Хроника первая
Погоня бывает приятной, только если ты преследуешь, а не тебя.
Когда я служил рядовым городским гвардейцем мы с напарниками часто по пьянке
гонялись размахивая оружием за толпой горожан, от ужаса визжащих и роняющих перья во все стороны,
уже во время погони мы забывали причину того, почему мы гнались именно за этими горожанами.
Это не имело значения, нам нравился сам процесс, мы наслаждались упоительным охотничьим азартом и весёлым пьяным куражом.
Из автобиографии начальника столичной городской гвардии Эмилона Брахоба «Верное служение обществу».
Раса чакри.
Крыши Нижнего города встретили его запахом тухлой рыбы и жасмина очень странная, тошнотворная смесь, к которой Нарак так и не смог привыкнуть за восемь десятков лет, что он живёт в Моргистрау. В этом мегаполисе вообще всё было смешано до невозможности: благородство с уродством, красота с подлостью, искренность с нищетой. И запахи здесь вели себя так же неприлично, как и обитатели города соединялись в союзы, о которых приличные ароматы даже помыслить не могли.
Он бежал, и камни под старыми башмаками были ещё тёплыми после лучей дневной звезды, хотя ночь уже давно вступила в свои права. В этом тоже чувствовалась какая-то космическая несправедливость: светило давно покинуло небо, а его ласка ещё жила в мёртвых камнях, словно память о поцелуе, пережившая самого любовника.
Внизу, в разветвлённом лабиринте переулков, зажглись огни. Слишком ровные, слишком быстрые. Они двигались синхронно, пятернёй светляков, прочёсывающих квартал. Сердце кольнуло где-то под самым горлом, не страх даже, а усталость загоняемой добычи. Усталость от того, что в который раз приходится доказывать своё право на существование тем, кто считает себя судьями. Гонорар за ту песнь, за ту самую, что он сложил о дочери аристократ-губернатора, был хорош. Но расплачиваться жизнью за несколько похабных строк, пусть и самых оригинальных в его жизни, казалось чрезмерной платой. Впрочем, такова участь всех поэтов: мир готов платить за остроту пера, но редко прощает её.
Он спрыгнул с балкона, осыпав труху сгнивших перил, и замер. Они уже были здесь, все пятеро. Толпой стояли в арке, ведущей во внутренний двор, и свет от их переполненных Силой кристаллов вырывал из темноты лица: гладкие, лишённые растительности, с глазами, в которых не было белков, лишь сплошная темень, отражающая пламя. Проклятые круханийцы. Иногда Нараку казалось, что они не настоящие вовсе, а некая ошибка природы, созданная специально для того, чтобы портить жизнь тем, кто умеет ею наслаждаться. Один из них, широкоплечий, с пальцами, унизанными тяжёлыми перстнями, сжал свой камень. Воздух вокруг его ладони поплыл, нагреваясь, и Нарак бросился в сторону за миг до того, как каменная кладка за его спиной взорвалась фонтаном каменной крошки и пламени. Жар лизнул затылок, и в этом мимолётном прикосновении смерти было что-то почти интимное, как у пощёчины, которую ты заслужил, но никак не ожидал получить именно сейчас.
Улица встретила его пустотой глазниц домов. Бежать. Только бежать. Свой небольшой кристалл он нёс в кожаном мешочке на поясе, мутно-зелёный осколок, последний. Всё, что осталось от щедрости одного покровителя, который оценил его стихи, но не оценил его внимания к собственной жене. Мысль метнулась быстрее ног: «Превращение, только превращение, не огонь, ведь у них отражающие щиты. Красота иногда требует жертв, но уродство требует их куда чаще».
Когда они выплеснулись из-за очередного угла, он уже был готов их встретить. Колдовская Сила хлынула из камня в руку, обжигая вены адреналиновым восторгом — каждый раз это чувство было как первый поцелуй и первый удар под дых одновременно, — он выплеснул её не шаром, а струёй, серой, зловонной и липкой. В этом было нечто глубоко неэстетичное, но, как говаривал один его знакомый философ, в вопросах жизни и смерти эстетика уступает место гигиене.
