вы повторяйте. Запоминайте.
- Прокопий. Бабушка, я каждый день буду повторять. И дальше передам.
- Вот то-то же. Так что, Матрёна, неправда, что в нашем роду одни тёмные люди были. А в Луше, может, и взыграла далёкая кровь, дала о себе знать.
Матрёна с Силантием как-то по-новому взглянули на свою дочку. Помолчали.
- Ну... коли так... - Матрёна теперь заговорила робко, - коли предки голосом крови позвали... кто я такая, чтобы запрещать?
Но Луше было совестно. Никакого голоса крови она не слышала. Желание своё теперь уже считала баловством и было неловко, что родители так серьёзно к нему отнеслись.
____________
Прокопий1 - персонаж книги "Не обожгись цветком папоротника".
- Где ж ты всё это время был? - гостя своего Афанасий Петрович хоть и ждал, но радости эта встреча не много принесла.
- Всё по заграницам.
- Всё время?
- Все десять лет. И вот вернулся, как мы и договаривались.
- Да, договаривались, - задумчиво повторил Афанасий Петрович.
- Не трогал?
- Что? А-а! Нет! Даже близко к тому месту не подходил.
- Боялся? - насмешливо поглядел на собеседника гость.
Афанасий Петрович хотел промолчать, но потом не выдержал:
- Если бы боялся, уехал бы с этих мест. Не боялся, но и лезть туда без надобности не собирался.
- Ладно, не ерепенься. Найдём?
- Найдём. Да и карта, что мы тогда состряпали, цела.
Афанасий Петрович вышел на некоторое время из комнаты, вернулся с пожелтевшей бумагой в руке. Клим Васильевич вытащил из кармана свою. Обменялись. Посмотрели написанное и начертанное десять лет назад. Вроде одно и то же изображено, а всё не одинаковое. Каждый из них немного под другим углом увидел тогда место. Но всё равно понятно.
- Мне оно без особой надобности. Так даже спокойней. А вдруг кто узнает? Мало ли кому на глаза цацки попадутся.
- Боишься всё же. Ну тебе без надобности, а мне есть нужда. Могу себе всё забрать, чтобы тебе спокойней было.
- Не-е, так тоже не пойдёт.
- Десять лет прошло. Можно уже и рискнуть. А на случай, если кто и узнает какую цацку... мало ли где и у кого они за это время могли побывать. Купили на рынке в Неаполе! А ты, к примеру, докажи, что это не так.
- Ты в Неаполе. А я где? По заграницам не ездивши.
- Вот я и говорю, мне всё отдай, тебе спокойней будет, - опять насмешливо блеснул глазами гость.
- Ладно, там видно будет...
- Когда поедем?
- Завтра тогда в гости к Глафире Никитичне. Заведём разговор об охоте. Она, как водится, пригласит к себе.
- Поохотиться?
- Ну да. У неё знатные угодья, дичи много. Вот мы и воспользуемся. Может, послезавтра. Никто и не заподозрит, коль увидит нас с ружьями.
- А лопаты?
- Короткие. Обрежем черенки, да в мешок.
- Ну, Кулёша, не изменился за это время, изворачиваться и хитрить с детства умел и теперь не разучился.
Афанасию Петровичу комплимент, кажется, пришёлся не совсем по душе, да и старое прозвище покоробило, но он промолчал.
- Как она?
- Глафира? - Афанасий Никитич задумался, потом махнул пренебрежительно рукой, - постарела.
- Но ты знакомство с ней поддерживаешь?
- А как же? Все эти годы знаемся. Даже жениться на ней одно время думал.
- Что же помешало?
- А то ты сам не догадываешься.
Гость усмехнулся.
- Страшно? С детства такой был, таким и остался. Напакостишь - и в кусты.
Афанасий Петрович засопел чуть обижено. Рядом со старшим братом словно и не было стольких лет взрослой и успешной самостоятельной жизни, а вернулись детские годы и прежние обиды.
- Ладно, не дуйся. Пошутил я.
Клим Васильевич прошёлся по комнате, рассматривая безделушки, посмотрел в окно.
- А ты, я вижу, неплохо развернулся.
- Что есть, то есть, - у Афанасия Петровича настроение вмиг поднялось. Захотелось похвастаться. Секунду колебался, потом рассказал коротко о своих успехах.
- Да, высоко поднялся младший сын крепостного егеря Николки Воробья. Хвалю. Знал бы отец...
