— Страшное заколдунство! — отбрехивался он, пытаясь сделать мрачно-загадочное лицо, но ничего не выходило: сначала они с Лилькой синхронно хихикали, а потом громко, на всю набережную, хохотали.
Вернувшись в номер, — то есть отдельный крохотный домик, некогда бывший гаражом, а ныне превращенный в двухэтажные люксовые апартаменты, — Ильяс против обыкновения не потащил Лильку в душ и в постель (или сразу в постель), а сделал грозный вид и провозгласил, аки дипломированный шаман:
— Трепещите, смертные, ибо настало время великого колдовства!
Лилька послушно затрепетала, то есть попыталась не хихикать, и угодливо спросила:
— Осиновой коры, киселя из плесени, заячьего помета?
Ильяс хищно прищурился на пакет, который Лилька так и не выпустила из рук: розовую воду, жасминовое масло и еще полсотни флакончиков и баночек.
Прижав свою законную добычу к сердцу, она сложила бровки домиком и возмущенно пискнула:
— Сатрап, деспот! Не отдам!
И снова засмеялась.
Он только махнул рукой и грозно пробурчал:
— Не отвлекай меня, о женщина, от сотворения кольца всевластья!
Вместо плесени и крылышек летучей мыши Ильяс разложил на кухонном столе акриловые краски, кисточку, бусины, ракушки, резные фигурки и морских звезд, бечевки, шнурки, леску и прочую совершенно необходимую мелочевку, зажег принесенную Лилькой из спальни древнюю настольную лампу — и принялся колдовать. А Лилька — помогать. Сначала уютно прижималась и хихикала под руку, для вдохновения, а потом тоже увлеклась, взяла вторую иглу с суровой нитью и нанизала браслет. Для Ильяса. Судя по количеству бусин и узлов, не иначе как подозревала его в вампиризме.
— Руку дай. Посмотрю, не маловат?
Пока надевала ему браслет, сосредоточенно закусив губу, Ильяс представлял, как оно будет — когда она скажет свое «согласна», и вот так же, закусив губку, наденет ему кольцо. То, оставленное дома. И как потом он принесет ее домой на руках, они выгонят гостей к чертям собачьим, и…
— Коротковат, — сказала Лилька.
— Зато красивый.
Лилька что-то пробурчала, зашарила взглядом по столу. Просияла, вытащила из кучи бусин несколько плоских, зеркальных.
— Ага!
И снова схватилась за иглу, напевая под нос: "Ты скажи-ка мне, трюмо..."
Хмыкнув, Ильяс вернулся к сотворению ожерелья для Русалочки: на первый взгляд небрежный хаос, но на самом деле каждый узелок, каждая ракушка должны быть на своем месте, иначе получится не шедевр, а туристическая фигня.
Закончили они почти одновременно. Ильяс чуть позже, так что Лилька ждала с готовым браслетом и смотрела во все глаза, как он приделывает около морской звезды разноцветные барочные жемчужинки — их Ильяс купил, пока Лилька грабила ароматический прилавок. И не только эти жемчужинки, еще целый мешок всякой всячины. Будет Лильке ворох этнических цацек, пусть носит в свое удовольствие.
— Буду морской ведьмой, грозой Русалочек. Дай померить! — потребовала она, едва он закрепил последнюю бусину.
Чмокнув грозную морскую ведьму в покрасневший от солнца носик, вручил ей ожерелье. Схватив его, Лилька понеслась в прихожую, где было самое большое зеркало, и тут же оттуда донесся радостный вопль:
— Илья-ас! Какая красота!
Повернулась к нему, глаза горят, сама встрепанная и сияющая — загляденье. Сразу видно, в этом ожерелье и спать будет.
— Завтра еще сережки сделаем, — пообещал Ильяс, остановившийся на пороге комнаты.
— А я, а я… — Недоговорив, бросилась к нему на шею, повисла и поцеловала в усы. — У меня тоже подарок есть! И давай браслет мерить!
Браслет и в самом деле вышел хорош, особенно с зеркальными бусинами. Лилька, надев его Ильясу, склонила голову набок и потребовала:
— Не снимай, он волшебный, вот! Не ты один страшный заколдун. — И показала ему язык. Ильяс хотел уже ее сцапать и поцеловать, но Лилька отбежала, сунулась в свой драгоценный пакет и достала бумажный сверток. — А это тебе. Смотри скорее!
