Ильяс заглянул в чашку с кофе, словно там мог найтись ответ — почему не закрыл папку? Хотел, чтобы она увидела? Увидела — и ушла, как та, которая говорила много слов о вечной любви?
Но Лиля осталась. Она не ахала над несчастненьким, но и не сбежала, как от прокаженного, чтобы растрепать всем подружкам свежайшую сплетню. Она осталась. С синяками, испуганная пьяной свиньей, все равно осталась. А он еще называл ее трусишкой! И вообще был уверен, что таких, которые остаются, в природе не бывает, только в насквозь фальшивых душещипательных сериалах. Вдруг подумалось, а если больше чудес не будет, и рак вернется? Ведь Лиля и тогда не сбежит. Будет ходить с ним по врачам, надеяться, а потом колоть ему морфий и менять простыни. От этой картины стало совсем тошно. Нет уж, подыхать лучше в одиночестве. А еще лучше — не подыхать совсем. Еще лет так пятьдесят.
— Значит, все-таки оставил на мониторе.
Она кивнула. Уставилась в чашку.
— Я теперь не очень понимаю, как с тобой. Вдруг я сделаю что-то не так, и оно... и тебе будет плохо.
— Не морочь себе этим голову, Капелька. Мне, конечно, безумно нравится твоя забота. Честно говоря, я к такому не привык, но вот бояться за меня не надо. Не стеклянный, не тресну. И рака у меня давно уже нет, хоть я и не вылечился... ты действительно хочешь все это слушать?
— Хочу. Чтобы понимать. Или не ляпнуть чего-то не того. Но если ты не хочешь рассказывать, то не надо.
Ильяс покрутил полупустую чашку, машинально погладил ткнувшегося в ногу Тигра. Странно, но поделиться хотелось. После того, как сбежал от всех, кто знал прежнего Илью (тогда еще не Блока), после того, как отшил даже Вовчика с его вопросами, хотелось рассказать Лильке. Все. Подчистую. Только все и подчистую он рассказать не мог, тем более — ей.
— Хочу, но... — глянул на нее, пытаясь прочитать по глазам, в самом ли деле интересно. С удивлением понял, что да. Если у него не глюк — то интересно. А скорее всего не глюк, обычно он чувствует ее настроение. — Если ты заснешь на полпути, я не обижусь, правда-правда.
Он улыбнулся и, наконец, решился до нее дотронуться. Просто взять за руку. Лилька подумала немного и переползла к нему на колени. Устроила голову на плече.
— Вот. Я слушаю. — На несколько секунд он забыл, о чем таком хотел рассказать, так хорошо было снова держать ее в руках. Но она нетерпеливо потерлась щекой: — Рассказывай уже.
Они проговорили до рассвета. О том, как он в четырнадцать сбежал из дома, от матери-кукушки, не знающей имени его отца…
— Отчество? По деду, и фамилию взял его.
— А мой отец уехал на север, мне было пять…
Потом — о его учебе в питерской художке; о ее неудавшемся поступлении в консерваторию; о его великой цели и работе вместо жизни, на износ, до неоперабельного рака; о ее библиотечных гадюках и приятеле Сеньке, квартете и трехлетнем увлечении "Дорогой домой"...
— Но ты же не играешь.
Она замялась.
— Играть больше не тянет. Какое-то оно картонное все.
Ну да, подумал Ильяс. После погружения — еще бы не картонное. Но развивать тему не стал.
— Картонное, — согласился он. — Я как-то пробовал играть, надо ж было знать, что продает работодатель. Честно, так и не понял смысла. Мне больше нравится жить в реальности. Особенно когда здесь есть ты.
— Ну да. Жить надо в реальности. — Лилька тихо вздохнула. — А как получилось, что ты все же вылечился?
— А вот это совершенно нереальная история. Если бы мне рассказали, точно бы не поверил. — Он крепче прижал к себе Лильку, вдохнул ее запах, чтоб избавиться от нахлынувших ароматов хлорки, больничных щей и смерти. — Это было чудо. Понятия не имею, как звали того, кто меня исцелил. Даже не помню толком, как он выглядел. Только что он пришел осенним утром в палату и спросил: «ты хочешь жить?..»
