— Я не желала вас оскорбить, — выдавила она сквозь силу, пальцы дёрнулись схватить бокал, но она сдержала порывистое движение — будет слишком заметно и очевидно.
— Разве? — уточнил Майкрофт. Гермиона не нашла ответа, и он снова заговорил: — От Шерлока вас отличает значительно более развитая эмпатия, — а потом добавил, отпив воды: — И вы меня не оскорбили.
Гермиона сжала ножку бокала, сделала несколько глотков и снова взялась за еду. Это будет долгий, воистину долгий ужин.
Индейка — у нее в тарелке была именно индейка — была нежной и пряной. Гермиона попыталась сосредоточиться на этом вкусе, но концентрация сбивалась. И тогда она осторожно спросила:
— Как вам это удаётся? — спросила она, скорее обращаясь к своим мыслям, чем к нему.
— Это?.. — он наверняка понял, что она имела в виду, но предпочёл сыграть недоумение. Гермиона отложила вилку и нож, отпила воды и пояснила:
— Просчитывать.
Он чуть наклонил голову, показывая, что оценил её наблюдательность и способность делать выводы. Если бы они играли, этот кивок означал бы, что его впечатлил ход соперника. Вот только Гермиона давно перестала играть.
— Это как, — проговорил он неторопливо, — играть в трёхмерные шахматы на сотне досок сразу, с завязанными глазами… с трёхлетними детьми, — он даже не улыбнулся, а Гермиона невольно хмыкнула. — Или с существами вроде аквариумных рыбок или каких-нибудь черепашек.
— Подразумевается, что в шахматы они играть всё-таки умеют? — ровно уточнила Гермиона.
— Конечно, нет, — уголки его губ дрогнули. — В этом и смысл.
Рыбки или черепашки, значит. Гермиона не была удивлена — братья Холмс были настолько умнее окружающих людей, что едва ли могли ставить себя с ними в один ряд.
— Я рыбка… или черепашка? — спросила она.
Майкрофт отодвинул пустую тарелку и, вопреки всем правилам этикета, опёрся локтями на стол, а подбородок положил на сцепленные в замок пальцы, устремив на Гермиону взгляд — сейчас он не был ледяным, но оставался колючим и неприятным, слишком цепким. Инстинктивно она укрепила окклюментные щиты, хотя не ощущала попыток проникнуть в сознание. Возможно, он пытался определить её видовую принадлежность, а может, просчитывал ходы на одной из сотен досок. А Гермиона, не выдержав его взгляда, принялась изучать его руки, и вскоре поняла, что рассматривает их с почти болезненной пристальностью.
У него были небольшие руки с длинными пальцами. Скорее всего, он не пренебрегал профессиональным маникюром — во всяком случае, ногти выглядели безупречно, значительно лучше, чем у неё самой. От крупных костяшек пальцев вниз, к запястьям, опускались тонкие жгутики сухожилий, а от косточек запястий под манжеты рубашки уходили полупрозрачные темные волоски. На правой руке поблёскивало бесполезное кольцо, наколдованное десять лет назад из галеона.
Молчание длилось почти минуту.
— Вам даже и не три года, — сказал он наконец, и Гермиона сумела взглянуть ему в глаза. В уголках появились едва различимые лучики-морщинки, те самые почти неуловимые признаки сдерживаемого веселья.
«Браво, Грейнджер, — едко подумала она, — ответ полностью соответствует твоему вопросу».
Майкрофт закончил с едой и чуть отодвинул тарелку, снова вытер салфеткой рот, и почему-то этот жест Гермиону смутил, воздух над столом сгустился до предела, и Гермиону, только что трясущуюся от холода, бросило в жар. Платье мгновенно прилипло к телу, по спине заструился липкий пот.
Она сделала глоток воды и бросила все силы на укрепление щита. Майкрофт Холмс не лишит ее твердости духа, и то, что сейчас происходит с ней — просто слабость, помрачение рассудка, последствия «Амортенции» и длительного стресса. Ничего более.