Пока Ильяс разворачивал, она ерзала от нетерпения. А он растягивал удовольствие, как же, первый подарок от Лильки! Нет, даже целых два: браслет и…
Трубка! Чудная трубка с янтарным мундштуком и костяной чашечкой, небольшая и очень изящная. Пожалуй, если бы выбирал сам — взял бы именно ее.
Достал ее из коробочки бережно, погрел в ладонях. Хотел поблагодарить Лильку, но все слова куда-то делись. Только и сумел, что позвать ее:
— Капелька?.. — получилось почему-то хрипло.
А она подошла и его обняла, потерлась щекой о плечо. Совсем тихо шепнула:
— Ильяс…
Она так и уснула в ожерелье, зажав в кулаке морскую звезду. Пришлось снять со спящей, чтобы не задохнулась. Правда, сначала Ильяс отснял несколько кадров: мягкая, трогательная до умопомрачения, запутавшаяся в простыне и ожерелье, со счастливой улыбкой…
Моя. Люблю.
А браслет так на нем и прижился, Ильяс даже купался в нем, просто забывал снять. И трубку теперь курил исключительно дареную. Правда, курил редко — некогда было, да и курить, лазая по горам, как-то неправильно. А по горам они лазали чуть не каждый день, хотелось же все успеть!
К исходу третьей недели он наснимал столько, что хватило бы на две выставки. И все была Лилька: солнце, счастье и мечта. Пожалуй, так хорошо и легко ему не работалось никогда, и ни с одной женщиной не было так правильно, как с ней. Иногда казалось, что здесь, в Крыму, они уже лет сто, и лето будет длиться вечно. Да без разницы, лето или зима, лишь бы рядом была она, варила по утрам кофе, принципиально забывала шляпку, — чтобы он хмурил брови и, как истинный сатрап и деспот, надевал ей шляпку сам, — смешно фыркала на солнце, позволяла носить себя на руках и спасать от диких медуз…
С медузами им повезло. Море было чистым, лишь в последние дни случилось нашествие склизких тварей. Разумеется, именно тогда Лилька умудрилась свалиться с пирса. Загляделась на паруса и дельфинов, споткнулась — и упала.
Ильяс прыгнул за ней. Поймал, не дав даже наглотаться воды, и потащил на берег — под радостные вопли гуляющей публики. Как же, так романтично и благородно: нырнуть за девушкой!
О романтике и благородстве, как и о неразлучном «Nikon`е», Ильяс в тот миг думал меньше всего. Просто прыгнул следом, едва Лилька упала, подумать не успел вообще — и сразу оказался в воде. Только когда поймал ее, понял, что перепугался до смерти: вдруг Лилька утонет, и он останется один, без нее? А она вцепилась в него, как в спасательный круг, зажмурилась и вздрагивала, когда ее касалась медуза. И потом, когда нес мокрую мышку на руках до дома, — потому что не мог отпустить, — цеплялась за него изо всех сил и тихонько всхлипывала.
Только дома, завернув Лильку в плед и всучив ей бутылку коньяка, Ильяс решился глянуть, выжил ли друг сердечный, «Nikon». Он, конечно, был запакован в водонепроницаемый чехол, но для купания в море-то чехол не предназначен! Да и разбиться мог, когда Ильяс прыгал с пирса.
Повезло — фотоаппарат не разбился и не промок. Погиб только бумажник, да и хрен с ним, была там сущая ерунда, а кредитку и документы он все равно оставлял дома, не таскать же с собой на пляж. Так что на следующий день на море они не пошли, а полезли снова в горы. На Чатыр-даг — смотреть пещеры и снова снимать Лильку. Пожалуй, отпуск запросто растянулся бы на три месяца, если бы прямо на Чатыр-даге, когда они с Лилькой отогревались глинтвейном после Мраморной пещеры, не позвонил Вовчик. На Лилькин телефон.