Ильяс замолк. Он бы очень хотел рассказать все, что было дальше. Даже если после этого она уйдет. Но не мог. Каждое чудо имеет свою цену, и он заплатил свою. Ту, о которой не должен знать никто и никогда.
— И как-то он тебя вылечил, — не дождавшись продолжения, закончила она. — Я про такое читала. А что было дальше?
— Уехал в Москву, сменил фамилию. Сюда питерцы почти не суются. Знаешь, я не показывался на глаза никому из бывших приятелей. Даже не хочу, чтобы знали, что жив. А здесь... Вовчик знает, что я верю в чудеса и временами работаю на Патриархию, люблю снимать храмы, источники, монастыри. Остальные знают только то, на что им намекнул Вовчик.
Она снова вздохнула. Явно хотела спросить что-то еще, но то ли сочла бестактным, то ли просто застеснялась. Опять уткнулась ему в плечо и притихла.
— Ты спрашивала, как я тебя нашел, — не дождавшись вопроса, продолжил Ильяс. — Помнишь, может быть, кафешку в игровом центре?
— Помню, — буркнула невнятно. — Хотя это неприятно.
— Ты хорошо держалась. — Поцеловал ее в макушку, усмехнулся. — Кактус мой ядовитый.
— Ну, наверное, ядовитый. Ты не отвлекайся.
— Мне еще тогда очень захотелось тебя снять. Подходить сразу было неуместно, а на крыльце ты так громко говорила про Арбат, что я не удержался, поехал туда. И услышал, как ты играешь. Это было настоящее волшебство. У меня есть несколько кадров, ты не заметила, наверное, я снимал без вспышки.
— Нет, не видела, — призналась Капелька. — А потом? Когда меня… то есть, когда в Залесье? Тогда тебе не хотелось фотографировать, я помню. Это видно было.
— Хотелось. Только такую тебя, как в вербах или как с шоколадом на носу. — Про то, как нашел библиотеку и как засылал туда какого-то оболтуса-старшеклассника, чтобы разузнать о Лиле, он умолчал, а она не переспросила. — И… смешно, наверное, звучит, но иногда надо отдавать долги.
— Спасти, да? — серьезно переспросила она. — Вот как тебя? Получилось же.
— И себя тоже, — так же серьезно ответил он. — За эти шесть лет я слишком привык к покою и забыл, что можно желать чего-то еще. Чего-то большего. Например, свободы, — закончил он совсем тихо.
Лилька, наверное, не поняла, почему вдруг она — и свобода… а Ильясу до смерти захотелось послать к черту все долги и всех чудотворцев, и хоть немного пожить так, как хочется самому. Совсем немного.
— Везет мне на чудеса, — помолчав, усмехнулся он. — Капелька, я ж тебя очень обидел, напугал и вообще… а ты все равно осталась. Почему?
Она нахмурила бровки, покусала губу.
— Ты меня отпустил. Понимаешь? Мне было больно, и ты отпустил. Кажется... мне тогда показалось, что ты не хочешь, чтобы было больно. И это в том состоянии.
— Кажется, понимаю. Я… — замялся, так и не сказал «люблю»: точно знал, что она не ответит тем же, и ему захочется кого-нибудь убить. К примеру, одну нажравшуюся свинью. — Правда не хочу, чтобы тебе было больно.
Лиля вместо ответа погладила его по щеке.
— Пойдем ложиться? Надо же хоть немного поспать.
Как ни странно, они в самом деле уснули. Сразу. Ильяс едва успел отпихнуть мохнатую кошачью задницу с подушки и обнять доверчиво уткнувшуюся ему в плечо Лильку, как провалился в сон. Мерзейший сон — словно Лилька не позвала его пить кофе, ушла спать одна, а утром он нашел записку, что она уехала в Питер и, наверное, не вернется. Ильяс проснулся, лишь когда во сне побежал сбривать синюю бороду и глянул на себя в зеркало. Подушка у него была мокрая, горло саднило, сердце колотилось как бешеное, и он никак не мог поверить, что весь этот ужас — всего лишь сон. Поверил, только когда услышал тихий всхлип. Ей тоже снилась какая-то гадость. Она плакала, завернувшись в одеяло по самые ушки, как обиженный ребенок.
