— Я закрыла дом от сов, не хотела… — она кашлянула и легко соврала: — Не хотела получить поздравление от Малфоя.
— О, Мерлин! — искренне воскликнула Джинни. — Я не подумала об этом, но это было бы логично. Хорек вполне мог выбрать это время, чтобы продолжить.
Гермиона облизнула губы, все-таки глотнула кофе и произнесла:
— Знаешь, меня напрягает то, что он больше не писал.
Несколько мгновений Джинни недоумевала, но потом чутье аврора сделало дело. Ее глаза загорелись:
— Пошел на столько проблем и нарушений, опоил тебя, написал одно письмо, опубликовал пару статеек — и все?
— И все, — повторила Гермиона.
Как ни странно, до сих пор она не думала об этом. Стоило признаться, что ее мысли занимало другое. Обскуры, Шерринфорд, Невилл с его заговором — и, конечно, Майкрофт.
Даже сейчас, спустя несколько часов, сидя в кафе с нарочито волшебным антуражем, она не могла не думать о нем. Обо всем произошедшем, о странном вечере у камина, о спокойном, будто образцово-стереотипном английском завтраке и о коротком поцелуе после.
Он длился несколько мгновений, несколько ударов сердца, но этого хватило, чтобы задать все необходимые вопросы, получить ряд ответов, выставить ультиматумы и прийти к соглашению. Без единого слова.
— Он может что-то затевать, — произнесла Джинни, и Гермиона с трудом вернулась к мыслям о Малфое. — Я имею в виду, что-то крупное.
— Зачем?
Они обе замолчали. Джинни через трубочку тянула глинтвейн, Гермиона гипнотизировала взглядом кофе, укрепляя ментальный щит, чтобы не видеть на черной поверхности отблески внимательных голубых глаз.
— Я почти ничего не нашла про Шерринфорд, — наконец, сказала Джинни. — Но это точно какое-то маггловское место.
— Почему место? — уточнила Гермиона, внутренне подобравшись.
— «Маггловский объект, вроде военный» — это все, что о нем знают в Аврорате и в ДМП.
— В… — Гермиона хотела сказать: «В Отделе тайн», — но, конечно, не сделала этого: — У нас даже не слышали.
Майкрофт ясно сказал, что Шерринфорд не должен интересовать Гермиону, что это не ее дело. Если это действительно военный объект, то все проясняется, кроме одного. И это сомнение Гермиона озвучила:
— Зачем Малфою военный объект?
— В жизни не поверю, что хорек увлекся маггловскими… как это? Технологиями, — покачала головой Джинни и принялась строить версии с таким жаром, что Гермионе стало больно. В каждом «возможно», в каждом «что если?..» отчетливо слышалось, что она с радостью кинется в любую авантюру, которая помогла бы ей не думать о Гарри, не возвращаться к их расставанию.
Тем не менее, от разговора было мало толку — и спустя полчаса Джинни засобиралась домой, куда отчаянно не хотела сейчас идти, но где ее ждали дети и то, что она считала своим долгом.
Гермиона осталась за столиком одна, и ее мысли невольно снова вернулись к Майкрофту. К тому, как она сама коснулась его руки перед тем, как аппарировать к себе, к звонку его телефона, к запаху одеколона, который она одновременно любила и ненавидела.
Майкрофт точно знал, что такое Шерринфорд.
Сочетание этих двух слов: «Майкрофт» и «знал», — в одном предложении заставило Гермиону замереть на месте.
В ее сознании вспыхнула и тут же погасла какая-то ассоциация, яркая, значимая. Что-то…
Она прикрыла глаза, погружаясь в глубину разума. Нет, это было не о Шерринфорде, о чем-то другом, о чем знал Майкрофт.
Непослушное сознание отказывалось работать. Возможно, стоило отложить все, вернуться домой и поспать?
Вместо нужных образов перед внутренним взором вставали то белые манжеты мужской рубашки, то галстучный зажим, то черный в тонкую полоску костюм.