Первый преследователь, тот самый, с перстнями, дёрнулся влево, но поздно. Струя ударила прямо в его гладкое скуластое лицо.
Кожа на безволосой голове зашевелилась. Сначала Нараку показалось, что она просто сползает, как неудачно натянутая маска. Но нет, она росла. Тянулась вперёд, в стороны, оплывая горячим воском, формируя нечто мягкое, влажное, студенистое. Глаза поползли к вискам, а потом и вовсе разъехались на стебельках: длинных, пульсирующих, увенчанных мутными глазными яблоками, которые беспомощно вращались, пытаясь сфокусироваться на новом мире. В этом превращении была своя, чудовищная эстетика, как если бы природа вдруг решила показать, на что она способна, когда у неё плохое настроение.
Этого мига круханийского замешательства вполне хватило.
Нарак ударил снова, но теперь не в них, а в мостовую под их ногами. Камень зашипел холодом, покрываясь коркой льда, что росла с неестественной скоростью, пуская белые щупальца между плит. Преследователи, пытаясь сохранить равновесие на внезапно ставшем скользким булыжнике, взмахнули четырёхпалыми руками, выпуская магические заряды в небо, в стены, в собственного искалеченного товарища. Тот, с лицом-слизнем, рухнул первым, и его студенистая голова лопнула при ударе о лёд, разбрызгивая вокруг желеобразную слизь. В этом было что-то почти комическое, если бы не запах: смрад разлагающейся плоти и магии, смешанный с болотной сыростью. Двое других, поскальзываясь, врезались в стену, выбив искры из кристаллов, но так и не сумели удержать равновесие. Глухой стук тел о лёд казался приговором этой погоне.
Но не все преследователи с этим хотели согласиться.
Двое оставшихся, те, что были сзади, успели затормозить, вцепившись в ржавые водосточные трубы. Один из них, молодой, с ещё не стёртой эмоциональностью на лице, посмотрел на Нарака с такой ненавистью, что воздух между ними, казалось, заискрился. В этой ненависти было что-то почти красивое, чистое, не замутнённое сомнениями, как у ребёнка, которому сломали любимую игрушку.
— Ты ответишь, певец, — прошипел он. — За Таггара ответишь.
— Передай привет Таггару в вашем болоте, — огрызнулся Нарак, разворачиваясь и ныряя в проулок. — Если, конечно, доживёшь до своего болота.
Он петлял, сворачивал, перепрыгивал через груды мусора и спящих нищих всех рас и размеров, пока не вылетел на широкую улицу, где чадили дешёвые масляные фонари и воздух был густ от запаха перьев и сухого помёта. Квартал Чакри. Место, которое он всегда избегал, потому что не доверял существам, способным одновременно любить пение и раздирать добычу когтями. Впрочем, чем остальные лучше?
Здесь дома лепились друг к другу, их верхние этажи нависали над мостовой, почти смыкаясь, образуя что-то вроде туннеля. На верёвках, перетянутых между балконами, сушилось пёстрое тряпьё, а на жердях у окон дремали, уткнув головы под крыло, те, кому эти балконы принадлежали. Квартал был тих, но тишина эта была лицемерной, звенящей, как тетива перед выстрелом. Здесь знали цену покою и умели его защищать.
Нарак пробежал ещё десяток шагов, когда услышал за спиной топот. Проклятые круханийцы не отстали. Те самые четверо, злых, с горящими кристаллами, вылетели из-за поворота. Впереди молодой и ещё один, постарше, с глубоким шрамом через всю щёку. На шраме запеклась кровь, и в свете магического сияния он казался багровой молнией, расколовшей лицо надвое.