Ильяс сначала не понял, почему она смущенно заелозила по стулу и полезла в свой рюкзачок — парусиновый, вышитый оставшимися от заколдунских экспериментов бусинами и ракушками. Только когда достала надрывающийся телефон, сообразил, что она-то на связь почтовыми голубями не перешла, ей и так за все полтора месяца — да, точно, уже ж конец сентября! — ни разу не звонили.
— Але? — ответила Лилька, а в трубке послышался сердитый Вовчиков голос:
— Дай мне этого Бонда, Русалочка. Я ему сейчас оторву кое-что!
Ильяс отчаянно замотал головой, мол, нет его и не будет! Но Лилька опустила глазки, сказала:
— Ага, сейчас. — И протянула телефон ему.
— Где горит? — со вздохом спросил Ильяс.
— Значит так, Бонд. Тебя хочет секретарь Элина, говорит, к выставке все готово, только тебя не хватает. Если тебе выставка не нужна, можешь и дальше висеть в своей Венесуэлле и жрать почтовых голубей, только скажи об этом Элину сам. Понял?
— Да понял.
Отключившись, вернул телефон Лильке. Она ничего не спросила, просто убрала мобильник обратно в рюкзачок и улыбнулась ему. Понимающе. Остро захотелось придушить гада Вовчика, а заодно — Элинского секретаря, самого Элина и… И самого себя. Потому что отказаться от выставки он не мог и не хотел, даже ради продолжения чудесных крымских каникул. Пожалуй, именно о таких он мечтал в детстве, когда мать брала его с собой в санаторий, совала несколько червонцев на карманные расходы и забывала о сыне до конца отпуска. И то, что эти каникулы не подарили ему, а подарил он, дела не портило, скорее наоборот. Здесь, с Лилькой, он наконец-то был самим собой. Правильным. Целым.
Тем вечером они долго сидели на балконе, смотрели на море и разговаривали обо всем на свете, кроме возвращения в Москву. Очень долго сидели, пока Ильяс не прервался на середине фразы, не подхватил Лильку на руки и не унес в постель. В самом деле, тратить последнюю южную ночь на пустые разговоры — несусветная глупость.
Потом, когда из звуков за окном остались одни сверчки, Лилька спросила:
— Мы ведь приедем еще?
— Непременно.
— Ага. Хорошо, — тихо мурлыкнула она и уткнулась лбом в его плечо.
— Я люблю тебя, Капелька. — Ильяс поцеловал ее в макушку, она снова что-то невнятно муркнула. — Давай уже поженимся, маленькая.
Она не ответила: заснула, доверчиво прижавшись к нему.
А Ильяс снова поцеловал ее в макушку и подумал, что как только приедут в Москву, поведет ее подавать заявление. И никакие благоговорители им не помешают.
С самого утра Сакс мечтал сбросить шлем с доспехами, нырнуть в реку и не выплывать оттуда неделю-другую. Лето, солнце, в лесу заливаются щеглы, а он — в полном парадном доспехе, сопровождает короля в гости к тану Флейтри. Поездка Брандона к другу и соратнику, дабы поздравить с девятой годовщиной свадьбы и рождением третьего сына, была отличным развлечением для народа: посмотреть на короля собирались целыми деревнями, устраивали в его честь праздники, забрасывали цветами и зелеными колосьями, просили благословить невест и новорожденных, иногда даже новорожденных телят. Брандон не отказывался, невест целовал в губы и дарил золотые монеты, детей целовал в макушки и снова дарил золотые монеты. В прежние времена две-три такие поездки, и казна показала бы дно, посмеивался про себя Сакс. Хорошо хоть телята не требовали ни монет, ни поцелуев.
Правда, посмеиваться ему удавалось нечасто — слишком легко было вместо краснеющей невесты подсунуть королю убийцу, или в пеленках новорожденного — гадюку, или же спрятать лучника на крыше амбара, не говоря уже о возможных убийцах среди гостей очередного лорда, у которого король останавливался на ночь, а то и на две-три. Конечно, заговорщиков, способных на столь резкие действия, в Тейроне сейчас не должно было быть, но вдруг? Расслабляться нельзя, последователи мудрых только этого и ждут!
Десять лет назад, говоря Брандону, что мудрые так просто не уйдут, Сакс оказался прав. За двадцать пять лет они настолько глубоко укоренились в Тейроне, что выкорчевать не получалось до сих пор. Тем более, мудрыми они назывались не просто так. «Специалисты по промывке мозгов», — называл их Киран.