Гермиона открыла глаза и дернула рукой, едва не опрокинув злосчастную чашку. Ее сознание работало отлично, а вот она, кажется, совсем расслабилась: Майкрофт здесь был ни при чём. Он не носил белых рубашек и черных костюмов, и он предпочитал булавки для галстука, а не зажимы. Этот костюм принадлежал другому человеку — тому, которого Гермиона ни разу не встречала и который выглядел точь-в-точь как сотрудник британского маггловского правительства.
Она сжала пальцами виски.
Майкрофта испугал и разозлил ее интерес к Шерринфорду. Это естественно, если на нем производят какое-то оружие, да?
На самом деле, нет. Маги не пользуются маггловским оружием, более того, оно не будет нормально работать в руках волшебника, если только какой-нибудь энтузиаст вроде мистера Уизли не разберет и не заколдует его. И Майкрофт знает (должен знать!), что Гермиона не станет влезать в военные технологии. Значит, Шерринфорд — это не военный объект, а что-то другое. Что-то, что британское правительство считает не только очень важным, но и держит в полном секрете от волшебников.
Перед глазами Гермионы мелькали кусочки чужих воспоминаний: бледное, искаженное страхом и болью лицо умного мальчика Кристиана, вырвавшийся обскур, больничная палата, мужчина в черном костюме с белыми манжетами, похоронная процессия, закрытый детский гробик.
Она открыла глаза и, взмахнув палочкой, выпустила сноп красных искр, вручила появившемуся эльфу девять сиклей за кофе и аппарировала из-за стола.
Нужно было немедленно проверить эту безумную теорию, потому что, если она сложится, мотивы Малфоя станут ясны.
Виндзор, куда она переместилась, был праздничным, ликующим, полным смеющихся туристов. Кое-где мелькали форменные фраки итонских студентов.
Гермиона не обратила на них внимание, почти бегом взбежав по лестнице дома, где была однажды, и нажала на дверной звонок. В женщине, которая открыла дверь, было невозможно узнать сломленную сумасшедшую мисс Сток. Она, правда, все еще была слишком худой, но ее волосы и одежда были в полном порядке, а на губах играла теплая улыбка.
— Здравствуйте, мисс, — сказала она приветливо, — чем могу помочь?
Гермиона ответила на ее улыбку, а потом мягко скользнула в ее сознание. Женщина покачнулась, нахмурилась, вздрогнула всем телом, а потом расслабленно выдохнула и закрыла дверь. Она считала, что приходил навязчивый продавец пылесосов, а Гермиона вышла на улицу, точно зная, на каком кладбище похоронен Кристиан.
Аппарировать не стала — благо, кладбище было недалеко, а память мисс Сток содержала точный маршрут до него. Женщина ходила на кладбище часто: сначала с мужем, потом одна. Носила цветы, но чаще — просто сидела возле роскошного надгробия и гладила камень, как если бы это могло вернуть ей сына, или как если бы он мог чувствовать ее ласку, лежа в могиле.
Кладбище было небольшим, и хоронили на нем нечасто, так что сегодня, после Рождества, оно встретило Гермиону тишиной и запорошенными снегом надгробиями — скромными плитами или произведениями скорбного искусства.
Гермиона плотнее закуталась в куртку, наспех трансфигурированную из мантии и практически не греющую, и, почти не оглядываясь, прошла к могиле Кристиана, как вела ее память его матери.
Над могилой мальчика был установлен белоснежный, не успевший еще пожелтеть скорбящий ангел с хрупким детским лицом. Надпись гласила: «Кристиан Адамс. Покойся с миром, маленькое чудо», — и у Гермионы против воли защипало в горле.
Она сморгнула выступившие слезы, достала палочку и осторожно обвела вокруг могилы контур магглоотталкивающих и маскирующих чар, и вдруг засомневалась.
Она пришла сюда, точно зная, что ищет, и почти уверенная в том, что именно найдет, или, вернее говоря, не найдет, но сейчас, на кладбище, ей отчаянно захотелось вернуться домой и засесть за какие-нибудь пыльные книги, за таблицы и графики — за все, что, в ее представлении, составляло суть исследования.
Быть здесь, на заснеженном кладбище, и разрывать могилу ребенка, умершего годы назад — было откровенно плохой идеей.