— Стоять, тварь! — заорал молодой, и в его голосе слышалась такая лютая ненависть, что Нарак даже удивился: с каких это пор круханийцы стали настолько эмоциональными? Обычно они работали холодно, профессионально, как хорошо отлаженный механизм. Эти же были лично заинтересованы. Видимо, смерть и превращение главаря в слизня оказались для них чем-то большим, чем просто служебные потери.
Он рванул быстрее, но тут сверху, с балкона, раздалась резкая, клокочущая трель:
— Опасность! Вторжение чужаков! Нашу землю оскверняют пришлые! Хищные! С кристаллами Силы! Опасность!
Голос был похож на скрежет металла по стеклу, помноженный на истерику попугая, которому заморозили хвост. Это сработало как сигнал тревоги.
Все окна мгновенно распахнулись. Жерди опустели: чакри сорвались с насестов раньше, чем Нарак успел моргнуть. Воздух наполнился свистом крыльев и гортанными боевыми выкриками. Из теней, с крыш, с балконов ринулись вниз тощие, жилистые фигуры с оперёнными загривками, длинными, несоразмерными ногами, заканчивающимися мощными когтями, и горящими аквамарином глазами. В руках у них сверкнули кинжалы из бронзы и стали, короткие копья, а кое-кто держал просто заточенные кости мёртвых врагов. В их стремительности была своя, хищная грация, красота убийц, которые никогда не задумываются о нравственности своих действий.
Нарак замер, вжимая голову в плечи и стараясь стать невидимым, слиться с грязью и камнями переулка. Только не дёргаться, только не привлекать внимания — я здесь просто камень, просто часть стены, просто тень, которую никто не заметит. Он вдруг остро осознал всю иронию положения: поэт, который всю жизнь воспевал красоту, вынужден притворяться уродливым булыжником, чтобы выжить. Искусство выживания редко бывает искусством в высоком смысле этого слова, но в нём есть своя, жестокая эстетика — эстетика приспособленчества, которую не выставляют в галереях, но практикуют все без исключения.
Первый удар пришёлся не в него.
Один из чакри, в рваной куртке, украшенной пёстрыми лоскутами — видимо, знак отличия или просто дурной вкус, — спикировал на круханийца сзади со скоростью падающего сокола. Полоснул его по спине короткой изогнутой сталью: раз, другой, третий, прежде чем тот успел развернуться. Кровь брызнула чёрным в свете фонарей, и в этом было что-то почти живописное, как если бы кто-то пролил тушь на неудачный рисунок, решив его таким образом улучшить.
Преследователь заорал, развернулся и ударил наугад огненным сгустком, поджигая верёвки с мокрым бельём. Огонь побежал по ткани с неестественной скоростью — магия, пропитанная Силой, горела жарче обычного, — и в считанные секунды улица превратилась в филиал ада с мокрым бельём вместо грешников. В этом зрелище было что-то почти комическое, если бы не крики, не запах горелой плоти и не осознание того, что ты стоишь в самом центре этого бедлама, безоружный и беззащитный.
Началось побоище.
Чакри кричали, налетая со всех сторон, как разъярённые осы. Их было не меньше двух десятков, и каждый жаждал крови чужаков, осмелившихся осквернить их квартал. Круханийцы, сбившись в круг, отбивались магией, выжигая разноцветные перья и поджаривая плоть. Воздух наполнился запахом палёного мяса и страха — последний, как известно, пахнет особенно отвратительно, и в этом запахе есть что-то унизительное для человека, который всегда считал себя выше простых животных инстинктов.
Молодой круханиец, тот, что клялся отомстить за Таггара, выпустил из кристалла такую мощную волну пламени, что она смела троих нападающих разом. Пернатые тела отлетели к стенам, оставляя на камнях кровавые разводы — абстрактная живопись смерти, которую никто никогда не выставит в галерее, но которая, безусловно, достойна кисти какого-нибудь безумного художника, помешанного на тёмных тонах и резких линиях. Но на их место тут же ринулись новые: чакри не боялись смерти, они боялись только позора. И, возможно, плохих песен — Нарак слышал, что у них есть обычай казнить соплеменников, фальшиво поющих во время ритуалов. Суровая, но эстетически оправданная мера.