Ильяс обнял ее, погладил по голове — и она затихла, прижалась к нему и, не открывая глаз, потянулась к губам…
А потом, едва они снова уснули под ленивый щебет разморенных утренней жарой синиц, внезапно наступил день, на кровать прыгнул голодный Тигр и принялся с ворчанием топтаться по одеялу. Лилька вставать отказалась, обругала Тигра хвостатой заразой, накрылась подушкой и потребовала отпуск.
— Какое единодушие, любовь моя. — Спихнув Тигра, Ильяс забрался к Лильке под подушку. Сверху тут же попытался устроиться Тигр, и был сброшен вместе с подушкой на пол. — Куда хочешь поехать?
— Не знаю. Куда-нибудь, где красиво.
— Мне как раз надо сделать небольшой заказ в Ялте, буквально на денек. Любишь море?
— А… тоже не знаю. — Она уставилась в потолок. — Я там ни разу не была.
— Значит, сегодня вечером летим в Симферополь, оттуда — в Ялту, или сначала в Алушту… Тигр! Отвали! — Отобрал у кота одеяло, которое тот пытался стащить с ленивых хозяев и съесть вместо завтрака.
— А пешком нельзя? — жалобно поинтересовалась Лилька. — Или хоть чем-нибудь, чтобы невысоко падать…
Ильяс рассмеялся, представив, как они добираются до Крыма пешком — то есть автостопом, с рюкзаками и скатками. Романтика!
Лилька вздохнула.
— Ясно, глупость спорола…
Неохотно сползла с кровати, свистнула Тигру и пошлепала на кухню.
Догнав ее на полпути, Ильяс развернул к себе и чмокнул в нос.
— Если все так серьезно, поедем на поезде. Но это долго, Капелька. Целые сутки.
— Я трусиха, — вздохнула она. — Высоты боюсь жутко. Но можно и полететь. Я постараюсь в самолете спать.
И постаралась же! Заснула до взлета, как только пристегнулась. Ильяс тоже весь полет спал — про запас. На первую ночь в Крыму у него были большие планы, впрочем, как и на все три недели.
О том, что ехали всего на три недели, они с Лилькой благополучно забыли, слишком не хотелось думать о Москве, тусне, работе и всяком прочем, далеком и ненужном. Тем более что телефон он отключил, чтобы не объясняться с похеренными клиентами и всякими мадам Айзенберг. Уже поздним вечером, с трассы Симферофоль-Ялта, позвонил Вовчику с Лилькиного телефона — свой как спрятал на дно рюкзака, так и не доставал до самой Москвы.
— Ага, вот он ты! — заорал в трубку лучший друг, явно все еще страдающий похмельем после вчерашнего. Так заорал, что пришлось трубку отодвинуть от уха, дабы не оглохнуть. — Куда смылся, нахер номер сменил?! Давай-ка топай ко мне, идея есть. На мильон баксов! И Русалочку свою тащи. В темпе, в темпе!
— Не ори ты так, — еле вклинился в монолог Ильяс. — Нет меня, и Русалочки нет. Мы в этом, в Перу. Или в Никарагуа, черт их разберет.
— Какая Перу? — опешил Вовчик. — Какая, в пень, Никарагуа?!
— Обыкновенная. Короче, друг мой, у меня в Занзибаре архиважное дело, так всем заинтересованным мордам и говори. А из связи только почтовые голуби, и те не летают. Погода нелетная! Понял?
— Да понял, понял. Бонд, твою налево!
— Сам такой, — хмыкнул Ильяс и отключился.
— Это правильно, что не летают, — пробормотала Лилька, прилипшая к окну жутенького крымского такси. — Жарко же! А что там такое красное, что, правда, маки? А когда будет море? Только я плавать не умею!..
Архиважное дело оказалось таким увлекательным, что Ильяс даже о подготовке к выставке забыл — какая, к черту, выставка, когда тут солнце, море и Лилька! Главное, Лилька. Веселая, с обгоревшим носом, — сожгла в первый же день, пока Ильяс не успел купить ей белую шляпу с широченными полями, больше похожую на зонтик, — самая лучшая на свете Лилька!