Судя по тому, как промывал мозги сам Киран, в мире фейри это было любимой забавой. О чем Сакс как-то ему и сказал. Киран тогда нахмурился, в сотый раз повторил, что он — не фейри, что бы Сакс по этому поводу ни думал, и пробормотал нечто явно матерное, с едва уловимым смыслом «сволочи везде одинаковые, но лучше с дубиной, чем с ядреной бомбой». Последнего слова Сакс не понял, но догадался, что Киран имел в виду какое-то оружие, скорее всего волшебное. Может, что-то вроде Солнечного копья Асгейра. Переспрашивать не стал, незачем. У мудрых такого оружия нет, у мятежных лордов — тем более, да и самих мятежников уже нет почти год как.
Думать о мятежниках и заговорщиках было приятнее, чем о празднике. От праздников Сакс уже давно не ждал ничего хорошего, и прошлогоднее развлечение, — королевская охота у лорда Регана, — окончательно убедила его, что праздник суть тяжелая работа. Именно тогда он выловил на живца полдюжины заговорщиков, а потом битых полгода ниточка за ниточкой вытягивал их связи, вплоть до крайне уважаемого и бесконечно преданного Брандону луайонского маркиза. Маркиз бежал с родины, потому как подозревался мудрыми в колдовстве и потворстве старой вере, нашел приют в Тейроне… Само собой, Сакс не поверил рыбнику ни на грош, и все два года следил за каждым его чихом. И, само собой, уговорить Брандона подписать приказ о казни шпиона не удалось. Маркиза всего лишь довезли под охраной до границы с Луайоном и послали дальше лесом, пообещав при следующей встрече отрезать уши.
— Улыбайся, — тихо велел Брандон. — Вот-вот приедем. Нечего портить Кирану настроение. А тебя еще и невеста ждет, не забыл?
— Забыл, — сказал Сакс и растянул губы в улыбке.
Он с удовольствием не вспоминал бы о невесте еще несколько часов, пока королевский поезд доберется до замка Флейтри. А может, если б Ллир благословил, то и до завтра, пока не придется с этой невестой встретиться.
— Нет, лучше не улыбайся, — вздохнул Брандон и обратил королевский взор на зеленые дубы вдоль дороги и непуганых ворон. — И невесте не улыбайся, а то сбежит от такого счастья.
«И порушит всю мою изящную партию», — мысленно продолжил за него Сакс.
Честно говоря, придуманной Брандоном в прошлом году изящной партии ему и самому было жаль, но не настолько, чтобы безропотно жениться Ллир знает на ком. Для него старшая дочь лорда Регана, — того самого, что помог выловить заговорщиков, — была ничуть не лучше и не хуже всех прочих леди, а проще говоря, даром не нужна и с приплатой не нужна. Ни на ком кроме Лиле он жениться не собирался, пусть даже ему придется ждать ее еще двадцать лет. Только Брандон впервые даже не стал слушать саксовых возражений, а мягко и тихо сказал:
— Ты женишься на леди Реган. Это не обсуждается.
И лишь когда Сакс полностью осознал, что сейчас с ним говорит король, а не побратим, налил ему кружку наливки, усадил в кресло и объяснил, почему.
— Реган — опора и поддержка дядюшки. Последний потомок древнего рода, его дед был другом моего деда, прадед — прадеда. И хоть нынешний лорд мало похож на предков, гонору у него воз, а лорды традиционно к нему прислушиваются. Самого лорда интересует не столько политика, сколько удачные партии для четырех дочерей и разоренные луайонцами земли. Дядюшка кормит его обещаниями, а я прямо сейчас дам то, о чем он мечтает: тана в зятья и приданое остальным его дочерям. Заодно ты будешь уверен, что твою жену сторонники Мейтланда не используют как заложницу.
Подождал, не ответит ли Сакс, не дождался. Досадливо нахмурился.
— Ты думаешь о своей фейри, так? Что вернется. Так для фейри "уйти ненадолго" может значить лет на сто. А танству нужен наследник, сейчас нужен, а не через сто лет! Я, между прочим, ради тебя возродил старый обычай: наследование танства Эллисдайр только по прямой линии. На всякий случай.