Нарак, пригнувшись, пополз вдоль стены, прикрывая голову руками, чувствуя, как над ним свистят стрелы и шипят заклинания. Рядом упал кто-то из чакри — у того была прожжена грудь, аквамариновые глаза закатились, длинные голые ноги дёрнулись в последней судороге. Нарак отпихнул тело, чувствуя, как липкая кровь пачкает ладони. Тёплая, почти горячая. Жизнь ушла из него точно так же, как из его кристалла, — очень быстро и безвозвратно. В этом было что-то философски завершённое, некая полнота бытия, к которой все мы стремимся, но которую редко обретаем при жизни.
Кто-то из пернатых, падая сверху, зацепил его скрюченными, цепкими когтями, разорвав рубаху на спине и оставив глубокие кровавые борозды. Боль вспыхнула пламенем, Нарак зашипел, но не остановился. Ползти. Только ползти. Не вставать. Встать — значит стать мишенью, стать частью этого кровавого гобелена, который пишут безумные живописцы смерти, и твой портрет в этой галерее будет далёк от идеала.
В узком проулке, залитом алым светом пожаров и сизым дымом, смешались абсолютно лысые существа в окровавленных плащах, и пернатые жители с копьями и кинжалами. Крики, хруст костей, свист крыльев, шипение магии — всё слилось в один чудовищный оркестр, под который Нарак медленно, по сантиметру, продвигался к спасительной арке в конце улицы. Музыка, под которую хорошо умирать, но гораздо приятнее выживать. В этой какофонии была своя, пугающая симметрия, своя гармония хаоса, которую способен оценить только тот, кто сам стоит на пороге небытия.
Один из круханийцев, тот, что был со шрамом, увидел его. Глаза-провалы сверкнули ненавистью, он выпустил сгусток чистой Силы, но в последний момент чакри с длинным копьём вонзил ему оружие в бок, и магическая волна ушла вверх, срезав угол балкона вместе с любопытным пожилым чакри. Тот даже не успел удивиться — просто перестал существовать, превратившись в облако перьев и кровавых ошмётков. Быстрая смерть — это редкая роскошь в нашей реальности, и старый чакри, сам того не ведая, получил билет в первый класс на поезд, идущий в никуда.
Нарак вскочил и рванул, пригибаясь, перепрыгивая через тела. Кровь из спины заливала штаны, каждый шаг отдавался болью, но адреналин гнал вперёд, и боль была где-то далеко, за семью дверьми сознания. Он нырнул в арку, пробежал ещё метров двадцать и только тогда остановился, прижимаясь спиной к холодной стене и пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выскочить и убежать самостоятельно, без хозяина — в этом пульсе было что-то почти музыкальное, ритм жизни, отчаянно пытающейся заглушить ритм смерти.
Сзади всё ещё доносились звуки бойни. Крики становились тише, магические вспышки — реже. Кто-то там явно побеждал, а кто-то проигрывал, и Нараку было плевать на результат, лишь бы победители не вспомнили про него. В этом не было ни благородства, ни трусости — просто обычная усталость существа, которое слишком долго было добычей, чтобы сочувствовать охотникам. Усталость, которая тяжелее любой ноши и горче любого яда.
Он выполз из-под очередной крыши, когда всё стихло. Вернее, когда дерущиеся сместились вглубь квартала, оставив на камнях несколько неподвижных тел, в которых уже нельзя было различить расу — только кровавое месиво, обгоревшие перья и оплавленные кристаллы.
Погоня бывает приятной, только если ты преследуешь, а не тебя.
Когда я служил рядовым городским гвардейцем мы с напарниками часто по пьянке
гонялись размахивая оружием за толпой горожан, от ужаса визжащих и роняющих перья во все стороны,
уже во время погони мы забывали причину того, почему мы гнались именно за этими горожанами.