Ильяс был счастлив. Возил ее по всему Южному берегу, — горы, водопады, бухточки, дворцы и снова горы, — беспрерывно снимал, поил дивными местными винами, учил плавать, катал на яхте, ловил для нее катрана на удочку… Когда тут думать о чем-то еще? Вот разве что о забытом в Москве втором обручальном кольце. Слишком спешил увезти Лильку подальше от гадюшника, так что забыл не только кольцо: плавки, и те не взял. Только Лильку, ноут, «Nikon» и документы с кредиткой. Все прочее — фигня, можно купить на месте. Много ли им надо на юге?
Как оказалось, много. Особенно всякой ерунды. Когда в первый же день пошли за купальниками и полотенцами, Лилька увидела лоток с деревяшками местного изготовления, встала столбиком, распахнула глазки и спросила:
— Настоящий можжевельник, да?..
Проследив ее взгляд, Ильяс чуть не рассмеялся. Боже ж ты мой, вот, оказывается, что надо было дарить редкому кактусу: не ювелирку штучной работы, а обыкновенные деревянные бусы. Ну, положим, про обыкновенные он загнул, еще не хватало, чтобы Лилька в Москве щеголяла туристическим ширпотребом. Но для начала, чтоб кактус был счастлив здесь и сейчас — да хоть весь лоток!
— Настоящий, Капелька моя, — шепнул ей на ушко.
Она просияла и бросилась перебирать сережки, брелоки, подставочки и прочую непонятного назначения ерунду. Что-то сразу откладывала в сторону, что-то долго вертела в руках, одни серьги — длинные, чуть не до плеч, даже примерила.
Через четверть часа упоенного копания в деревяшках Лилька обернулась к нему с резным гребнем в руках:
— Вкусно пахнет!
— Ага, мне тоже нравится.
Улыбнулся ей и выудил из груды барахла примеренные серьги и удостоенные тяжкого вздоха парные шпильки, в самом деле — самое лучшее, что было на лотке. Добавил к ним десяток ниток бус, разных, деревянных и ракушечных. Сами по себе в употребление бусы не годились, но если перемешать, несколько крупных бусин расписать, добавить фигурные узелки, жемчуг… И браслет в пару, определенно. Наверняка Лильке понравится!
Акриловые краски Ильяс нашел там же, на набережной. Лилька еще раз встала столбиком перед магазином «Солнечный берег», отделанным под этнику: индийские божки, рязанская резьба по дереву и чукотская по моржовой кости, атцекские идолы, невнятной этимологии канатное макраме, а на вывеске зубасто-глазастое золотое солнышко, явно хренеющее от такой солянки. Из магазина пахло благовониями, а под названием было написано, что это художественный салон.
В этот раз Лилька даже спрашивать не стала, просто ухватила его за руку покрепче, потащила на запах — и зависла перед прилавком с пахучими склянками. Ее тут же взяла в оборот гарна дивчина с косой до пояса и в розовом сари.
Оставив Лильку медитировать над сокровищами, Ильяс прошелся по остальным отделам: на удивление, здесь нашлось все необходимое, и даже больше. А когда он уже расплачивался с улыбчивым индусом, — похоже, владельцем магазина, — его тронула за локоть Лилька, довольная, словно поймала последнего в тундре мамонта. Она прижимала к груди небольшой, но увесистый пакетик с логотипом магазина.
Увидев ее, индус засиял, как медный Ганеша, стоящий за его спиной, достал из какой-то коробки блестящую фиговину и протянул Лильке:
— На счастье!
Фиговина оказалась брелоком, глазастым солнышком, как на вывеске.
Лилька замялась, отступила, но индус не отставал:
— Подарок, бери! Будешь счастливый, много счастливый! — и подмигнул Ильясу.
«Непременно будет, — подумал Ильяс. — Сегодня вечером — уж точно!»
Лилька тихонько хихикнула-фыркнула, взяла солнышко. Потерла пальцем глаз в центре, понажимала на верхушки лучей. Повернулась к Ильясу.
— Дай телефон, а? — И, прикрепляя подвеску к его мобильнику, передразнила индуса: — Будешь много счастливый.
Индус рассмеялся и что-то длинно сказал по-своему, закончив традиционным:
— Приходите еще!
Священнодействие с бусами Ильяс начал вечером, после катания на катамаране, дегустации «Царицы Феодосии» и караоке дуэтом. По совести, надо было подождать до утра и работать при нормальном освещении, но ему самому не терпелось, да и Лилька весь день приставала:
— Что ты будешь из этого всего делать? Ну скажи, ну Илья-ас!