- И мать. Мне мать больше жалко. Ей бы пожить за сладким столом да на мягких диванах. Но не привелось... Ну, а ты как? - Афанасий Петрович с интересом взглянул на немного сутулую худощавую фигуру старшего брата.
- Едва не женился. Промотался. Так что, сам понимаешь, больше тянуть не буду. Может, ещё к Глафире присмотрюсь. Она женщина состоятельная, одинокая. А? Что скажешь?
Афанасий Петрович промолчал.
Вечером Дуняша хозяйничала во дворе. Дела привычные: покормить - напоить скотину, почисть в сараях, подоить корову. Непривычно только без сестрицы.
Ванятка помогал. Но и вдвоём управлялись до позднего вечера. Пришлось в сенях для света уличную дверь раскрыть настежь, когда процеживала парное молоко. А то уже и не видать толком ничего.
С кувшином в руках вошла в избу. Горница неярко освещалась лучинами. Все уже собрались. Кроме Ерины. Дуняша никак не могла привыкнуть к той пустоте, которая теперь повсюду.
Варя замерла. Она хотела поправить выбившиеся пряди.
- Не трогай! Так хорошо!
Причёска прекрасно сохранилась, а несколько локонов так красиво обрамляли лицо, что не всякому искусному парикмахеру удалось бы это повторить.
- Пойдём, праздник ждёт!
Несмотря на коричневое скромное платье, Варя не осталась без кавалеров ни на один танец. В оставшейся части праздника она имела несомненный успех.
И лишь Николай не подходил больше к девушке. Он украдкой за ней наблюдал. И ему нравилось видеть её красивой и улыбающейся. Он узнал. Это была она.
Уже было довольно поздно, когда гости стали разъезжаться. Последним прощался Ливасов. Когда он взял руку Софии, она почувствовала между ладонями комочек.
«Записка. Он пытается мне передать письмо», - поняла она и сжала комочек в ладони.
Только оставшись в своей комнате в одиночестве, она рискнула её развернуть.
«Злые силы пытаются разлучить девушку, которая краше утренней зари, и её верного поклонника».
Глава 36
Владимир Осипович верхом проводил последних гостей до околицы и теперь неспешно возвращался домой. Деревня уже давно спала. В одной избе светилось окно, ставни были не закрыты.
«Здесь, кажется, живёт та девка красивая, - подумал Владимир Осипович. - Что ж они не спят?»
Молодой помещик соскочил с коня, крадучись подошёл к окну.
«А что, - оправдывая своё любопытство, сказал себе, - имею полное право знать, чем занимаются мои крестьяне. Что им не даёт уснуть? Может, они недоброе замышляют».
Изба неярко освещалась лучинами. На лавке сидела старая бабка. Вид её был весьма уставший. Ноги её стояли в корыте с водой. Луша сидела на полу перед этим корытом и мыла бабкины ноги.
- Не надо, - донёсся до Владимира Осиповича приглушённый голос. - Не надо, внученька. Я так их в воде подержу. Нехай остынут немного. Горят.
Луша оставила бабкины ноги и положила свою ласковую головку ей на колени.
- Соскучилась, родная моя.
- Соскучилась, - раздался из невидимого угла женский голос. - Дня не было, чтобы тебя не вспоминала.
- Ничего, теперь вместе будем жить-поживать, - мужской голос.
Владимир Осипович заметил в тёмном углу худую ссутулившуюся фигуру. Отец, догадался он. Сидит на лавке у печи, и по всему видать, тоже устал.
- Ну будя, давайте уже садиться вечерять, да ложиться спать. Ночь на дворе.
Владимир Осипович бросил ещё один долгий взгляд на нежное кукольное лицо девочки и оторвался от окна.
«Ишь ты, бабку перевезли. Это кто ж им разрешил? Нет, тёща с тестем, если им захотелось своё милосердие проявить и бабку родственникам пристроить, пусть себе хотят. Но у меня-то нужно было спросить? Она мне задаром здесь не нужна. Старая карга».
Домой возвращаться перехотелось. Сел на коня, повернул в сторону. Там, на берегу Русы был домик.
Владимир Осипович завёл коня в скрипучую калитку, в темноте закинул уздечку на плетень, зашёл в избу. Дверь здесь всегда открыта. Не будет же он стучаться, как гость. Здесь он тоже хозяин. И его должны каждый день ждать. И каждую ночь.
На мягкой лежанке сонно сопела девушка. Владимир Осипович скользнул под одеяло жадными руками...
Через какое-то время близкий рассвет чуть разогнал ночную мглу. Владимир Осипович повернулся к стене. Теперь спать. До обеда. Сегодняшний был день полон забот.