Это не имело значения, нам нравился сам процесс, мы наслаждались упоительным охотничьим азартом и весёлым пьяным куражом.
Из автобиографии начальника столичной городской гвардии Эмилона Брахоба «Верное служение обществу».
Раса чакри.
Крыши Нижнего города встретили его запахом тухлой рыбы и жасмина очень странная, тошнотворная смесь, к которой Нарак так и не смог привыкнуть за восемь десятков лет, что он живёт в Моргистрау. В этом мегаполисе вообще всё было смешано до невозможности: благородство с уродством, красота с подлостью, искренность с нищетой. И запахи здесь вели себя так же неприлично, как и обитатели города соединялись в союзы, о которых приличные ароматы даже помыслить не могли.
Он бежал, и камни под старыми башмаками были ещё тёплыми после лучей дневной звезды, хотя ночь уже давно вступила в свои права. В этом тоже чувствовалась какая-то космическая несправедливость: светило давно покинуло небо, а его ласка ещё жила в мёртвых камнях, словно память о поцелуе, пережившая самого любовника.
Внизу, в разветвлённом лабиринте переулков, зажглись огни. Слишком ровные, слишком быстрые. Они двигались синхронно, пятернёй светляков, прочёсывающих квартал. Сердце кольнуло где-то под самым горлом, не страх даже, а усталость загоняемой добычи. Усталость от того, что в который раз приходится доказывать своё право на существование тем, кто считает себя судьями. Гонорар за ту песнь, за ту самую, что он сложил о дочери аристократ-губернатора, был хорош. Но расплачиваться жизнью за несколько похабных строк, пусть и самых оригинальных в его жизни, казалось чрезмерной платой. Впрочем, такова участь всех поэтов: мир готов платить за остроту пера, но редко прощает её.
Он спрыгнул с балкона, осыпав труху сгнивших перил, и замер. Они уже были здесь, все пятеро. Толпой стояли в арке, ведущей во внутренний двор, и свет от их переполненных Силой кристаллов вырывал из темноты лица: гладкие, лишённые растительности, с глазами, в которых не было белков, лишь сплошная темень, отражающая пламя. Проклятые круханийцы. Иногда Нараку казалось, что они не настоящие вовсе, а некая ошибка природы, созданная специально для того, чтобы портить жизнь тем, кто умеет ею наслаждаться. Один из них, широкоплечий, с пальцами, унизанными тяжёлыми перстнями, сжал свой камень. Воздух вокруг его ладони поплыл, нагреваясь, и Нарак бросился в сторону за миг до того, как каменная кладка за его спиной взорвалась фонтаном каменной крошки и пламени. Жар лизнул затылок, и в этом мимолётном прикосновении смерти было что-то почти интимное, как у пощёчины, которую ты заслужил, но никак не ожидал получить именно сейчас.
Улица встретила его пустотой глазниц домов. Бежать. Только бежать. Свой небольшой кристалл он нёс в кожаном мешочке на поясе, мутно-зелёный осколок, последний. Всё, что осталось от щедрости одного покровителя, который оценил его стихи, но не оценил его внимания к собственной жене. Мысль метнулась быстрее ног: «Превращение, только превращение, не огонь, ведь у них отражающие щиты. Красота иногда требует жертв, но уродство требует их куда чаще».
Когда они выплеснулись из-за очередного угла, он уже был готов их встретить. Колдовская Сила хлынула из камня в руку, обжигая вены адреналиновым восторгом — каждый раз это чувство было как первый поцелуй и первый удар под дых одновременно, — он выплеснул её не шаром, а струёй, серой, зловонной и липкой. В этом было нечто глубоко неэстетичное, но, как говаривал один его знакомый философ, в вопросах жизни и смерти эстетика уступает место гигиене.
Первый преследователь, тот самый, с перстнями, дёрнулся влево, но поздно. Струя ударила прямо в его гладкое скуластое лицо.