Гермиона оглянулась через плечо. Ненадолго ей показалось, что она слышит шум мотора, похрустывание снега под колесами медленно едущей машины, и даже словно бы мелькнула эта машина — черная, узнаваемая. Она села бы в нее без колебаний, и уже потом, в кабинете Майкрофта, строила бы свои предположения, которые он, конечно, опроверг бы.
«Давай, Грейнджер», — шепнула она себе, направила палочку на могилу, и, повинуясь ее воле, ангел отодвинулся в сторону. Могильная плита треснула, обломки гранита взвились в воздух, вместе с землей, и открылся поврежденный временем, начавший уже гнить деревянный гроб, некогда белый — а теперь черно-рыжий, потрескавшийся.
Гермиону замутило, а воображение подкинуло точную картинку того, что она увидит, когда снимет крышку. За прошедшие годы тело мальчика не истлело полностью, но плоть должна была основательно прогнить, повиснуть ошметками на костях, стать пристанищем червей.
Но если она не увидит этого, она будет продолжать сомневаться и рано или поздно вернется сюда.
— Вингардиум левиоса, — проговорила она, и крышка поднялась в воздух, вылетела из могилы и замерла в стороне.
Под ней были еще более гнилые доски.
Гермиона ненавидела кладбища. Она не видела ничего привлекательного в прогулках по старым некрополям, не говоря уже о действующих кладбищах. Она и на могиле Рона была только дважды — в день похорон и на следующее утро, и с тех пор не приходила, не видя смысла в том, чтобы лить слезы над мрамором.
Тем не менее, она шла по огромному заснеженному кладбищу, которому не было видно конца — ни заборов, ни оград, только бесконечные ряды могил со всех сторон, да очищенные ровные дорожки.
На ней была только тонкая ночная рубашка, она ступала на снег босыми ногами, но холода не чувствовала, разве что изнутри, откуда-то из сердца.
Неожиданно за одним из надгробий она заметила какое-то шевеление, мелькнуло темное пятно. Пройдя несколько шагов вперед, она увидела сидящего рядом со статуей ангела мальчика лет десяти. Он был темноволосый, с живыми глазами и подвижным лицом. Завидев Гермиону, он приветливо махнул рукой, призывая подойти.
Она приблизилась. Мальчик улыбнулся и сказал:
— Давай играть в прятки.
— Давай, — согласилась Гермиона, и мальчик, подмигнув ей, сказал:
— Ты, чур, будешь искать. Смотри, я должен быть здесь, но здесь меня нет. Где я?
— Это не прятки, — возразила Гермиона, — это загадки.
Мальчик рассмеялся:
— А вот и нет! Прятки! Ты ищешь — а меня нет! Ты еще ищешь — и вот, я есть! Готова искать меня, Гермиона? — почему-то последнее мальчик сказал совсем другим, взрослым, вкрадчивым голосом с мягкими переливами. И его лицо изменилось: подбородок стал тверже, глаза немного запали в глазницы, вокруг них появились резкие тени, губы искривились в знакомой усмешке. — Ты готова искать меня, Гермиона? — спросил Джеймс Брук, поднимаясь с колен и нависая над ней.
Гермиона вскрикнула и отступила назад.
— Ты ведь хочешь меня найти.
— Ты мертв, — прошептала она и попыталась схватиться за волшебную палочку, но ее не было. Она осталась одна, безоружная, рядом с Джеймсом Бруком.
Он спрыгнул с постамента, щелкнул по крылу ангела и сказал:
— Какая скука быть живым, ты не находишь? Когда ты мертв, от тебя столько проблем.
— От тебя больше нет проблем, — рявкнула Гермиона, из последних сил удерживаясь от паники. — Ты мертв, похоронен, и ты больше ничего не значишь.
Джим замер и принялся дирижировать неслышимой музыке. Закрыл глаза, явно наслаждаясь процессом. Потом остановился и заметил:
— Ох уж эти похороны. Большой брат в них не преуспел, ты заметила? Шерлок мертв — а могила пуста. Бедняжка Кристиан мертв — и могила пуста! О! — он подпрыгнул на месте и сделал большие глаза: — Но я ведь тоже мертв, что, если и моя могила пуста? Было бы крайне неловко, не так ли?