- Тижёлая я.
Маняша долго не решалась начать этот разговор, но и тянуть больше нельзя. Вот-вот захрапит барин, тогда уже поздно будет.
Владимир Осипович раскрыл глаза.
- Дура, - больше в голову пока ничего не пришло.
Маняша заплакала.
- Ладно, не реви. Может, замуж тебя отдам.
Маняша ещё раз всхлипнула и затихла, обдумывая такой поворот.
- Старая ты уже, - задумчиво произнёс Владимир Осипович. Хотел про себя, получилось вслух.
- Старая? Какая же я, барин, старая? - Маняша даже перепугалась, узнав про себя такую перемену.
- Надоела...
Больше Владимир Осипович ничего не сказал. Сон одолел. Последняя мысль промелькнула, что здесь, на этой лежанке, в скором времени должна быть другая. Он уже выбрал.
Глава 37
- Ну!.. Чего ты... стоишь? Не... видишь, что ли? - голос Дуняши прерывался от волнения и усилий.
Но Матвеюшка, похоже, смотрел и не видел.
Дуняша пыталась за верёвку вытянуть из своего огорода бычка. Тот пролез через дыру в заборе, попутно расширяя её, и тянулся мордой за вкусной ботвой.
- Помоги! - сердитая Дуняша даже топнула ногой.
И тут же пожалела об этом. Бычок то ли почувствовал, что верёвка чуть ослабла, то ли топот Дуняши его подстегнул, но рванул уже с новой силой. А так как он был довольно большой, не взрослый ещё, но приближался к этому рубежу, то Дуняша непроизвольно рванулась следом и не удержалась на ногах. Бычок, хоть и с трудом, но продолжил свой забег в Дуняшин огород. Девушка тоже ещё не сдалась, крепко держалась за верёвку, хотя и не могла встать на ноги, поэтому просто волочилась следом. Когда обычная трава закончилась, и начались заросли крапивы, Дуняша взвизгнула, и Матвеюшка вдруг спохватился. В два прыжка одолел расстояние, отделяющее его от верёвки, наступил ногой на неё, тем самым останавливая и бычка, и Дуняшу, а потом намотал на кулак несколько петель.
- Тяни его отсюда, - скомандовала девушка, вставая и отряхиваясь.
Матвеюшка потянул бычка из огорода. Тот мотал рогами, упирался, никак не хотел расставаться с вкусными листьями - такие на лугу он не найдёт, но теперь силы расположились не в его пользу.
Наконец бычок выскочил, окончательно доломав плетень.
Дуняша оглядела повреждения. Хмуро повернулась к Матвеюшке:
- Чей он?
Тот молча улыбался.
Дуняша перевела сердитый взгляд на быка. Тот, казалось, смирился с людской жадностью и с хрустом съедал то, что растёт прямо под ногами.
- Откуда тебя принесло на мою голову?
Дуняша в раздумье смотрела на животное. На верёвке. Значит, был привязан и оторвался.
- Пошли выведем его за околицу, привяжем к какому-нибудь дереву, хозяева найдут.
Дуняша повернулась и, нимало не сомневаясь, пошла. И может быть, этот её командный тон, не предусматривающий отказа, подействовал на Матвеюшку. Он пошёл следом, дёргая за верёвку, когда бычок отвлекался и не слишком торопился за Дуняшей.
Вскоре нашлось подходящее дерево, и к его стволу крепко привязали конец верёвки.
- Слушай, а ты заборы чинить умеешь? - в раздумье протянула девушка, оценивающе окидывая широкие плечи Матвеюшки.
Но тот по-прежнему улыбался и молчал.
- Пошли, - Дуняша не стала больше уговаривать, схватила парня за руку и повела за собой. Не будет же огород стоять нараспашку до вечера, пока отец с дедом с барщины вернуться. - Сейчас что-нибудь придумаем.
В этот момент и проезжала мимо Глафира Никитична в своей коляске. Дуняша остановилась, давая дорогу.
Глафира Никитична окинула взглядом парня и девушку. Матвеюшку узнала сразу. Тот дурак, которого она так и не смогла приспособить к хозяйству. Чья силушка понапрасну пропадает.
А девку поначалу не узнала. Уж больно чумазой замухрышкой она выглядела. А потом сообразила. Сестра той цыганки, что у неё в горничных. О-о-о, тогда у неё в кабинете она ещё на человека была похожа, а вон она оказывается какая.
Стоят два дурака. Один улыбается, вторая рот раззявила, поклониться даже не сообразила.