Кожа на безволосой голове зашевелилась. Сначала Нараку показалось, что она просто сползает, как неудачно натянутая маска. Но нет, она росла. Тянулась вперёд, в стороны, оплывая горячим воском, формируя нечто мягкое, влажное, студенистое. Глаза поползли к вискам, а потом и вовсе разъехались на стебельках: длинных, пульсирующих, увенчанных мутными глазными яблоками, которые беспомощно вращались, пытаясь сфокусироваться на новом мире. В этом превращении была своя, чудовищная эстетика, как если бы природа вдруг решила показать, на что она способна, когда у неё плохое настроение.
Главарь потрясённо замер, издав болотный булькающий звук. Из того места, где раньше был рот, теперь свисало нечто, похожее на щупальце с присосками. Его напарники на миг отшатнулись, глядя на урода, в которого превратился их лидер. В выпученных глазах, так не свойственных круханийцам, мелькнуло нечто похожее на ужас, если эти кругляши вообще могли что-то выражать. Нарак подумал, что, возможно, совершил нечто непростительное: лишил живое существо не жизни, а его собственного «я». Хотя, если разобраться, кто из нас всегда остаётся собой?
Этого мига круханийского замешательства вполне хватило.
Нарак ударил снова, но теперь не в них, а в мостовую под их ногами. Камень зашипел холодом, покрываясь коркой льда, что росла с неестественной скоростью, пуская белые щупальца между плит. Преследователи, пытаясь сохранить равновесие на внезапно ставшем скользким булыжнике, взмахнули четырёхпалыми руками, выпуская магические заряды в небо, в стены, в собственного искалеченного товарища. Тот, с лицом-слизнем, рухнул первым, и его студенистая голова лопнула при ударе о лёд, разбрызгивая вокруг желеобразную слизь. В этом было что-то почти комическое, если бы не запах: смрад разлагающейся плоти и магии, смешанный с болотной сыростью. Двое других, поскальзываясь, врезались в стену, выбив искры из кристаллов, но так и не сумели удержать равновесие. Глухой стук тел о лёд казался приговором этой погоне.
Но не все преследователи с этим хотели согласиться.
Двое оставшихся, те, что были сзади, успели затормозить, вцепившись в ржавые водосточные трубы. Один из них, молодой, с ещё не стёртой эмоциональностью на лице, посмотрел на Нарака с такой ненавистью, что воздух между ними, казалось, заискрился. В этой ненависти было что-то почти красивое, чистое, не замутнённое сомнениями, как у ребёнка, которому сломали любимую игрушку.
— Ты ответишь, певец, — прошипел он. — За Таггара ответишь.
— Передай привет Таггару в вашем болоте, — огрызнулся Нарак, разворачиваясь и ныряя в проулок. — Если, конечно, доживёшь до своего болота.
Он петлял, сворачивал, перепрыгивал через груды мусора и спящих нищих всех рас и размеров, пока не вылетел на широкую улицу, где чадили дешёвые масляные фонари и воздух был густ от запаха перьев и сухого помёта. Квартал Чакри. Место, которое он всегда избегал, потому что не доверял существам, способным одновременно любить пение и раздирать добычу когтями. Впрочем, чем остальные лучше?
Здесь дома лепились друг к другу, их верхние этажи нависали над мостовой, почти смыкаясь, образуя что-то вроде туннеля. На верёвках, перетянутых между балконами, сушилось пёстрое тряпьё, а на жердях у окон дремали, уткнув головы под крыло, те, кому эти балконы принадлежали. Квартал был тих, но тишина эта была лицемерной, звенящей, как тетива перед выстрелом. Здесь знали цену покою и умели его защищать.
Нарак пробежал ещё десяток шагов, когда услышал за спиной топот. Проклятые круханийцы не отстали. Те самые четверо, злых, с горящими кристаллами, вылетели из-за поворота. Впереди молодой и ещё один, постарше, с глубоким шрамом через всю щёку. На шраме запеклась кровь, и в свете магического сияния он казался багровой молнией, расколовшей лицо надвое.