Гермиону начинала колотить дрожь. Это был не холод, это был страх, животный ужас, с которым она не могла справиться.
— Чем это пахнет, Гермиона? — спросил Джим. Она боялась принюхаться, и все-таки втянула носом воздух. — Что-то знакомое, не так ли? Дай-ка подумать… — он изобразил на лице мыслительное усилие, — что это может быть? Может, это труп бедняжки Кристиана гниет где-то рядом с могилой?
Гермиона опустила глаза вниз и увидела, что могила действительно разрыта, но в ней по-прежнему не было тела — только гнилые трухлявые доски.
— Нет? — переспросил Джим. — Тогда как насчет крови твоего дорогого мертвого дружка?
Если бы только можно было зажмуриться! Но нет — она стояла на алом снегу, а рядом лежал Рон, еще живой, еще хватающий ртом воздух, но из раны от выстрела стремительно растекались потоки крови.
— Не то? — внимательно уточнил Джим. — Как жаль! Ничего не приходит в голову, разве что… Идея! — он расплылся в безумной улыбке: — Что насчет одеколона? Ты так и не выяснила марку, правда?
Действительно, воздух наполнился ароматом любимого одеколона Майкрофта, но сейчас этот запах душил.
— Надеюсь, тебе нравится эта неопределенность, Гермиона, — сказал Джим, — мне бы понравилась.
Гермиона отвернулась, потому что не хотела видеть того, что Джим ей покажет: не хотела видеть бокала с вином или Малфоя.
Краем сознания она понимала, что это — просто сон, кошмар, из которого необходимо вырваться, но сила образов, окружавших ее, была слишком велика. Она все-таки зажмурилась, а Джим визгливо засмеялся.
Она мастер менталистики, она не позволит кошмару уничтожить ее. Все, что нужно — это проснуться, найти якорь в реальности и проснуться. Выплыть из этого адского водоворота, а потом заточить его в самый темный из сундуков подсознания.
— Давай поиграем в прятки! — повторил детский голос совсем близко. — Найди меня!
Рядом зазвонил телефон, и этот навязчивый немелодичный звук перебил все прочие, заглушил голос Джима. Вслепую Гермиона рванулась вперед, к этому звуку, протянула руку — пальцы сжали чью-то небольшую теплую ладонь.
Она открыла глаза.
Рука хватала пустоту, в спальне было тихо, только тикали часы.
Не обращая на них внимания, Гермиона пробормотала:
— Темпус, — и со стоном закрыла лицо руками.
Пять утра.
Вчера она вернулась домой с кладбища и начала планировать разговор с Майкрофтом. Несмотря на то, что их отношения стали «менее формальными», она была не настолько наивна, чтобы думать, будто это изменит его отношение к государственной тайне.
Но прошлая ночь, проведенная по большей части в кресле, все предшествующие ей волнения, а потом и непростой день, кажется, утомили ее слишком сильно. Она помнила, что собралась прилечь ненадолго, и выключилась, даже не приступив к окклюменции.
Непростительная оплошность.
Гермиона выбралась из постели, с неудовольствием понимая, что спала в одежде, и решительно отправилась в душ, надеясь горячей водой смыть с себя воспоминания о ночном кошмаре. Не то, чтобы действительно успешно — даже после трех чисток зубов во рту оставался кисловатый привкус паники. Зато удалось более или менее разобрать видение, разложить по полочкам, пережить его — и отправить в закрытый сундук на дне океана.
Она посмотрела на свою руку. Интересно, что ее сознание выбрало именно такой якорь — крепкая прохладная рука и надоедливый звук телефонного звонка. Не требовалось обладать особыми аналитическими способностями, чтобы угадать в этом образе Майкрофта.
Гермиона покачала головой и на всякий случай умылась в четвертый раз.
Сегодня ей предстояла встреча с Майкрофтом, и увы, как бы ей ни хотелось думать, что это будет нечто вроде (насколько это вообще возможно в их случае) свидания, на деле встреча выйдет не из приятных.