Но коляска уже проехала дальше, увозя барыню в её усадьбу. И вслед коляске, а может быть дурачку и дурочке, неслось жалобное мычание бычка. Но на него уже никто не обращал внимания.
А через какое-то время, к огромному удивлению всех проходящих, Матвеюшка вместе с Дуняшей чинили дыру в заборе.
Глава 38
- Да баловство это, - Матрёна никак не хотела понять Лушу. - Ну сама подумай, на что тебе та грамота? У нас в роду не было учёных, у твоего отца тоже. И правильно, что не было.
Но и втолковать дочери свою позицию также не получалось.
Луша сидела молча, опустив голову, и казалось ей, что слова матери камушками ложатся в душу, тяжеля её, но согласием та не отзывается.
- А Стёпке на что? Коровам, что ли, книжки читать, ай письма им же писать? – продолжила мать.
И по всему выходило, что жизнь у Луши и Стёпки беспросветная. И ни к чему мысленно заглядывать в житейские дали, в надежде на проблеск чего-нибудь нового и радостного.
- Да не скажи, мать, - вдруг подал голос Силантий. Он долго молчал, слушал жену, опустив голову так же, как и Луша, и вот что-то решил. Голос звучал задумчиво. - Не отговаривай и не запрещай. Есть желание - пусть пробует. Может, и правда ни к чему эта грамота нам крестьянам. Да только вот что я думаю... Наша дорожка безграмотная вся протоптана, исхожена и изведана. И мало на ней радости, один труд да несправедливость. А книжный путь какой-никакой, а другой. Куда он приведёт - не ведаю, но идти по нему тебе, дочка, не запрещаю. Может, и не будет никакого толку, будешь крепостной, да грамотной, будет от этого ещё тяжелее. Но тут решай сама.
Матрёна опустилась на лавку без сил, уронила руки на колени. Задумалась, даже прослезилась:
- А если свихнётся? Я слыхала, что от тех книг с ума сходють.
- Да прям. Что-то баре не крепко с ума сходят, а грамоте все умеют.
Тут раздался старческий голос с печки. Бабушка все свои дела уже переделала, легла, да не выдержала, вмешалась в разговор:
- И-и-и, не скажите. Не знаете вы. А вот послухайте, что я вам скажу, раз уж зашёл такой разговор. Прадед рассказывал, что был в нашем роду учёный человек. Давно это было. Ещё до царя Петра. А то и раньше. Теперь и не вспомнить. Маленькая я тогда была. А прадед всё пытался мне разъяснить, чтобы про свой род знала, запомнила и дале передала.
Матрёна и Силантий заинтересованно подняли голову к печи. Луша не выдержала, полезла к бабушке, чтобы быть поближе к ней и её рассказу.
- А чего ж ты молчала досель?
- Да я и не помню многого. Так, что-то. Был муж грамотный, обученный всяким премудростям. Даже по звёздам разумел. Жил одно время у князя какого-то, имя того князя не запомнила. Во-о, это ещё, значит, до царей дело было, раз у князя служил.
Бабушка задумалась, пытаясь хоть приблизительно посчитать года. Но не одолела. Продолжила:
- Потом на Русу вернулся. На нашу речку, значит. Где-то тут обжился, священником был. Мудрые книги читал. От того мудреца и род наш ведётся. Не-е, были и до него, конечно, наши родичи, но кто они были - про то совсем неведомо. А надо хоть запомнить про того мужика.
- А как звали его?
- Вроде, Прокопий1. Дед наказал имя его повторять кажный день, чтобы из памяти не вытряслось. Теперь вы повторяйте. Запоминайте.
- Прокопий. Бабушка, я каждый день буду повторять. И дальше передам.
- Вот то-то же. Так что, Матрёна, неправда, что в нашем роду одни тёмные люди были. А в Луше, может, и взыграла далёкая кровь, дала о себе знать.
Матрёна с Силантием как-то по-новому взглянули на свою дочку. Помолчали.
- Ну... коли так... - Матрёна теперь заговорила робко, - коли предки голосом крови позвали... кто я такая, чтобы запрещать?
Но Луше было совестно. Никакого голоса крови она не слышала. Желание своё теперь уже считала баловством и было неловко, что родители так серьёзно к нему отнеслись.
____________
Прокопий1 - персонаж книги "Не обожгись цветком папоротника".
Глава 39
- Где ж ты всё это время был? - гостя своего Афанасий Петрович хоть и ждал, но радости эта встреча не много принесла.
- Всё по заграницам.
- Всё время?