— Стоять, тварь! — заорал молодой, и в его голосе слышалась такая лютая ненависть, что Нарак даже удивился: с каких это пор круханийцы стали настолько эмоциональными? Обычно они работали холодно, профессионально, как хорошо отлаженный механизм. Эти же были лично заинтересованы. Видимо, смерть и превращение главаря в слизня оказались для них чем-то большим, чем просто служебные потери.
Он рванул быстрее, но тут сверху, с балкона, раздалась резкая, клокочущая трель:
— Опасность! Вторжение чужаков! Нашу землю оскверняют пришлые! Хищные! С кристаллами Силы! Опасность!
Голос был похож на скрежет металла по стеклу, помноженный на истерику попугая, которому заморозили хвост. Это сработало как сигнал тревоги.
Все окна мгновенно распахнулись. Жерди опустели: чакри сорвались с насестов раньше, чем Нарак успел моргнуть. Воздух наполнился свистом крыльев и гортанными боевыми выкриками. Из теней, с крыш, с балконов ринулись вниз тощие, жилистые фигуры с оперёнными загривками, длинными, несоразмерными ногами, заканчивающимися мощными когтями, и горящими аквамарином глазами. В руках у них сверкнули кинжалы из бронзы и стали, короткие копья, а кое-кто держал просто заточенные кости мёртвых врагов. В их стремительности была своя, хищная грация, красота убийц, которые никогда не задумываются о нравственности своих действий.
Нарак замер, вжимая голову в плечи и стараясь стать невидимым, слиться с грязью и камнями переулка. Только не дёргаться, только не привлекать внимания — я здесь просто камень, просто часть стены, просто тень, которую никто не заметит. Он вдруг остро осознал всю иронию положения: поэт, который всю жизнь воспевал красоту, вынужден притворяться уродливым булыжником, чтобы выжить. Искусство выживания редко бывает искусством в высоком смысле этого слова, но в нём есть своя, жестокая эстетика — эстетика приспособленчества, которую не выставляют в галереях, но практикуют все без исключения.
Первый удар пришёлся не в него.
Один из чакри, в рваной куртке, украшенной пёстрыми лоскутами — видимо, знак отличия или просто дурной вкус, — спикировал на круханийца сзади со скоростью падающего сокола. Полоснул его по спине короткой изогнутой сталью: раз, другой, третий, прежде чем тот успел развернуться. Кровь брызнула чёрным в свете фонарей, и в этом было что-то почти живописное, как если бы кто-то пролил тушь на неудачный рисунок, решив его таким образом улучшить.
Преследователь заорал, развернулся и ударил наугад огненным сгустком, поджигая верёвки с мокрым бельём. Огонь побежал по ткани с неестественной скоростью — магия, пропитанная Силой, горела жарче обычного, — и в считанные секунды улица превратилась в филиал ада с мокрым бельём вместо грешников. В этом зрелище было что-то почти комическое, если бы не крики, не запах горелой плоти и не осознание того, что ты стоишь в самом центре этого бедлама, безоружный и беззащитный.
Началось побоище.
Чакри кричали, налетая со всех сторон, как разъярённые осы. Их было не меньше двух десятков, и каждый жаждал крови чужаков, осмелившихся осквернить их квартал. Круханийцы, сбившись в круг, отбивались магией, выжигая разноцветные перья и поджаривая плоть. Воздух наполнился запахом палёного мяса и страха — последний, как известно, пахнет особенно отвратительно, и в этом запахе есть что-то унизительное для человека, который всегда считал себя выше простых животных инстинктов.