— О, Мерлин! — искренне воскликнула Джинни. — Я не подумала об этом, но это было бы логично. Хорек вполне мог выбрать это время, чтобы продолжить.
Гермиона облизнула губы, все-таки глотнула кофе и произнесла:
— Знаешь, меня напрягает то, что он больше не писал.
Несколько мгновений Джинни недоумевала, но потом чутье аврора сделало дело. Ее глаза загорелись:
— Пошел на столько проблем и нарушений, опоил тебя, написал одно письмо, опубликовал пару статеек — и все?
— И все, — повторила Гермиона.
Как ни странно, до сих пор она не думала об этом. Стоило признаться, что ее мысли занимало другое. Обскуры, Шерринфорд, Невилл с его заговором — и, конечно, Майкрофт.
Даже сейчас, спустя несколько часов, сидя в кафе с нарочито волшебным антуражем, она не могла не думать о нем. Обо всем произошедшем, о странном вечере у камина, о спокойном, будто образцово-стереотипном английском завтраке и о коротком поцелуе после.
Он длился несколько мгновений, несколько ударов сердца, но этого хватило, чтобы задать все необходимые вопросы, получить ряд ответов, выставить ультиматумы и прийти к соглашению. Без единого слова.
— Он может что-то затевать, — произнесла Джинни, и Гермиона с трудом вернулась к мыслям о Малфое. — Я имею в виду, что-то крупное.
— Зачем?
Они обе замолчали. Джинни через трубочку тянула глинтвейн, Гермиона гипнотизировала взглядом кофе, укрепляя ментальный щит, чтобы не видеть на черной поверхности отблески внимательных голубых глаз.
— Я почти ничего не нашла про Шерринфорд, — наконец, сказала Джинни. — Но это точно какое-то маггловское место.
— Почему место? — уточнила Гермиона, внутренне подобравшись.
— «Маггловский объект, вроде военный» — это все, что о нем знают в Аврорате и в ДМП.
— В… — Гермиона хотела сказать: «В Отделе тайн», — но, конечно, не сделала этого: — У нас даже не слышали.
Майкрофт ясно сказал, что Шерринфорд не должен интересовать Гермиону, что это не ее дело. Если это действительно военный объект, то все проясняется, кроме одного. И это сомнение Гермиона озвучила:
— Зачем Малфою военный объект?
— В жизни не поверю, что хорек увлекся маггловскими… как это? Технологиями, — покачала головой Джинни и принялась строить версии с таким жаром, что Гермионе стало больно. В каждом «возможно», в каждом «что если?..» отчетливо слышалось, что она с радостью кинется в любую авантюру, которая помогла бы ей не думать о Гарри, не возвращаться к их расставанию.
Тем не менее, от разговора было мало толку — и спустя полчаса Джинни засобиралась домой, куда отчаянно не хотела сейчас идти, но где ее ждали дети и то, что она считала своим долгом.
Гермиона осталась за столиком одна, и ее мысли невольно снова вернулись к Майкрофту. К тому, как она сама коснулась его руки перед тем, как аппарировать к себе, к звонку его телефона, к запаху одеколона, который она одновременно любила и ненавидела.
Майкрофт точно знал, что такое Шерринфорд.
Сочетание этих двух слов: «Майкрофт» и «знал», — в одном предложении заставило Гермиону замереть на месте.
В ее сознании вспыхнула и тут же погасла какая-то ассоциация, яркая, значимая. Что-то…
Она прикрыла глаза, погружаясь в глубину разума. Нет, это было не о Шерринфорде, о чем-то другом, о чем знал Майкрофт.
Непослушное сознание отказывалось работать. Возможно, стоило отложить все, вернуться домой и поспать?
Вместо нужных образов перед внутренним взором вставали то белые манжеты мужской рубашки, то галстучный зажим, то черный в тонкую полоску костюм.