Но Лиля осталась. Она не ахала над несчастненьким, но и не сбежала, как от прокаженного, чтобы растрепать всем подружкам свежайшую сплетню. Она осталась. С синяками, испуганная пьяной свиньей, все равно осталась. А он еще называл ее трусишкой! И вообще был уверен, что таких, которые остаются, в природе не бывает, только в насквозь фальшивых душещипательных сериалах. Вдруг подумалось, а если больше чудес не будет, и рак вернется? Ведь Лиля и тогда не сбежит. Будет ходить с ним по врачам, надеяться, а потом колоть ему морфий и менять простыни. От этой картины стало совсем тошно. Нет уж, подыхать лучше в одиночестве. А еще лучше — не подыхать совсем. Еще лет так пятьдесят.
— Значит, все-таки оставил на мониторе.
Она кивнула. Уставилась в чашку.
— Я теперь не очень понимаю, как с тобой. Вдруг я сделаю что-то не так, и оно... и тебе будет плохо.
— Не морочь себе этим голову, Капелька. Мне, конечно, безумно нравится твоя забота. Честно говоря, я к такому не привык, но вот бояться за меня не надо. Не стеклянный, не тресну. И рака у меня давно уже нет, хоть я и не вылечился... ты действительно хочешь все это слушать?
— Хочу. Чтобы понимать. Или не ляпнуть чего-то не того. Но если ты не хочешь рассказывать, то не надо.
Ильяс покрутил полупустую чашку, машинально погладил ткнувшегося в ногу Тигра. Странно, но поделиться хотелось. После того, как сбежал от всех, кто знал прежнего Илью (тогда еще не Блока), после того, как отшил даже Вовчика с его вопросами, хотелось рассказать Лильке. Все. Подчистую. Только все и подчистую он рассказать не мог, тем более — ей.
— Хочу, но... — глянул на нее, пытаясь прочитать по глазам, в самом ли деле интересно. С удивлением понял, что да. Если у него не глюк — то интересно. А скорее всего не глюк, обычно он чувствует ее настроение. — Если ты заснешь на полпути, я не обижусь, правда-правда.
Он улыбнулся и, наконец, решился до нее дотронуться. Просто взять за руку. Лилька подумала немного и переползла к нему на колени. Устроила голову на плече.
— Вот. Я слушаю. — На несколько секунд он забыл, о чем таком хотел рассказать, так хорошо было снова держать ее в руках. Но она нетерпеливо потерлась щекой: — Рассказывай уже.
Они проговорили до рассвета. О том, как он в четырнадцать сбежал из дома, от матери-кукушки, не знающей имени его отца…
— Отчество? По деду, и фамилию взял его.
— А мой отец уехал на север, мне было пять…
Потом — о его учебе в питерской художке; о ее неудавшемся поступлении в консерваторию; о его великой цели и работе вместо жизни, на износ, до неоперабельного рака; о ее библиотечных гадюках и приятеле Сеньке, квартете и трехлетнем увлечении "Дорогой домой"...
— Но ты же не играешь.
Она замялась.
— Играть больше не тянет. Какое-то оно картонное все.
Ну да, подумал Ильяс. После погружения — еще бы не картонное. Но развивать тему не стал.
— Картонное, — согласился он. — Я как-то пробовал играть, надо ж было знать, что продает работодатель. Честно, так и не понял смысла. Мне больше нравится жить в реальности. Особенно когда здесь есть ты.
— Ну да. Жить надо в реальности. — Лилька тихо вздохнула. — А как получилось, что ты все же вылечился?
— А вот это совершенно нереальная история. Если бы мне рассказали, точно бы не поверил. — Он крепче прижал к себе Лильку, вдохнул ее запах, чтоб избавиться от нахлынувших ароматов хлорки, больничных щей и смерти. — Это было чудо. Понятия не имею, как звали того, кто меня исцелил. Даже не помню толком, как он выглядел. Только что он пришел осенним утром в палату и спросил: «ты хочешь жить?..»
Ильяс замолк. Он бы очень хотел рассказать все, что было дальше. Даже если после этого она уйдет. Но не мог. Каждое чудо имеет свою цену, и он заплатил свою. Ту, о которой не должен знать никто и никогда.