- Все десять лет. И вот вернулся, как мы и договаривались.
- Да, договаривались, - задумчиво повторил Афанасий Петрович.
- Не трогал?
- Что? А-а! Нет! Даже близко к тому месту не подходил.
- Боялся? - насмешливо поглядел на собеседника гость.
Афанасий Петрович хотел промолчать, но потом не выдержал:
- Если бы боялся, уехал бы с этих мест. Не боялся, но и лезть туда без надобности не собирался.
- Ладно, не ерепенься. Найдём?
- Найдём. Да и карта, что мы тогда состряпали, цела.
Афанасий Петрович вышел на некоторое время из комнаты, вернулся с пожелтевшей бумагой в руке. Клим Васильевич вытащил из кармана свою. Обменялись. Посмотрели написанное и начертанное десять лет назад. Вроде одно и то же изображено, а всё не одинаковое. Каждый из них немного под другим углом увидел тогда место. Но всё равно понятно.
- Мне оно без особой надобности. Так даже спокойней. А вдруг кто узнает? Мало ли кому на глаза цацки попадутся.
- Боишься всё же. Ну тебе без надобности, а мне есть нужда. Могу себе всё забрать, чтобы тебе спокойней было.
- Не-е, так тоже не пойдёт.
- Десять лет прошло. Можно уже и рискнуть. А на случай, если кто и узнает какую цацку... мало ли где и у кого они за это время могли побывать. Купили на рынке в Неаполе! А ты, к примеру, докажи, что это не так.
- Ты в Неаполе. А я где? По заграницам не ездивши.
- Вот я и говорю, мне всё отдай, тебе спокойней будет, - опять насмешливо блеснул глазами гость.
- Ладно, там видно будет...
- Когда поедем?
- Завтра тогда в гости к Глафире Никитичне. Заведём разговор об охоте. Она, как водится, пригласит к себе.
- Поохотиться?
- Ну да. У неё знатные угодья, дичи много. Вот мы и воспользуемся. Может, послезавтра. Никто и не заподозрит, коль увидит нас с ружьями.
- А лопаты?
- Короткие. Обрежем черенки, да в мешок.
- Ну, Кулёша, не изменился за это время, изворачиваться и хитрить с детства умел и теперь не разучился.
Афанасию Петровичу комплимент, кажется, пришёлся не совсем по душе, да и старое прозвище покоробило, но он промолчал.
- Как она?
- Глафира? - Афанасий Никитич задумался, потом махнул пренебрежительно рукой, - постарела.
- Но ты знакомство с ней поддерживаешь?
- А как же? Все эти годы знаемся. Даже жениться на ней одно время думал.
- Что же помешало?
- А то ты сам не догадываешься.
Гость усмехнулся.
- Страшно? С детства такой был, таким и остался. Напакостишь - и в кусты.
Афанасий Петрович засопел чуть обижено. Рядом со старшим братом словно и не было стольких лет взрослой и успешной самостоятельной жизни, а вернулись детские годы и прежние обиды.
- Ладно, не дуйся. Пошутил я.
Клим Васильевич прошёлся по комнате, рассматривая безделушки, посмотрел в окно.
- А ты, я вижу, неплохо развернулся.
- Что есть, то есть, - у Афанасия Петровича настроение вмиг поднялось. Захотелось похвастаться. Секунду колебался, потом рассказал коротко о своих успехах.
- Да, высоко поднялся младший сын крепостного егеря Николки Воробья. Хвалю. Знал бы отец...
- И мать. Мне мать больше жалко. Ей бы пожить за сладким столом да на мягких диванах. Но не привелось... Ну, а ты как? - Афанасий Петрович с интересом взглянул на немного сутулую худощавую фигуру старшего брата.
- Едва не женился. Промотался. Так что, сам понимаешь, больше тянуть не буду. Может, ещё к Глафире присмотрюсь. Она женщина состоятельная, одинокая. А? Что скажешь?
Афанасий Петрович промолчал.
Глава 40
Вечером Дуняша хозяйничала во дворе. Дела привычные: покормить - напоить скотину, почисть в сараях, подоить корову. Непривычно только без сестрицы.
Ванятка помогал. Но и вдвоём управлялись до позднего вечера. Пришлось в сенях для света уличную дверь раскрыть настежь, когда процеживала парное молоко. А то уже и не видать толком ничего.
С кувшином в руках вошла в избу. Горница неярко освещалась лучинами. Все уже собрались. Кроме Ерины. Дуняша никак не могла привыкнуть к той пустоте, которая теперь повсюду.