Гермиона открыла глаза и дернула рукой, едва не опрокинув злосчастную чашку. Ее сознание работало отлично, а вот она, кажется, совсем расслабилась: Майкрофт здесь был ни при чём. Он не носил белых рубашек и черных костюмов, и он предпочитал булавки для галстука, а не зажимы. Этот костюм принадлежал другому человеку — тому, которого Гермиона ни разу не встречала и который выглядел точь-в-точь как сотрудник британского маггловского правительства.
Она сжала пальцами виски.
Майкрофта испугал и разозлил ее интерес к Шерринфорду. Это естественно, если на нем производят какое-то оружие, да?
На самом деле, нет. Маги не пользуются маггловским оружием, более того, оно не будет нормально работать в руках волшебника, если только какой-нибудь энтузиаст вроде мистера Уизли не разберет и не заколдует его. И Майкрофт знает (должен знать!), что Гермиона не станет влезать в военные технологии. Значит, Шерринфорд — это не военный объект, а что-то другое. Что-то, что британское правительство считает не только очень важным, но и держит в полном секрете от волшебников.
Перед глазами Гермионы мелькали кусочки чужих воспоминаний: бледное, искаженное страхом и болью лицо умного мальчика Кристиана, вырвавшийся обскур, больничная палата, мужчина в черном костюме с белыми манжетами, похоронная процессия, закрытый детский гробик.
Она открыла глаза и, взмахнув палочкой, выпустила сноп красных искр, вручила появившемуся эльфу девять сиклей за кофе и аппарировала из-за стола.
Нужно было немедленно проверить эту безумную теорию, потому что, если она сложится, мотивы Малфоя станут ясны.
Виндзор, куда она переместилась, был праздничным, ликующим, полным смеющихся туристов. Кое-где мелькали форменные фраки итонских студентов.
Гермиона не обратила на них внимание, почти бегом взбежав по лестнице дома, где была однажды, и нажала на дверной звонок. В женщине, которая открыла дверь, было невозможно узнать сломленную сумасшедшую мисс Сток. Она, правда, все еще была слишком худой, но ее волосы и одежда были в полном порядке, а на губах играла теплая улыбка.
— Здравствуйте, мисс, — сказала она приветливо, — чем могу помочь?
Гермиона ответила на ее улыбку, а потом мягко скользнула в ее сознание. Женщина покачнулась, нахмурилась, вздрогнула всем телом, а потом расслабленно выдохнула и закрыла дверь. Она считала, что приходил навязчивый продавец пылесосов, а Гермиона вышла на улицу, точно зная, на каком кладбище похоронен Кристиан.
Аппарировать не стала — благо, кладбище было недалеко, а память мисс Сток содержала точный маршрут до него. Женщина ходила на кладбище часто: сначала с мужем, потом одна. Носила цветы, но чаще — просто сидела возле роскошного надгробия и гладила камень, как если бы это могло вернуть ей сына, или как если бы он мог чувствовать ее ласку, лежа в могиле.
Кладбище было небольшим, и хоронили на нем нечасто, так что сегодня, после Рождества, оно встретило Гермиону тишиной и запорошенными снегом надгробиями — скромными плитами или произведениями скорбного искусства.
Гермиона плотнее закуталась в куртку, наспех трансфигурированную из мантии и практически не греющую, и, почти не оглядываясь, прошла к могиле Кристиана, как вела ее память его матери.
Над могилой мальчика был установлен белоснежный, не успевший еще пожелтеть скорбящий ангел с хрупким детским лицом. Надпись гласила: «Кристиан Адамс. Покойся с миром, маленькое чудо», — и у Гермионы против воли защипало в горле.
Она сморгнула выступившие слезы, достала палочку и осторожно обвела вокруг могилы контур магглоотталкивающих и маскирующих чар, и вдруг засомневалась.
Она пришла сюда, точно зная, что ищет, и почти уверенная в том, что именно найдет, или, вернее говоря, не найдет, но сейчас, на кладбище, ей отчаянно захотелось вернуться домой и засесть за какие-нибудь пыльные книги, за таблицы и графики — за все, что, в ее представлении, составляло суть исследования.
Быть здесь, на заснеженном кладбище, и разрывать могилу ребенка, умершего годы назад — было откровенно плохой идеей.