— Это пройдёт, — заметил Майкрофт, и на долю секунды Гермиона почти поверила, что он прочел её мысли, но потом поняла, что он говорит о ее дрожащей руке, в которой она держала бокал с водой. Почувствовав ее сомнения, он пояснил: — Тремор.
— Зелья и здоровый сон, — согласилась она. — Волшебники это лечат легко.
— Легко… — повторил Майкрофт. — Магия решает много проблем, — а потом сказал неожиданно: — Я рад, что это происшествие не нанесло вам… неизлечимых травм, — и отвел взгляд в сторону, на деревянные панели, которыми была отделана комната.
Если бы разговор тёк легко и плавно, как за ужином в Кардиффе, ей удалось бы преодолеть эмоциональные порывы, заглушить их, похоронить в глубинах океана, но в тихой, жарко протопленной комнате, в тяжёлом напряжённом молчании они не желали покоряться воле разума.
Все это волнение не имело смысла. В жизни Гермионы когда-то был мужчина, который вызывал подобные чувства, которого она искренне, всем сердцем любила. Но он был мертв, и заменить его не сумел и не сумеет никто — слишком болезненно-сладки воспоминания о нём.
Лицо Рона появилось перед ней мгновенно, стоило только подумать — смешливый, рыжий, в веснушках, с ясными голубыми глазами и немного растерянной улыбкой, он отгородил от нее задумчивого Майкрофта.
Гермиона вгляделась в него и вдруг дёрнулась, едва не выронив бокал.
Голубые глаза. У Рона глаза были карие, шоколадные, с тёплыми золотистыми искорками. И не было морщинки на лбу. Носогубные складки были, кажется, чуть жёстче, а щёки чаще всего покрывала рыжая щетина.
Разве это возможно?
Лицо Рона — незабываемое, родное, лучшее на свете — никак не вспоминалось достаточно точно. Память буксовала, отказываясь выдать достаточно подробностей, словно бы воспоминания о Роне подёрнулись какой-то плёнкой.
Пеленой времени.
Она похоронила его десять лет назад. И ни разу не была на могиле, потому что не могла вынести вида белого надгробия и траурных венков, а ещё, потому что точно знала: в могиле Рона нет. Тело, разумеется, лежит, но сам он, вечно голодный, временами нескладный, обидчивый, верный, любопытный — не там.
Обладатель голубых ледяных глаз сидел напротив, внимательно ее разглядывая.
«Номинация», — подумала она. То, у чего нет имени, не воспринимается сознанием. Но оттого, что монстр под кроватью не виден, он не становится менее страшен.
Рано или поздно ей придется дать имя этому монстру. А пока монстр произнес:
— По всей вероятности, завтра я буду вынужден на два-три дня покинуть страну. К сожалению, несмотря на все совершенства спутниковой связи, за пределами Британии мои возможности несколько… — его ноздри дёрнулись, — ограничены.
Это переводилось как: «Я уеду и не смогу, в случае чего, оперативно прийти вам на помощь». А ещё Гермиона чувствовала невысказанное, но подразумевающееся: «Постарайтесь сделать так, чтобы моя помощь в это время вам не потребовалась».
— Дипломатическая миссия? — спросила она почти без вопросительной интонации, показывая, что ни в коем случае не настаивает на подробностях.
— В некотором роде. Вам вряд ли что-то скажет название «Лиссабонский договор»…
Гермионе оно не говорило ни о чём, но она подозревала, что на политической арене маггловского мира игры ещё сложнее, чем в волшебном сообществе. Правда…
— Я думала, что вы в основном занимаетесь вопросами внутренней политики.
Майкрофт улыбнулся змеиной тонкой улыбкой:
— Считайте эту поездку… фрилансом, — и снова стал серьёзным, как будто снял улыбающуюся маску.
— Надеюсь, что в ваше отсутствие здесь не возникнет чрезвычайных ситуаций, — она едва ли могла бы другими словами заверить его, что будет избегать проблем.