Молодой круханиец, тот, что клялся отомстить за Таггара, выпустил из кристалла такую мощную волну пламени, что она смела троих нападающих разом. Пернатые тела отлетели к стенам, оставляя на камнях кровавые разводы — абстрактная живопись смерти, которую никто никогда не выставит в галерее, но которая, безусловно, достойна кисти какого-нибудь безумного художника, помешанного на тёмных тонах и резких линиях. Но на их место тут же ринулись новые: чакри не боялись смерти, они боялись только позора. И, возможно, плохих песен — Нарак слышал, что у них есть обычай казнить соплеменников, фальшиво поющих во время ритуалов. Суровая, но эстетически оправданная мера.
Нарак, пригнувшись, пополз вдоль стены, прикрывая голову руками, чувствуя, как над ним свистят стрелы и шипят заклинания. Рядом упал кто-то из чакри — у того была прожжена грудь, аквамариновые глаза закатились, длинные голые ноги дёрнулись в последней судороге. Нарак отпихнул тело, чувствуя, как липкая кровь пачкает ладони. Тёплая, почти горячая. Жизнь ушла из него точно так же, как из его кристалла, — очень быстро и безвозвратно. В этом было что-то философски завершённое, некая полнота бытия, к которой все мы стремимся, но которую редко обретаем при жизни.
Кто-то из пернатых, падая сверху, зацепил его скрюченными, цепкими когтями, разорвав рубаху на спине и оставив глубокие кровавые борозды. Боль вспыхнула пламенем, Нарак зашипел, но не остановился. Ползти. Только ползти. Не вставать. Встать — значит стать мишенью, стать частью этого кровавого гобелена, который пишут безумные живописцы смерти, и твой портрет в этой галерее будет далёк от идеала.
В узком проулке, залитом алым светом пожаров и сизым дымом, смешались абсолютно лысые существа в окровавленных плащах, и пернатые жители с копьями и кинжалами. Крики, хруст костей, свист крыльев, шипение магии — всё слилось в один чудовищный оркестр, под который Нарак медленно, по сантиметру, продвигался к спасительной арке в конце улицы. Музыка, под которую хорошо умирать, но гораздо приятнее выживать. В этой какофонии была своя, пугающая симметрия, своя гармония хаоса, которую способен оценить только тот, кто сам стоит на пороге небытия.
Один из круханийцев, тот, что был со шрамом, увидел его. Глаза-провалы сверкнули ненавистью, он выпустил сгусток чистой Силы, но в последний момент чакри с длинным копьём вонзил ему оружие в бок, и магическая волна ушла вверх, срезав угол балкона вместе с любопытным пожилым чакри. Тот даже не успел удивиться — просто перестал существовать, превратившись в облако перьев и кровавых ошмётков. Быстрая смерть — это редкая роскошь в нашей реальности, и старый чакри, сам того не ведая, получил билет в первый класс на поезд, идущий в никуда.
Нарак вскочил и рванул, пригибаясь, перепрыгивая через тела. Кровь из спины заливала штаны, каждый шаг отдавался болью, но адреналин гнал вперёд, и боль была где-то далеко, за семью дверьми сознания. Он нырнул в арку, пробежал ещё метров двадцать и только тогда остановился, прижимаясь спиной к холодной стене и пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выскочить и убежать самостоятельно, без хозяина — в этом пульсе было что-то почти музыкальное, ритм жизни, отчаянно пытающейся заглушить ритм смерти.
Сзади всё ещё доносились звуки бойни. Крики становились тише, магические вспышки — реже. Кто-то там явно побеждал, а кто-то проигрывал, и Нараку было плевать на результат, лишь бы победители не вспомнили про него. В этом не было ни благородства, ни трусости — просто обычная усталость существа, которое слишком долго было добычей, чтобы сочувствовать охотникам. Усталость, которая тяжелее любой ноши и горче любого яда.
Он выполз из-под очередной крыши, когда всё стихло. Вернее, когда дерущиеся сместились вглубь квартала, оставив на камнях несколько неподвижных тел, в которых уже нельзя было различить расу — только кровавое месиво, обгоревшие перья и оплавленные кристаллы.