Гермиона оглянулась через плечо. Ненадолго ей показалось, что она слышит шум мотора, похрустывание снега под колесами медленно едущей машины, и даже словно бы мелькнула эта машина — черная, узнаваемая. Она села бы в нее без колебаний, и уже потом, в кабинете Майкрофта, строила бы свои предположения, которые он, конечно, опроверг бы.
«Давай, Грейнджер», — шепнула она себе, направила палочку на могилу, и, повинуясь ее воле, ангел отодвинулся в сторону. Могильная плита треснула, обломки гранита взвились в воздух, вместе с землей, и открылся поврежденный временем, начавший уже гнить деревянный гроб, некогда белый — а теперь черно-рыжий, потрескавшийся.
Гермиону замутило, а воображение подкинуло точную картинку того, что она увидит, когда снимет крышку. За прошедшие годы тело мальчика не истлело полностью, но плоть должна была основательно прогнить, повиснуть ошметками на костях, стать пристанищем червей.
Но если она не увидит этого, она будет продолжать сомневаться и рано или поздно вернется сюда.
— Вингардиум левиоса, — проговорила она, и крышка поднялась в воздух, вылетела из могилы и замерла в стороне.
Под ней были еще более гнилые доски.
Глава тридцать первая
Гермиона ненавидела кладбища. Она не видела ничего привлекательного в прогулках по старым некрополям, не говоря уже о действующих кладбищах. Она и на могиле Рона была только дважды — в день похорон и на следующее утро, и с тех пор не приходила, не видя смысла в том, чтобы лить слезы над мрамором.
Тем не менее, она шла по огромному заснеженному кладбищу, которому не было видно конца — ни заборов, ни оград, только бесконечные ряды могил со всех сторон, да очищенные ровные дорожки.
На ней была только тонкая ночная рубашка, она ступала на снег босыми ногами, но холода не чувствовала, разве что изнутри, откуда-то из сердца.
Неожиданно за одним из надгробий она заметила какое-то шевеление, мелькнуло темное пятно. Пройдя несколько шагов вперед, она увидела сидящего рядом со статуей ангела мальчика лет десяти. Он был темноволосый, с живыми глазами и подвижным лицом. Завидев Гермиону, он приветливо махнул рукой, призывая подойти.
Она приблизилась. Мальчик улыбнулся и сказал:
— Давай играть в прятки.
— Давай, — согласилась Гермиона, и мальчик, подмигнув ей, сказал:
— Ты, чур, будешь искать. Смотри, я должен быть здесь, но здесь меня нет. Где я?
— Это не прятки, — возразила Гермиона, — это загадки.
Мальчик рассмеялся:
— А вот и нет! Прятки! Ты ищешь — а меня нет! Ты еще ищешь — и вот, я есть! Готова искать меня, Гермиона? — почему-то последнее мальчик сказал совсем другим, взрослым, вкрадчивым голосом с мягкими переливами. И его лицо изменилось: подбородок стал тверже, глаза немного запали в глазницы, вокруг них появились резкие тени, губы искривились в знакомой усмешке. — Ты готова искать меня, Гермиона? — спросил Джеймс Брук, поднимаясь с колен и нависая над ней.
Гермиона вскрикнула и отступила назад.
— Ты ведь хочешь меня найти.
— Ты мертв, — прошептала она и попыталась схватиться за волшебную палочку, но ее не было. Она осталась одна, безоружная, рядом с Джеймсом Бруком.
Он спрыгнул с постамента, щелкнул по крылу ангела и сказал:
— Какая скука быть живым, ты не находишь? Когда ты мертв, от тебя столько проблем.
— От тебя больше нет проблем, — рявкнула Гермиона, из последних сил удерживаясь от паники. — Ты мертв, похоронен, и ты больше ничего не значишь.
Джим замер и принялся дирижировать неслышимой музыке. Закрыл глаза, явно наслаждаясь процессом. Потом остановился и заметил:
— Ох уж эти похороны. Большой брат в них не преуспел, ты заметила? Шерлок мертв — а могила пуста. Бедняжка Кристиан мертв — и могила пуста! О! — он подпрыгнул на месте и сделал большие глаза: — Но я ведь тоже мертв, что, если и моя могила пуста? Было бы крайне неловко, не так ли?