— Мистер Малфой продолжит игру, — Майкрофт замолчал и нажал на кнопку звонка. Официант мгновенно убрал грязные тарелки, подал чай и десерт, после чего удалился.
Гермиона думала о его словах. Она и сама знала, что хорёк должен был продолжить действовать, осуществить свою угрозу или продолжить шантаж другим путём. Она не нашла о Шерринфорде ни слова в библиотеке Отдела тайн, но тоже не остановится на этом.
Она уточнила, пока Майкрофт разливал чай:
— Вы знаете, каким будет его следующий ход?
Почему-то ей показалось, что Майкрофт не хочет отвечать, но он сказал:
— Он привлечёт прессу, — и добавил: — Простите…
Гермиона постыдно зажмурилась, в горле что-то сжалось. Возможно, Малфой не станет разбрасываться компроматом так просто, сначала выдвинет ей какое-нибудь требование, поставит условие, расскажет о колдографиях…
На самом деле, она ещё не настолько забыла правила игры в политику, чтобы не понимать: повторяться Малфой не станет. Шантаж с его стороны уже был, теперь время действовать.
Захотелось очень по-детски заканючить: «Не надо!». Может, Майкрофт ошибается? Гермиона в это не верила, даже страстно того желая. Она открыла глаза и произнесла значительно бодрее, чем ожидала от себя:
— Меня это не затронет.
— Разумеется, затронет, — они снова встретились взглядами, Майкрофт чуть подался вперёд, и Гермиона без труда прочитала в его глазах сожаление. О чём? Может быть, о том, что он ничего не может сделать, или о том, что не будет в Британии в тот момент, когда в свет выйдет тот самый номер.
— Я — преступница по законам нашего мира, меня судили собранием самых влиятельных волшебников, — произнесла она медленно, — меня не затронет грязная статейка.
— У грязных статеек, — он даже не моргал, — есть свойство порождать сплетни, в которые люди любят верить.
— Я знаю, — она и правда знала. Сколько о ней писали? Гной бубонтюбера, присланный ей на четвёртом курсе злобной читательницей «Ведьмополитена» она помнила до сих пор. И если Майкрофт думает, что она сойдёт с ума, увидев себя и Малфоя на первой полосе какого-нибудь крупного издания, то он ошибается.
Десерт был, разумеется, приторно-сладким. То есть, конечно, он был самым несладким из всего, представленного в меню, но все равно лип на зубах и на языке. Гермиона запила его чаем и произнесла негромко:
— Спасибо за гостеприимство вчера. Вам… — она хотела бы спросить, удалось ли ему поспать, но понимала, что не произнесет этого даже под угрозой «Авады», поэтому замолчала.
— В случае необходимости, спальня по-прежнему в вашем распоряжении, — проговорил он спокойно, не отводя взгляда и без магии проникая в ее сознание.
«Номинация, Грейнджер», — напомнила она себе, и вдруг нашла ее, нашла подходящий оборот, достаточно мягкий, чтобы выдержать его, и достаточно честный, чтобы принять: «Если бы Майкрофт вчера ночью вошёл в спальню, ко мне, я не была бы против».
Ей показалось, или в его взгляде мелькнуло что-то? Она была уверена, что он не слышит ее мыслей, но он читал ее просто по лицу, по жестам, по тысячам невидимых ей признаков и деталей.
— Уже поздно, — сказал он, и Гермиона первой встала из-за стола. Майкрофт тут же поднялся, обошел стол — и вдруг оказалось, что вместо обычных восьми-десяти футов их с Майкрофтом сейчас разделяет не более трёх.
Она была вынуждена запрокинуть голову, чтобы видеть его лицо. Нужно было сказать что-то, что завершило бы этот странный вечер, но все, что ей пришло на ум, это:
— Удачной поездки.