— И как-то он тебя вылечил, — не дождавшись продолжения, закончила она. — Я про такое читала. А что было дальше?
— Уехал в Москву, сменил фамилию. Сюда питерцы почти не суются. Знаешь, я не показывался на глаза никому из бывших приятелей. Даже не хочу, чтобы знали, что жив. А здесь... Вовчик знает, что я верю в чудеса и временами работаю на Патриархию, люблю снимать храмы, источники, монастыри. Остальные знают только то, на что им намекнул Вовчик.
Она снова вздохнула. Явно хотела спросить что-то еще, но то ли сочла бестактным, то ли просто застеснялась. Опять уткнулась ему в плечо и притихла.
— Ты спрашивала, как я тебя нашел, — не дождавшись вопроса, продолжил Ильяс. — Помнишь, может быть, кафешку в игровом центре?
— Помню, — буркнула невнятно. — Хотя это неприятно.
— Ты хорошо держалась. — Поцеловал ее в макушку, усмехнулся. — Кактус мой ядовитый.
— Ну, наверное, ядовитый. Ты не отвлекайся.
— Мне еще тогда очень захотелось тебя снять. Подходить сразу было неуместно, а на крыльце ты так громко говорила про Арбат, что я не удержался, поехал туда. И услышал, как ты играешь. Это было настоящее волшебство. У меня есть несколько кадров, ты не заметила, наверное, я снимал без вспышки.
— Нет, не видела, — призналась Капелька. — А потом? Когда меня… то есть, когда в Залесье? Тогда тебе не хотелось фотографировать, я помню. Это видно было.
— Хотелось. Только такую тебя, как в вербах или как с шоколадом на носу. — Про то, как нашел библиотеку и как засылал туда какого-то оболтуса-старшеклассника, чтобы разузнать о Лиле, он умолчал, а она не переспросила. — И… смешно, наверное, звучит, но иногда надо отдавать долги.
— Спасти, да? — серьезно переспросила она. — Вот как тебя? Получилось же.
— И себя тоже, — так же серьезно ответил он. — За эти шесть лет я слишком привык к покою и забыл, что можно желать чего-то еще. Чего-то большего. Например, свободы, — закончил он совсем тихо.
Лилька, наверное, не поняла, почему вдруг она — и свобода… а Ильясу до смерти захотелось послать к черту все долги и всех чудотворцев, и хоть немного пожить так, как хочется самому. Совсем немного.
— Везет мне на чудеса, — помолчав, усмехнулся он. — Капелька, я ж тебя очень обидел, напугал и вообще… а ты все равно осталась. Почему?
Она нахмурила бровки, покусала губу.
— Ты меня отпустил. Понимаешь? Мне было больно, и ты отпустил. Кажется... мне тогда показалось, что ты не хочешь, чтобы было больно. И это в том состоянии.
— Кажется, понимаю. Я… — замялся, так и не сказал «люблю»: точно знал, что она не ответит тем же, и ему захочется кого-нибудь убить. К примеру, одну нажравшуюся свинью. — Правда не хочу, чтобы тебе было больно.
Лиля вместо ответа погладила его по щеке.
— Пойдем ложиться? Надо же хоть немного поспать.
Как ни странно, они в самом деле уснули. Сразу. Ильяс едва успел отпихнуть мохнатую кошачью задницу с подушки и обнять доверчиво уткнувшуюся ему в плечо Лильку, как провалился в сон. Мерзейший сон — словно Лилька не позвала его пить кофе, ушла спать одна, а утром он нашел записку, что она уехала в Питер и, наверное, не вернется. Ильяс проснулся, лишь когда во сне побежал сбривать синюю бороду и глянул на себя в зеркало. Подушка у него была мокрая, горло саднило, сердце колотилось как бешеное, и он никак не мог поверить, что весь этот ужас — всего лишь сон. Поверил, только когда услышал тихий всхлип. Ей тоже снилась какая-то гадость. Она плакала, завернувшись в одеяло по самые ушки, как обиженный ребенок.
Ильяс обнял ее, погладил по голове — и она затихла, прижалась к нему и, не открывая глаз, потянулась к губам…
А потом, едва они снова уснули под ленивый щебет разморенных утренней жарой синиц, внезапно наступил день, на кровать прыгнул голодный Тигр и принялся с ворчанием топтаться по одеялу. Лилька вставать отказалась, обругала Тигра хвостатой заразой, накрылась подушкой и потребовала отпуск.