Гермиону начинала колотить дрожь. Это был не холод, это был страх, животный ужас, с которым она не могла справиться.
— Чем это пахнет, Гермиона? — спросил Джим. Она боялась принюхаться, и все-таки втянула носом воздух. — Что-то знакомое, не так ли? Дай-ка подумать… — он изобразил на лице мыслительное усилие, — что это может быть? Может, это труп бедняжки Кристиана гниет где-то рядом с могилой?
Гермиона опустила глаза вниз и увидела, что могила действительно разрыта, но в ней по-прежнему не было тела — только гнилые трухлявые доски.
— Нет? — переспросил Джим. — Тогда как насчет крови твоего дорогого мертвого дружка?
Если бы только можно было зажмуриться! Но нет — она стояла на алом снегу, а рядом лежал Рон, еще живой, еще хватающий ртом воздух, но из раны от выстрела стремительно растекались потоки крови.
— Не то? — внимательно уточнил Джим. — Как жаль! Ничего не приходит в голову, разве что… Идея! — он расплылся в безумной улыбке: — Что насчет одеколона? Ты так и не выяснила марку, правда?
Действительно, воздух наполнился ароматом любимого одеколона Майкрофта, но сейчас этот запах душил.
— Надеюсь, тебе нравится эта неопределенность, Гермиона, — сказал Джим, — мне бы понравилась.
Гермиона отвернулась, потому что не хотела видеть того, что Джим ей покажет: не хотела видеть бокала с вином или Малфоя.
Краем сознания она понимала, что это — просто сон, кошмар, из которого необходимо вырваться, но сила образов, окружавших ее, была слишком велика. Она все-таки зажмурилась, а Джим визгливо засмеялся.
Она мастер менталистики, она не позволит кошмару уничтожить ее. Все, что нужно — это проснуться, найти якорь в реальности и проснуться. Выплыть из этого адского водоворота, а потом заточить его в самый темный из сундуков подсознания.
— Давай поиграем в прятки! — повторил детский голос совсем близко. — Найди меня!
Рядом зазвонил телефон, и этот навязчивый немелодичный звук перебил все прочие, заглушил голос Джима. Вслепую Гермиона рванулась вперед, к этому звуку, протянула руку — пальцы сжали чью-то небольшую теплую ладонь.
Она открыла глаза.
Рука хватала пустоту, в спальне было тихо, только тикали часы.
Не обращая на них внимания, Гермиона пробормотала:
— Темпус, — и со стоном закрыла лицо руками.
Пять утра.
Вчера она вернулась домой с кладбища и начала планировать разговор с Майкрофтом. Несмотря на то, что их отношения стали «менее формальными», она была не настолько наивна, чтобы думать, будто это изменит его отношение к государственной тайне.
Но прошлая ночь, проведенная по большей части в кресле, все предшествующие ей волнения, а потом и непростой день, кажется, утомили ее слишком сильно. Она помнила, что собралась прилечь ненадолго, и выключилась, даже не приступив к окклюменции.
Непростительная оплошность.
Гермиона выбралась из постели, с неудовольствием понимая, что спала в одежде, и решительно отправилась в душ, надеясь горячей водой смыть с себя воспоминания о ночном кошмаре. Не то, чтобы действительно успешно — даже после трех чисток зубов во рту оставался кисловатый привкус паники. Зато удалось более или менее разобрать видение, разложить по полочкам, пережить его — и отправить в закрытый сундук на дне океана.
Она посмотрела на свою руку. Интересно, что ее сознание выбрало именно такой якорь — крепкая прохладная рука и надоедливый звук телефонного звонка. Не требовалось обладать особыми аналитическими способностями, чтобы угадать в этом образе Майкрофта.
Гермиона покачала головой и на всякий случай умылась в четвертый раз.
Сегодня ей предстояла встреча с Майкрофтом, и увы, как бы ей ни хотелось думать, что это будет нечто вроде (насколько это вообще возможно в их случае) свидания, на деле встреча выйдет не из приятных.