Майкрофт улыбнулся почти живой улыбкой, и Гермиона, затаив дыхание, протянула ему руку. Он аккуратно сжал её ладонь всего лишь прохладными, а не ледяными, как всегда, пальцами. Сердце забилось бешено, нервно. У Майкрофта потемнели глаза. Рукопожатие распалось.
— Благодарю. Доброй ночи, Гермиона.
Она аппарировала, и только опыт помог ей избежать расщепа: вместо собственной гостиной перед ее внутренним взором стояло лицо Майкрофта Холмса.
Глава двадцать четвертая
Статья вышла на второй день после отъезда Майкрофта. И Гермиона поразилась тому, насколько равнодушно прочла статейку, озаглавленную: «Гриффиндор сдаётся». Кажется, с тем рукопожатием Майкрофт передал ей толику своего мертвенно-льдистого спокойствия, потому что, дойдя до конца текста, она только подумала: «Странно, что колдографии такие целомудренные». Автор (с незнакомым именем, но явно унаследовавший манеру незабвенной Риты Скитер) в красках живописал силу страсти, охватившую двух бывших неприятелей, и пространно рассуждал о том, на что мистер Малфой пойдёт во имя этой страсти и как к ней отнесутся друзья Гермионы Грейнджер. Миролюбивый, в общем и целом, тон настораживал.
Вернее, насторожил бы, если бы Гермиона не была занята целым ворохом дел.
Во-первых, мистер Кто ознакомился с ее исследованиями, дежурно поулыбался и неожиданно попросил заняться изучением слепков сознания Джейн Райт. Это была магия запредельного уровня, которой владели буквально несколько невыразимцев, и применять ее можно было в строго определенных условиях, но в случае с Джейн это удалось, и Гермионе предоставили для анализа субстанцию, в которой содержались все психические особенности девочки на момент смерти, а также все воспоминания, включая перинатальные.
Работать со слепками было настолько же неприятней, чем с живым сознанием, насколько препарирование трупа неприятней дружеского чаепития, и Гермиона делала перерывы едва ли не каждые пятнадцать минут.
О собственных проблемах даже думать не хотелось: сознание заполнили воспоминания Джейн и многочисленные параметры, по которым его требовалось проанализировать. Рабочая карта становилась все толще, цифр в ней было все больше, а толку по-прежнему никакого.
Во-вторых, ей так и не удавалось найти ни слова о Шерринфорде. Разделавшись с библиотекой Отдела тайн, она полезла в некаталогизированные хранилища, получив от мистера Кто разрешение на «проверку одной идеи». В хранилище не было вовсе никакой системы: проверенные и непроверенные магические теории, жуткие эксперименты и старинные фолианты чередовались с бессмысленными методичками, регламентами и какими-то инструкциями, с современными журналами и внутренними министерскими протоколами.
Гермиона все еще не знала, где искать — в настоящем или в прошлом (и спасибо, что не в будущем), среди предметов или среди строений. А может, даже, и среди людей — Шерринфорд с тем же успехом мог быть именем, кстати.
В день выхода статьи она засиделась в хранилище допоздна, и вышла только тогда, когда у нее разболелась голова от непрерывного чтения и от духоты. Чтобы не тратить время и не возвращаться в кабинет, она поднялась на лифте в Атриум и тут же увидела стоящего возле золотого фонтана Гарри.
Тот выглядел так, словно ждал её очень долго. Даже поклонники вокруг него уже не толпились — видимо, взяли желанные автографы и отстали. Не нужно было владеть искусством прорицания, чтобы угадать, зачем Гарри пришёл.
Гермиона легкомысленно помахала ему рукой и предложила выйти на улицу. Вокруг расступались и шушукались, разве что пальцами не тыкали, но Гермиона укрепила окклюментный щит и постаралась не обращать внимания. Закономерная реакция толпы — не более того.
— У меня разговор, — буркнул Гарри.
Гермиона сделала вид, что не поняла, и вскоре уже вдыхала холодный влажный воздух. Гарри вышел за ней следом из телефонной будки, привычно обогнул её, освобождая проход, а потом не выдержал и сказал:
