- Не уходи за кромку, девица, - услышала тихий голос Василиса. – Не пришла ещё твоя пора.
И поверила она ему. Дрогнули её ресницы, приоткрылись глаза, и увидела она в серебристом лунном свете доброго молодца. Высок ростом он был, в плечах широк, пряди длинных русых волос закрывали лоб до самых бровей, из-под которых сурово смотрели серые глаза.
- Кто ты? – прошептала Василиса. – Ты пришёл, чтобы погубить меня?
- И потому выхаживаю тебя от лихорадки? – Тронула губы незваного гостя усмешка. – Конечно, нет. Я пришёл, чтобы помочь.
- Кто ты? – повторила Василиса. – Как попал в мой дом?
- Да ты сама дверь не заперла. А кто я… Охотник.
- Так не время для охоты сейчас....
- Если волки подходят близко к людям, значит пришла пора поохотиться, - так и не назвав имя, ответил ей незнакомец.
- Ты охотишься на волка? – забыв о хвори, дёрнулась Василиса. – Ты… Ты убил его?
- Нет. Он осторожен и хитёр. А что ты так всполошилась? Лежи. – Мужчина положил руку ей на плечо. – Слабая ты совсем ещё. Тебе надо сил набираться, а не из-за дикого зверя переживать.
- Если ты…
- Назови лучше имя своё, девица, - охотник присел на край лежанки. – Меня Лютомиром кличут. А тебя как?
- Василисой.
- Поспи, Василиса. – Лютомир поднялся, сходил к очагу и вернулся с кружкой в руках. – А перед этим на вот, выпей.
- Что это? – спросила Василиса. – Чем хочешь напоить меня?
- Я в сундуке это нашёл. – Лютомир протянул кружку. – Он открыт был, а в нём кувшин стоял. Я понюхал – а там настой из липы, мать-и-мачехи и сосновых почек.
- Так по запаху и догадался? – удивилась Василиса, но кружку взяла. Раз стоял кувшин в сундуке Ведающей, значит должен помочь и прогнать лихорадку.
- Так и догадался. – Лютомир дождался, когда она выпьет всё до дна, и принёс миску наваристой похлёбки. – Ешь. Набирайся сил. Пригодятся они тебе.
Набросилась на еду Василиса, выхлебала всё, до последней крошки, а потом откинулась на подушку и заснула спокойным, глубоким сном.
Проснулась она от аромата запаренных трав и запаха каши с мясом. Расчесала расписным гребнем растрёпанные волосы, собрала их в косу и вышла из-за занавески.
В очаге бурлил котелок с ухой. На крюках коптились куски мяса. Лютомир в серой, распахнутой на груди рубахе, с оберегом-когтем на шее, сидел за столом и мешал в горшке большой ложкой.
- Как спалось тебе, Василиса? – спросил он.
- Крепко да сладко, - ответила Василиса, подходя к нему. Испугаться бы ей невесть откуда взявшегося охотника, но наоборот – рядом с ним не страшила её больше лихорадка, не пугали жажда и голод.
- Я тут похозяйничал, пока ты спала. – Лютомир обвёл рукой дом. – Еды наготовил, чтобы ты отдыхала да нужды не знала.
- А я и не против. – Василиса села за стол и придвинула к себе полную до краёв миску. – А ты спал? Или всю ночь готовил да сон мой оберегал?
- И спал. И оберегал. – Лютомир протянул ей ложку. – А скажи, Василиса – лесная девица, отчего одна в глуши живёшь? Почему людей сторонишься?
Помрачнела Василиса, вспомнив боль и обиду, но ответила:
- Оклеветала меня вражина злая, будто погасила я огонь, в честь нового солнца зажженный, и теперь не собрать селянам урожая богатого, дичи не набить, рыбы не наловить. Обозлились на меня тогда люди. Только что на вилы не подняли. Я тогда в лес убежала. Нашла приют в доме Ведающей. Оставила она меня на год жить да пообещала потом лесной девой наречь.
- Жестоки бывают люди, - молвил, помолчав, Лютомир. – Но ты не спеши в лес навек уходить. Может, найдёшь приют в другой земле? Есть за рекой…
- Нет, - не дала договорить ему Василиса. – Дала я в ночь долгую слово крепкое, как камень, что не вернусь больше к людям. Нет отныне мне к ним хода обратного. Лес станет мне домом. В нём я покой найду и силу обрету.
- Суровую ты себе выбрала участь, Василиса. – Лютомир поднялся из-за стола и отошёл к очагу. – Но не мне учить тебя уму разуму.
- Так давай тогда трапезничать, - нырнула Василиса ложкой в кашу. – Голодна, я как волк...
Сказала это и осеклась, вспомнив про волка. Не укрыться ему в лесу, ещё снежном, от пристального глаза охотника. Выследит он его и убьёт.
- Отступись, - попросила Василиса. – Не тронь серого. Он такой же охотник, как и ты. Как и ты лесом кормится. Не ходит к людям. Не режет их скот.
- А ты почём знаешь? – подошёл к ней Лютомир и сел напротив.
- Приручила я его. Он еду мне каждый день носит. Нет среди неё ни телят, ни поросят. Только рыба, зайцы да птица дикая.
- Не видел я ничего у твоего порога, - покачал головой Лютомир. – Сам на охоту и на рыбалку ходил. Сам добычу тебе добыл.
- Он же чужого учуял, вот и не пришёл. – Василиса дотронулась до руки Лютомира. – Не откажи мне в просьбе. Не губи того, кто мне помогал.
- Тогда и ты не откажи. – В голосе Лютомира почудилось Василисе лукавство. – Подари мне свой гребень. Тогда не трону волка.
- Гребень?! – растерялась Василиса. – Но зачем он тебе?
- Буду свои кудри чесать, да тебя – лесную девицу, вспоминать, - рассмеялся вдруг Лютомир, а потом объяснил: – Обронил я свой, потерял. А негоже из леса к людям нечёсаным возвращаться.
- Ну раз так… - Грустно стало Василисе, как представила, что вернётся Лютомир в своё селение, бросится ему на грудь молодая жена или невеста, обнимет и запустит, лаская, руки в его густые, расчёсанные её гребнем волосы. Но отказывать не стала. Всё равно не стать ей невестой. Не трепать волосы жениха любимого. Пусть тогда гребень её сохранит жизнь волчью, не оборвётся она от меткой стрелы или острого ножа. – Будь по-твоему.
Вернулась она к своей постели, вытащила из-под подушки гребень, провела по нему рукой, чтобы волос её на нём не осталось, и отнесла Лютомиру.
- Возьми. С добром отдаю его тебе, без злого умысла.
- Не трону я волка твоего. – Взял гребень Лютомир. – Обещаю. А сейчас пришла пора мне в лес возвращаться. А ты в доме побудь, пережди пока солнце снега не растопит да лихорадки и лихоманки по болотам не попрячутся.
Батюшка водяной, явись на зов мой из вод холодных да студёных, пробудят пусть тебя воды вешние, силой ярой растопленные. Пусть умножатся владения твои грозами шумными да дождями проливными, водами подземными да с земли сошедшими, согревают пусть их лучи солнечные, освещает пусть их лунный свет. Пусть найдут покой и приют в чертогах твоих навки да мавки прибрежные. Пусть вилы крылатые да берегини заботливые тебе помогают, реку охраняют.
Склонилась над водой Василиса, бросила в неё краюху ржаного хлеба и кусок пирога с кашей. Зашипела волна, лизнула берег и вернулась обратно в реку, забрав с собой дары.
Василиса постояла ещё немного, посмотрела на переливающуюся золотом воду, села на берег под раскидистой ивой и стала крошить оставшийся кусок пирога уткам, которые тут же приплыли и принялись хватать клювами лакомство.
Грустно было Василисе, хоть и дни стояли тёплые и пригожие. Тоска щемила её сердце. Вроде отвыкла она за зиму от людей, но разбередили душу ей солнце яркое да ветер свежий, луна белая да подснежники, на поляне расцветшие. И ещё охотник… И виделись то они всего день, но запали ей в душу руки его сильные, глаза серые и волосы густые, для которых забрал он её гребень. Вспоминала она его голос насмешливый, каждое слово, что сказал он, в памяти держала, каждый день сама себе повторяла.
Отвлёк от дум невесёлых Василису громкий крик. Подняла она голову и увидела над рекой двух летящих журавлей.
- Журавли парами летают, - прошептала она сама себе. – Утки парами плавают. Только я одна одинёшенька тут сижу да на воду гляжу.
И ещё грустней стало Василисе. Слёзы сами на ресницах повисли, но смахнула она их ладонью, не дала им волю.
- Стану я девой лесной, - упрямо произнесла она. – Не пророню тогда больше ни слезинки. Не закручинюсь ни о ком. Ни о ком тосковать не стану.
- Уток кормишь, может, и меня угостишь?
Дёрнулась Василиса на женский голос, за спиной прозвучавший, едва в воду не упала. Вскочила, оглянулась и увидела девицу. Кожа у неё была белая, как молоко, волосы распущенные и светлые, как туман, сорочка длинная до самой земли. Стояла она в тени ольхи, серёжками покрытой, вот только сама тени не отбрасывала.
Догадалась Василиса, что это навка прибрежная. Не по себе ей стало от взгляда её пустого, но вида не подала, остаток пирога ей протянула.
- На. Возьми. Только в воду меня не утяни.
- Не бойся. Не утяну.
Подошла ближе навка, забрала кусок, зубами острыми в него вцепилась, как зверь голодный, разом проглотила да глянула на Василису так, что холодом её охватило.
- Да ты на меня не косись недоверчиво, - сказала навка и на ветку запрыгнула, села, о ствол оперлась и засмеялась смехом заливистым. – Сказала же, не трону тебя и зла не причиню. Давай лучше ты песни петь будешь про жизнь свою постылую да одинокую. А я буду тебе подпевать да волосы гребнем чесать.
Сунула она за пазуху руку, вытащила гребень расписной да по волосам им повела.
Перехватило дыхание у Василисы. Застучало, забилось в груди сердце. Узнала она маки алые, васильки синие, колосья золотистые. Её гребень это был, тот самый, что Лютомиру подарила.
- Откуда у тебя гребень этот?! – крикнула Василиса. – Где взяла ты его?
- А тебе что за дело? – выгнула спину навка. – Где взяла, там нет уже.
- Говори!
Подскочила к ней Василиса, хотела за ногу схватить да с ветки сбросить, вот только пустоту ухватили её пальцы. А навка, как проворная кошка, на другую ветку заскочила и снова засмеялась.
- Али сердцу твоему мил тот, кому дарила? Да не для тебя он. Не целовать тебе его губ. В объятьях его в истоме не стонать. На груди его после ночи жаркой не засыпать.
- Где он?! – взмолилась Василиса. – Лютомир… Живой? Или в лесу сгинул…
- Не скажу я тебе ничего. Нет дела мне до твоих слёз. Я девкой была – страдала, и ты пострадай. Такова наша доля горькая.
- Может, ты за подношения ответишь? – спросила тогда Василиса. – Что принести тебе? Пирог сладкий? Сбитень медовый?
- Не нужны мне сласти твои, - фыркнула навка. – Отвечу я, коли принесёшь мне рушник. Да чтоб вышито на нём было то, что быстро, как ветер, да не конь. Чтоб по воде плыло, да не лебедь. Чтоб не дерево это было, да с дубовым нутром.
- Да что ты мне голову морочишь?! – разозлилась Василиса. – Говори по-хорошему, где Лютомир? Что с ним?
- Пока рушник не принесёшь, ничего не узнаешь.
Спрыгнула навка в ивовую поросль и исчезла в ней, будто её и не было.
Всю дорогу до дому и весь вечер ломала голову Василиса над загадкой навки. И так перебирала, и эдак, но никак не могла догадаться, что вышито должно быть на рушнике. Да и сбивали её мысли тяжёлые про Лютомира. Неужели утонул охотник сероглазый? Или разорвали его звери дикие? А если, волк напал, а Лютомир слово ей данное сдержал, и убивать его не стал, и сам смерть от острых клыков принял? Как сошёл снег, и пошёл по реке лёд, перестал по ночам приходить волк и добычу ей приносить. Может, ушёл в глубь леса? А может, на Лютомира охотился?
Или Лютомир жив-здоров и сам навке гребень подарил? Обворожила она его станом гибким, волосами длинными да голосом чарующим. Ведь бывало такое, что парни навок за девок принимали и на полянах лесных с ними резвились.
Прометалась весь вечер по дому Василиса да ни с чем спать легла. Но не шёл сон к ней. Ворочалась она с боку на бок, то скидывала одеяло, то снова им укрывалась, а потом не выдержала, встала и к окну подошла. Луна в небе светила круглая, яркая, как днём всё видно было. Посмотрела на неё Василиса и представила, как стоит она на берегу реки широкой, а по волнам, в свете лунном, скользит ладья, и стоит на ней Лютомир, одной рукой ей машет, а другой за морду лошадиную, на носу ладьи вырезанную, держится.
Ладья! Вздрогнула, встрепенулась Василиса – ведь быстра она, как ветер, по воде плывёт, как лебедь, из дуба крепкого сделана. Вот про что навка говорила!
Кинулась Василиса за нитями, чтобы вышивкой заняться, да увидела, что крышка сундука снова была открыта.
Подошла к нему Василиса, заглянула внутрь, а там рушник. Да какой! Белый, гладкий, а по нему нитью красной ладья по волнам плывёт. Схватила его Василиса и рассмеялась смехом звонким. Значит, правильно она угадала – про ладью загадка была.
Еле дождалась Василиса рассвета ясного. Оделась, взяла рушник и скорее к реке побежала.
Навка там уже была – как ждала её. Всё на той же ольхе сидела, волосы свои длинные гребнем чесала.
- Ну и как? – спросила она, едва Василиса на берег ступила. – Готов мне гостинец? Или снова кричать и стращать будешь?
- Вот. Возьми, - протянула Василиса рушник, но сразу руку отдёрнула, как только навка к нему потянулась. – Вначале про Лютомира скажи. Живой он?
- Да что Люту сделается? – пожала плечами навка. – Залёг в своём логове. Ждёт, когда время придёт, на охоту идти.
Резануло Василису, что назвала навка Лютомира Лютом, но порадовало, что не в селении он сейчас, а в лесу. И главное – что жив!
- А гребень его как к тебе попал? – принялась дальше расспрашивать Василиса. Но навка отвечать не стала. Стояла и молчала, только глазами зло сверкала. – Ответишь – получишь. – Василиса тряхнула рушником. – Или так и унесу обратно.
- Он сам мне гребень дал, - сказала навка и так быстро схватила рушник, что Василиса отдёрнуть его не успела. – Узнала, что хотела и иди восвояси. – Навка расправила рушник и довольно заулыбалась.
- Так приглянулась ты ему? – тихо произнесла Василиса. – Или пожалел тебя и потому отдал?
- Приглянулась. А ты думала, по тебе он сохнуть станет? По девке безродной? – ответила навка и вздрогнула от плеска рыбы крупной, на дно нырнувшей. Повела плечами от порыва ветра налетевшего. Вздохнула и призналась: – Выменяла я у него гребень. Ты всё к реке ходила, тосковала да кручинилась, вот и попросил он меня в воду тебя не утягивать, а присмотреть да не дать утопиться, если надумаешь.
- И так ты за мной присматриваешь?! - рассердилась Василиса. – Дразнишь и голову морочишь?
- Так я звала тебя песни петь да слезами боль с себя смыть. А коли не захотела – сама виновата.
- Расскажи лучше про Лютомира, - попросила Василиса. – Есть у него жена или невеста? Скоро ли в селение своё воротится? И далеко ли оно?
- Родом он оттуда, - махнула навка на другой берег. – Да нет ему дороги обратной.
- Почему так? – удивилась Василиса. – Прогнали его люди?
- Сам ушёл. Почему – не скажу. Слово дала. Нарушу – навеки вечные навкой останусь.
- А как найти мне его?
- Не ищи, - покачала головой навка. – Ты же решила лесной девой стать – сама шептала, я слышала. Вот и привыкай одна век коротать. А Люта не тронь. Я сама его утешу да скрашу ему ночи лунные. Гребнем твоим расчешусь, рушником утрусь да к нему явлюсь. Сожмёт он меня руками сильными, запрокинет голову мою, к устам прильнёт…
- Замолчи! – выкрикнула Василиса. – Губы твои холодные, как земля погостная. Волосы жёсткие, как тина болотная. Не нужна ты ему!
- Пошла прочь! – зашипела навка. – Не получишь ты Люта. А узнаешь правду о нём – сама от него отвернёшься.
Зыркнула она злым взглядом и в воду прыгнула – только круги по воде пошли.
Слёзы мои горькие да солёные, мысли постылые да унылые, в воск свечи войдут, от меня прочь уйдут.
И поверила она ему. Дрогнули её ресницы, приоткрылись глаза, и увидела она в серебристом лунном свете доброго молодца. Высок ростом он был, в плечах широк, пряди длинных русых волос закрывали лоб до самых бровей, из-под которых сурово смотрели серые глаза.
- Кто ты? – прошептала Василиса. – Ты пришёл, чтобы погубить меня?
- И потому выхаживаю тебя от лихорадки? – Тронула губы незваного гостя усмешка. – Конечно, нет. Я пришёл, чтобы помочь.
- Кто ты? – повторила Василиса. – Как попал в мой дом?
- Да ты сама дверь не заперла. А кто я… Охотник.
- Так не время для охоты сейчас....
- Если волки подходят близко к людям, значит пришла пора поохотиться, - так и не назвав имя, ответил ей незнакомец.
- Ты охотишься на волка? – забыв о хвори, дёрнулась Василиса. – Ты… Ты убил его?
- Нет. Он осторожен и хитёр. А что ты так всполошилась? Лежи. – Мужчина положил руку ей на плечо. – Слабая ты совсем ещё. Тебе надо сил набираться, а не из-за дикого зверя переживать.
- Если ты…
- Назови лучше имя своё, девица, - охотник присел на край лежанки. – Меня Лютомиром кличут. А тебя как?
- Василисой.
- Поспи, Василиса. – Лютомир поднялся, сходил к очагу и вернулся с кружкой в руках. – А перед этим на вот, выпей.
- Что это? – спросила Василиса. – Чем хочешь напоить меня?
- Я в сундуке это нашёл. – Лютомир протянул кружку. – Он открыт был, а в нём кувшин стоял. Я понюхал – а там настой из липы, мать-и-мачехи и сосновых почек.
- Так по запаху и догадался? – удивилась Василиса, но кружку взяла. Раз стоял кувшин в сундуке Ведающей, значит должен помочь и прогнать лихорадку.
- Так и догадался. – Лютомир дождался, когда она выпьет всё до дна, и принёс миску наваристой похлёбки. – Ешь. Набирайся сил. Пригодятся они тебе.
Набросилась на еду Василиса, выхлебала всё, до последней крошки, а потом откинулась на подушку и заснула спокойным, глубоким сном.
Проснулась она от аромата запаренных трав и запаха каши с мясом. Расчесала расписным гребнем растрёпанные волосы, собрала их в косу и вышла из-за занавески.
В очаге бурлил котелок с ухой. На крюках коптились куски мяса. Лютомир в серой, распахнутой на груди рубахе, с оберегом-когтем на шее, сидел за столом и мешал в горшке большой ложкой.
- Как спалось тебе, Василиса? – спросил он.
- Крепко да сладко, - ответила Василиса, подходя к нему. Испугаться бы ей невесть откуда взявшегося охотника, но наоборот – рядом с ним не страшила её больше лихорадка, не пугали жажда и голод.
- Я тут похозяйничал, пока ты спала. – Лютомир обвёл рукой дом. – Еды наготовил, чтобы ты отдыхала да нужды не знала.
- А я и не против. – Василиса села за стол и придвинула к себе полную до краёв миску. – А ты спал? Или всю ночь готовил да сон мой оберегал?
- И спал. И оберегал. – Лютомир протянул ей ложку. – А скажи, Василиса – лесная девица, отчего одна в глуши живёшь? Почему людей сторонишься?
Помрачнела Василиса, вспомнив боль и обиду, но ответила:
- Оклеветала меня вражина злая, будто погасила я огонь, в честь нового солнца зажженный, и теперь не собрать селянам урожая богатого, дичи не набить, рыбы не наловить. Обозлились на меня тогда люди. Только что на вилы не подняли. Я тогда в лес убежала. Нашла приют в доме Ведающей. Оставила она меня на год жить да пообещала потом лесной девой наречь.
- Жестоки бывают люди, - молвил, помолчав, Лютомир. – Но ты не спеши в лес навек уходить. Может, найдёшь приют в другой земле? Есть за рекой…
- Нет, - не дала договорить ему Василиса. – Дала я в ночь долгую слово крепкое, как камень, что не вернусь больше к людям. Нет отныне мне к ним хода обратного. Лес станет мне домом. В нём я покой найду и силу обрету.
- Суровую ты себе выбрала участь, Василиса. – Лютомир поднялся из-за стола и отошёл к очагу. – Но не мне учить тебя уму разуму.
- Так давай тогда трапезничать, - нырнула Василиса ложкой в кашу. – Голодна, я как волк...
Сказала это и осеклась, вспомнив про волка. Не укрыться ему в лесу, ещё снежном, от пристального глаза охотника. Выследит он его и убьёт.
- Отступись, - попросила Василиса. – Не тронь серого. Он такой же охотник, как и ты. Как и ты лесом кормится. Не ходит к людям. Не режет их скот.
- А ты почём знаешь? – подошёл к ней Лютомир и сел напротив.
- Приручила я его. Он еду мне каждый день носит. Нет среди неё ни телят, ни поросят. Только рыба, зайцы да птица дикая.
- Не видел я ничего у твоего порога, - покачал головой Лютомир. – Сам на охоту и на рыбалку ходил. Сам добычу тебе добыл.
- Он же чужого учуял, вот и не пришёл. – Василиса дотронулась до руки Лютомира. – Не откажи мне в просьбе. Не губи того, кто мне помогал.
- Тогда и ты не откажи. – В голосе Лютомира почудилось Василисе лукавство. – Подари мне свой гребень. Тогда не трону волка.
- Гребень?! – растерялась Василиса. – Но зачем он тебе?
- Буду свои кудри чесать, да тебя – лесную девицу, вспоминать, - рассмеялся вдруг Лютомир, а потом объяснил: – Обронил я свой, потерял. А негоже из леса к людям нечёсаным возвращаться.
- Ну раз так… - Грустно стало Василисе, как представила, что вернётся Лютомир в своё селение, бросится ему на грудь молодая жена или невеста, обнимет и запустит, лаская, руки в его густые, расчёсанные её гребнем волосы. Но отказывать не стала. Всё равно не стать ей невестой. Не трепать волосы жениха любимого. Пусть тогда гребень её сохранит жизнь волчью, не оборвётся она от меткой стрелы или острого ножа. – Будь по-твоему.
Вернулась она к своей постели, вытащила из-под подушки гребень, провела по нему рукой, чтобы волос её на нём не осталось, и отнесла Лютомиру.
- Возьми. С добром отдаю его тебе, без злого умысла.
- Не трону я волка твоего. – Взял гребень Лютомир. – Обещаю. А сейчас пришла пора мне в лес возвращаться. А ты в доме побудь, пережди пока солнце снега не растопит да лихорадки и лихоманки по болотам не попрячутся.
Глава 4. Месяц холодной воды
Батюшка водяной, явись на зов мой из вод холодных да студёных, пробудят пусть тебя воды вешние, силой ярой растопленные. Пусть умножатся владения твои грозами шумными да дождями проливными, водами подземными да с земли сошедшими, согревают пусть их лучи солнечные, освещает пусть их лунный свет. Пусть найдут покой и приют в чертогах твоих навки да мавки прибрежные. Пусть вилы крылатые да берегини заботливые тебе помогают, реку охраняют.
Склонилась над водой Василиса, бросила в неё краюху ржаного хлеба и кусок пирога с кашей. Зашипела волна, лизнула берег и вернулась обратно в реку, забрав с собой дары.
Василиса постояла ещё немного, посмотрела на переливающуюся золотом воду, села на берег под раскидистой ивой и стала крошить оставшийся кусок пирога уткам, которые тут же приплыли и принялись хватать клювами лакомство.
Грустно было Василисе, хоть и дни стояли тёплые и пригожие. Тоска щемила её сердце. Вроде отвыкла она за зиму от людей, но разбередили душу ей солнце яркое да ветер свежий, луна белая да подснежники, на поляне расцветшие. И ещё охотник… И виделись то они всего день, но запали ей в душу руки его сильные, глаза серые и волосы густые, для которых забрал он её гребень. Вспоминала она его голос насмешливый, каждое слово, что сказал он, в памяти держала, каждый день сама себе повторяла.
Отвлёк от дум невесёлых Василису громкий крик. Подняла она голову и увидела над рекой двух летящих журавлей.
- Журавли парами летают, - прошептала она сама себе. – Утки парами плавают. Только я одна одинёшенька тут сижу да на воду гляжу.
И ещё грустней стало Василисе. Слёзы сами на ресницах повисли, но смахнула она их ладонью, не дала им волю.
- Стану я девой лесной, - упрямо произнесла она. – Не пророню тогда больше ни слезинки. Не закручинюсь ни о ком. Ни о ком тосковать не стану.
- Уток кормишь, может, и меня угостишь?
Дёрнулась Василиса на женский голос, за спиной прозвучавший, едва в воду не упала. Вскочила, оглянулась и увидела девицу. Кожа у неё была белая, как молоко, волосы распущенные и светлые, как туман, сорочка длинная до самой земли. Стояла она в тени ольхи, серёжками покрытой, вот только сама тени не отбрасывала.
Догадалась Василиса, что это навка прибрежная. Не по себе ей стало от взгляда её пустого, но вида не подала, остаток пирога ей протянула.
- На. Возьми. Только в воду меня не утяни.
- Не бойся. Не утяну.
Подошла ближе навка, забрала кусок, зубами острыми в него вцепилась, как зверь голодный, разом проглотила да глянула на Василису так, что холодом её охватило.
- Да ты на меня не косись недоверчиво, - сказала навка и на ветку запрыгнула, села, о ствол оперлась и засмеялась смехом заливистым. – Сказала же, не трону тебя и зла не причиню. Давай лучше ты песни петь будешь про жизнь свою постылую да одинокую. А я буду тебе подпевать да волосы гребнем чесать.
Сунула она за пазуху руку, вытащила гребень расписной да по волосам им повела.
Перехватило дыхание у Василисы. Застучало, забилось в груди сердце. Узнала она маки алые, васильки синие, колосья золотистые. Её гребень это был, тот самый, что Лютомиру подарила.
- Откуда у тебя гребень этот?! – крикнула Василиса. – Где взяла ты его?
- А тебе что за дело? – выгнула спину навка. – Где взяла, там нет уже.
- Говори!
Подскочила к ней Василиса, хотела за ногу схватить да с ветки сбросить, вот только пустоту ухватили её пальцы. А навка, как проворная кошка, на другую ветку заскочила и снова засмеялась.
- Али сердцу твоему мил тот, кому дарила? Да не для тебя он. Не целовать тебе его губ. В объятьях его в истоме не стонать. На груди его после ночи жаркой не засыпать.
- Где он?! – взмолилась Василиса. – Лютомир… Живой? Или в лесу сгинул…
- Не скажу я тебе ничего. Нет дела мне до твоих слёз. Я девкой была – страдала, и ты пострадай. Такова наша доля горькая.
- Может, ты за подношения ответишь? – спросила тогда Василиса. – Что принести тебе? Пирог сладкий? Сбитень медовый?
- Не нужны мне сласти твои, - фыркнула навка. – Отвечу я, коли принесёшь мне рушник. Да чтоб вышито на нём было то, что быстро, как ветер, да не конь. Чтоб по воде плыло, да не лебедь. Чтоб не дерево это было, да с дубовым нутром.
- Да что ты мне голову морочишь?! – разозлилась Василиса. – Говори по-хорошему, где Лютомир? Что с ним?
- Пока рушник не принесёшь, ничего не узнаешь.
Спрыгнула навка в ивовую поросль и исчезла в ней, будто её и не было.
Всю дорогу до дому и весь вечер ломала голову Василиса над загадкой навки. И так перебирала, и эдак, но никак не могла догадаться, что вышито должно быть на рушнике. Да и сбивали её мысли тяжёлые про Лютомира. Неужели утонул охотник сероглазый? Или разорвали его звери дикие? А если, волк напал, а Лютомир слово ей данное сдержал, и убивать его не стал, и сам смерть от острых клыков принял? Как сошёл снег, и пошёл по реке лёд, перестал по ночам приходить волк и добычу ей приносить. Может, ушёл в глубь леса? А может, на Лютомира охотился?
Или Лютомир жив-здоров и сам навке гребень подарил? Обворожила она его станом гибким, волосами длинными да голосом чарующим. Ведь бывало такое, что парни навок за девок принимали и на полянах лесных с ними резвились.
Прометалась весь вечер по дому Василиса да ни с чем спать легла. Но не шёл сон к ней. Ворочалась она с боку на бок, то скидывала одеяло, то снова им укрывалась, а потом не выдержала, встала и к окну подошла. Луна в небе светила круглая, яркая, как днём всё видно было. Посмотрела на неё Василиса и представила, как стоит она на берегу реки широкой, а по волнам, в свете лунном, скользит ладья, и стоит на ней Лютомир, одной рукой ей машет, а другой за морду лошадиную, на носу ладьи вырезанную, держится.
Ладья! Вздрогнула, встрепенулась Василиса – ведь быстра она, как ветер, по воде плывёт, как лебедь, из дуба крепкого сделана. Вот про что навка говорила!
Кинулась Василиса за нитями, чтобы вышивкой заняться, да увидела, что крышка сундука снова была открыта.
Подошла к нему Василиса, заглянула внутрь, а там рушник. Да какой! Белый, гладкий, а по нему нитью красной ладья по волнам плывёт. Схватила его Василиса и рассмеялась смехом звонким. Значит, правильно она угадала – про ладью загадка была.
Еле дождалась Василиса рассвета ясного. Оделась, взяла рушник и скорее к реке побежала.
Навка там уже была – как ждала её. Всё на той же ольхе сидела, волосы свои длинные гребнем чесала.
- Ну и как? – спросила она, едва Василиса на берег ступила. – Готов мне гостинец? Или снова кричать и стращать будешь?
- Вот. Возьми, - протянула Василиса рушник, но сразу руку отдёрнула, как только навка к нему потянулась. – Вначале про Лютомира скажи. Живой он?
- Да что Люту сделается? – пожала плечами навка. – Залёг в своём логове. Ждёт, когда время придёт, на охоту идти.
Резануло Василису, что назвала навка Лютомира Лютом, но порадовало, что не в селении он сейчас, а в лесу. И главное – что жив!
- А гребень его как к тебе попал? – принялась дальше расспрашивать Василиса. Но навка отвечать не стала. Стояла и молчала, только глазами зло сверкала. – Ответишь – получишь. – Василиса тряхнула рушником. – Или так и унесу обратно.
- Он сам мне гребень дал, - сказала навка и так быстро схватила рушник, что Василиса отдёрнуть его не успела. – Узнала, что хотела и иди восвояси. – Навка расправила рушник и довольно заулыбалась.
- Так приглянулась ты ему? – тихо произнесла Василиса. – Или пожалел тебя и потому отдал?
- Приглянулась. А ты думала, по тебе он сохнуть станет? По девке безродной? – ответила навка и вздрогнула от плеска рыбы крупной, на дно нырнувшей. Повела плечами от порыва ветра налетевшего. Вздохнула и призналась: – Выменяла я у него гребень. Ты всё к реке ходила, тосковала да кручинилась, вот и попросил он меня в воду тебя не утягивать, а присмотреть да не дать утопиться, если надумаешь.
- И так ты за мной присматриваешь?! - рассердилась Василиса. – Дразнишь и голову морочишь?
- Так я звала тебя песни петь да слезами боль с себя смыть. А коли не захотела – сама виновата.
- Расскажи лучше про Лютомира, - попросила Василиса. – Есть у него жена или невеста? Скоро ли в селение своё воротится? И далеко ли оно?
- Родом он оттуда, - махнула навка на другой берег. – Да нет ему дороги обратной.
- Почему так? – удивилась Василиса. – Прогнали его люди?
- Сам ушёл. Почему – не скажу. Слово дала. Нарушу – навеки вечные навкой останусь.
- А как найти мне его?
- Не ищи, - покачала головой навка. – Ты же решила лесной девой стать – сама шептала, я слышала. Вот и привыкай одна век коротать. А Люта не тронь. Я сама его утешу да скрашу ему ночи лунные. Гребнем твоим расчешусь, рушником утрусь да к нему явлюсь. Сожмёт он меня руками сильными, запрокинет голову мою, к устам прильнёт…
- Замолчи! – выкрикнула Василиса. – Губы твои холодные, как земля погостная. Волосы жёсткие, как тина болотная. Не нужна ты ему!
- Пошла прочь! – зашипела навка. – Не получишь ты Люта. А узнаешь правду о нём – сама от него отвернёшься.
Зыркнула она злым взглядом и в воду прыгнула – только круги по воде пошли.
Глава 5. Месяц морока
Слёзы мои горькие да солёные, мысли постылые да унылые, в воск свечи войдут, от меня прочь уйдут.