— Какое единодушие, любовь моя. — Спихнув Тигра, Ильяс забрался к Лильке под подушку. Сверху тут же попытался устроиться Тигр, и был сброшен вместе с подушкой на пол. — Куда хочешь поехать?
— Не знаю. Куда-нибудь, где красиво.
— Мне как раз надо сделать небольшой заказ в Ялте, буквально на денек. Любишь море?
— А… тоже не знаю. — Она уставилась в потолок. — Я там ни разу не была.
— Значит, сегодня вечером летим в Симферополь, оттуда — в Ялту, или сначала в Алушту… Тигр! Отвали! — Отобрал у кота одеяло, которое тот пытался стащить с ленивых хозяев и съесть вместо завтрака.
— А пешком нельзя? — жалобно поинтересовалась Лилька. — Или хоть чем-нибудь, чтобы невысоко падать…
Ильяс рассмеялся, представив, как они добираются до Крыма пешком — то есть автостопом, с рюкзаками и скатками. Романтика!
Лилька вздохнула.
— Ясно, глупость спорола…
Неохотно сползла с кровати, свистнула Тигру и пошлепала на кухню.
Догнав ее на полпути, Ильяс развернул к себе и чмокнул в нос.
— Если все так серьезно, поедем на поезде. Но это долго, Капелька. Целые сутки.
— Я трусиха, — вздохнула она. — Высоты боюсь жутко. Но можно и полететь. Я постараюсь в самолете спать.
И постаралась же! Заснула до взлета, как только пристегнулась. Ильяс тоже весь полет спал — про запас. На первую ночь в Крыму у него были большие планы, впрочем, как и на все три недели.
Глава 12. Ильяс
О том, что ехали всего на три недели, они с Лилькой благополучно забыли, слишком не хотелось думать о Москве, тусне, работе и всяком прочем, далеком и ненужном. Тем более что телефон он отключил, чтобы не объясняться с похеренными клиентами и всякими мадам Айзенберг. Уже поздним вечером, с трассы Симферофоль-Ялта, позвонил Вовчику с Лилькиного телефона — свой как спрятал на дно рюкзака, так и не доставал до самой Москвы.
— Ага, вот он ты! — заорал в трубку лучший друг, явно все еще страдающий похмельем после вчерашнего. Так заорал, что пришлось трубку отодвинуть от уха, дабы не оглохнуть. — Куда смылся, нахер номер сменил?! Давай-ка топай ко мне, идея есть. На мильон баксов! И Русалочку свою тащи. В темпе, в темпе!
— Не ори ты так, — еле вклинился в монолог Ильяс. — Нет меня, и Русалочки нет. Мы в этом, в Перу. Или в Никарагуа, черт их разберет.
— Какая Перу? — опешил Вовчик. — Какая, в пень, Никарагуа?!
— Обыкновенная. Короче, друг мой, у меня в Занзибаре архиважное дело, так всем заинтересованным мордам и говори. А из связи только почтовые голуби, и те не летают. Погода нелетная! Понял?
— Да понял, понял. Бонд, твою налево!
— Сам такой, — хмыкнул Ильяс и отключился.
— Это правильно, что не летают, — пробормотала Лилька, прилипшая к окну жутенького крымского такси. — Жарко же! А что там такое красное, что, правда, маки? А когда будет море? Только я плавать не умею!..
Архиважное дело оказалось таким увлекательным, что Ильяс даже о подготовке к выставке забыл — какая, к черту, выставка, когда тут солнце, море и Лилька! Главное, Лилька. Веселая, с обгоревшим носом, — сожгла в первый же день, пока Ильяс не успел купить ей белую шляпу с широченными полями, больше похожую на зонтик, — самая лучшая на свете Лилька!
Ильяс был счастлив. Возил ее по всему Южному берегу, — горы, водопады, бухточки, дворцы и снова горы, — беспрерывно снимал, поил дивными местными винами, учил плавать, катал на яхте, ловил для нее катрана на удочку… Когда тут думать о чем-то еще? Вот разве что о забытом в Москве втором обручальном кольце. Слишком спешил увезти Лильку подальше от гадюшника, так что забыл не только кольцо: плавки, и те не взял. Только Лильку, ноут, «Nikon» и документы с кредиткой. Все прочее — фигня, можно купить на месте. Много ли им надо на юге?
Как оказалось, много. Особенно всякой ерунды. Когда в первый же день пошли за купальниками и полотенцами, Лилька увидела лоток с деревяшками местного изготовления, встала столбиком, распахнула глазки и спросила:
— Настоящий можжевельник, да?..
Проследив ее взгляд, Ильяс чуть не рассмеялся. Боже ж ты мой, вот, оказывается, что надо было дарить редкому кактусу: не ювелирку штучной работы, а обыкновенные деревянные бусы. Ну, положим, про обыкновенные он загнул, еще не хватало, чтобы Лилька в Москве щеголяла туристическим ширпотребом. Но для начала, чтоб кактус был счастлив здесь и сейчас — да хоть весь лоток!
— Настоящий, Капелька моя, — шепнул ей на ушко.
Она просияла и бросилась перебирать сережки, брелоки, подставочки и прочую непонятного назначения ерунду. Что-то сразу откладывала в сторону, что-то долго вертела в руках, одни серьги — длинные, чуть не до плеч, даже примерила.
Через четверть часа упоенного копания в деревяшках Лилька обернулась к нему с резным гребнем в руках:
— Вкусно пахнет!
— Ага, мне тоже нравится.
Улыбнулся ей и выудил из груды барахла примеренные серьги и удостоенные тяжкого вздоха парные шпильки, в самом деле — самое лучшее, что было на лотке. Добавил к ним десяток ниток бус, разных, деревянных и ракушечных. Сами по себе в употребление бусы не годились, но если перемешать, несколько крупных бусин расписать, добавить фигурные узелки, жемчуг… И браслет в пару, определенно. Наверняка Лильке понравится!
Акриловые краски Ильяс нашел там же, на набережной. Лилька еще раз встала столбиком перед магазином «Солнечный берег», отделанным под этнику: индийские божки, рязанская резьба по дереву и чукотская по моржовой кости, атцекские идолы, невнятной этимологии канатное макраме, а на вывеске зубасто-глазастое золотое солнышко, явно хренеющее от такой солянки. Из магазина пахло благовониями, а под названием было написано, что это художественный салон.
В этот раз Лилька даже спрашивать не стала, просто ухватила его за руку покрепче, потащила на запах — и зависла перед прилавком с пахучими склянками. Ее тут же взяла в оборот гарна дивчина с косой до пояса и в розовом сари.
Оставив Лильку медитировать над сокровищами, Ильяс прошелся по остальным отделам: на удивление, здесь нашлось все необходимое, и даже больше. А когда он уже расплачивался с улыбчивым индусом, — похоже, владельцем магазина, — его тронула за локоть Лилька, довольная, словно поймала последнего в тундре мамонта. Она прижимала к груди небольшой, но увесистый пакетик с логотипом магазина.
Увидев ее, индус засиял, как медный Ганеша, стоящий за его спиной, достал из какой-то коробки блестящую фиговину и протянул Лильке:
— На счастье!
Фиговина оказалась брелоком, глазастым солнышком, как на вывеске.
Лилька замялась, отступила, но индус не отставал:
— Подарок, бери! Будешь счастливый, много счастливый! — и подмигнул Ильясу.
«Непременно будет, — подумал Ильяс. — Сегодня вечером — уж точно!»
Лилька тихонько хихикнула-фыркнула, взяла солнышко. Потерла пальцем глаз в центре, понажимала на верхушки лучей. Повернулась к Ильясу.
— Дай телефон, а? — И, прикрепляя подвеску к его мобильнику, передразнила индуса: — Будешь много счастливый.
Индус рассмеялся и что-то длинно сказал по-своему, закончив традиционным:
— Приходите еще!
Священнодействие с бусами Ильяс начал вечером, после катания на катамаране, дегустации «Царицы Феодосии» и караоке дуэтом. По совести, надо было подождать до утра и работать при нормальном освещении, но ему самому не терпелось, да и Лилька весь день приставала:
— Что ты будешь из этого всего делать? Ну скажи, ну Илья-ас!