Вернувшись в номер, — то есть отдельный крохотный домик, некогда бывший гаражом, а ныне превращенный в двухэтажные люксовые апартаменты, — Ильяс против обыкновения не потащил Лильку в душ и в постель (или сразу в постель), а сделал грозный вид и провозгласил, аки дипломированный шаман:
— Трепещите, смертные, ибо настало время великого колдовства!
Лилька послушно затрепетала, то есть попыталась не хихикать, и угодливо спросила:
— Осиновой коры, киселя из плесени, заячьего помета?
Ильяс хищно прищурился на пакет, который Лилька так и не выпустила из рук: розовую воду, жасминовое масло и еще полсотни флакончиков и баночек.
Прижав свою законную добычу к сердцу, она сложила бровки домиком и возмущенно пискнула:
— Сатрап, деспот! Не отдам!
И снова засмеялась.
Он только махнул рукой и грозно пробурчал:
— Не отвлекай меня, о женщина, от сотворения кольца всевластья!
Вместо плесени и крылышек летучей мыши Ильяс разложил на кухонном столе акриловые краски, кисточку, бусины, ракушки, резные фигурки и морских звезд, бечевки, шнурки, леску и прочую совершенно необходимую мелочевку, зажег принесенную Лилькой из спальни древнюю настольную лампу — и принялся колдовать. А Лилька — помогать. Сначала уютно прижималась и хихикала под руку, для вдохновения, а потом тоже увлеклась, взяла вторую иглу с суровой нитью и нанизала браслет. Для Ильяса. Судя по количеству бусин и узлов, не иначе как подозревала его в вампиризме.
— Руку дай. Посмотрю, не маловат?
Пока надевала ему браслет, сосредоточенно закусив губу, Ильяс представлял, как оно будет — когда она скажет свое «согласна», и вот так же, закусив губку, наденет ему кольцо. То, оставленное дома. И как потом он принесет ее домой на руках, они выгонят гостей к чертям собачьим, и…
— Коротковат, — сказала Лилька.
— Зато красивый.
Лилька что-то пробурчала, зашарила взглядом по столу. Просияла, вытащила из кучи бусин несколько плоских, зеркальных.
— Ага!
И снова схватилась за иглу, напевая под нос: "Ты скажи-ка мне, трюмо..."
Хмыкнув, Ильяс вернулся к сотворению ожерелья для Русалочки: на первый взгляд небрежный хаос, но на самом деле каждый узелок, каждая ракушка должны быть на своем месте, иначе получится не шедевр, а туристическая фигня.
Закончили они почти одновременно. Ильяс чуть позже, так что Лилька ждала с готовым браслетом и смотрела во все глаза, как он приделывает около морской звезды разноцветные барочные жемчужинки — их Ильяс купил, пока Лилька грабила ароматический прилавок. И не только эти жемчужинки, еще целый мешок всякой всячины. Будет Лильке ворох этнических цацек, пусть носит в свое удовольствие.
— Буду морской ведьмой, грозой Русалочек. Дай померить! — потребовала она, едва он закрепил последнюю бусину.
Чмокнув грозную морскую ведьму в покрасневший от солнца носик, вручил ей ожерелье. Схватив его, Лилька понеслась в прихожую, где было самое большое зеркало, и тут же оттуда донесся радостный вопль:
— Илья-ас! Какая красота!
Повернулась к нему, глаза горят, сама встрепанная и сияющая — загляденье. Сразу видно, в этом ожерелье и спать будет.
— Завтра еще сережки сделаем, — пообещал Ильяс, остановившийся на пороге комнаты.
— А я, а я… — Недоговорив, бросилась к нему на шею, повисла и поцеловала в усы. — У меня тоже подарок есть! И давай браслет мерить!
Браслет и в самом деле вышел хорош, особенно с зеркальными бусинами. Лилька, надев его Ильясу, склонила голову набок и потребовала:
— Не снимай, он волшебный, вот! Не ты один страшный заколдун. — И показала ему язык. Ильяс хотел уже ее сцапать и поцеловать, но Лилька отбежала, сунулась в свой драгоценный пакет и достала бумажный сверток. — А это тебе. Смотри скорее!
Пока Ильяс разворачивал, она ерзала от нетерпения. А он растягивал удовольствие, как же, первый подарок от Лильки! Нет, даже целых два: браслет и…
Трубка! Чудная трубка с янтарным мундштуком и костяной чашечкой, небольшая и очень изящная. Пожалуй, если бы выбирал сам — взял бы именно ее.
Достал ее из коробочки бережно, погрел в ладонях. Хотел поблагодарить Лильку, но все слова куда-то делись. Только и сумел, что позвать ее:
— Капелька?.. — получилось почему-то хрипло.
А она подошла и его обняла, потерлась щекой о плечо. Совсем тихо шепнула:
— Ильяс…
Она так и уснула в ожерелье, зажав в кулаке морскую звезду. Пришлось снять со спящей, чтобы не задохнулась. Правда, сначала Ильяс отснял несколько кадров: мягкая, трогательная до умопомрачения, запутавшаяся в простыне и ожерелье, со счастливой улыбкой…
Моя. Люблю.
А браслет так на нем и прижился, Ильяс даже купался в нем, просто забывал снять. И трубку теперь курил исключительно дареную. Правда, курил редко — некогда было, да и курить, лазая по горам, как-то неправильно. А по горам они лазали чуть не каждый день, хотелось же все успеть!
К исходу третьей недели он наснимал столько, что хватило бы на две выставки. И все была Лилька: солнце, счастье и мечта. Пожалуй, так хорошо и легко ему не работалось никогда, и ни с одной женщиной не было так правильно, как с ней. Иногда казалось, что здесь, в Крыму, они уже лет сто, и лето будет длиться вечно. Да без разницы, лето или зима, лишь бы рядом была она, варила по утрам кофе, принципиально забывала шляпку, — чтобы он хмурил брови и, как истинный сатрап и деспот, надевал ей шляпку сам, — смешно фыркала на солнце, позволяла носить себя на руках и спасать от диких медуз…
С медузами им повезло. Море было чистым, лишь в последние дни случилось нашествие склизких тварей. Разумеется, именно тогда Лилька умудрилась свалиться с пирса. Загляделась на паруса и дельфинов, споткнулась — и упала.
Ильяс прыгнул за ней. Поймал, не дав даже наглотаться воды, и потащил на берег — под радостные вопли гуляющей публики. Как же, так романтично и благородно: нырнуть за девушкой!
О романтике и благородстве, как и о неразлучном «Nikon`е», Ильяс в тот миг думал меньше всего. Просто прыгнул следом, едва Лилька упала, подумать не успел вообще — и сразу оказался в воде. Только когда поймал ее, понял, что перепугался до смерти: вдруг Лилька утонет, и он останется один, без нее? А она вцепилась в него, как в спасательный круг, зажмурилась и вздрагивала, когда ее касалась медуза. И потом, когда нес мокрую мышку на руках до дома, — потому что не мог отпустить, — цеплялась за него изо всех сил и тихонько всхлипывала.
Только дома, завернув Лильку в плед и всучив ей бутылку коньяка, Ильяс решился глянуть, выжил ли друг сердечный, «Nikon». Он, конечно, был запакован в водонепроницаемый чехол, но для купания в море-то чехол не предназначен! Да и разбиться мог, когда Ильяс прыгал с пирса.
Повезло — фотоаппарат не разбился и не промок. Погиб только бумажник, да и хрен с ним, была там сущая ерунда, а кредитку и документы он все равно оставлял дома, не таскать же с собой на пляж. Так что на следующий день на море они не пошли, а полезли снова в горы. На Чатыр-даг — смотреть пещеры и снова снимать Лильку. Пожалуй, отпуск запросто растянулся бы на три месяца, если бы прямо на Чатыр-даге, когда они с Лилькой отогревались глинтвейном после Мраморной пещеры, не позвонил Вовчик. На Лилькин телефон.
Ильяс сначала не понял, почему она смущенно заелозила по стулу и полезла в свой рюкзачок — парусиновый, вышитый оставшимися от заколдунских экспериментов бусинами и ракушками. Только когда достала надрывающийся телефон, сообразил, что она-то на связь почтовыми голубями не перешла, ей и так за все полтора месяца — да, точно, уже ж конец сентября! — ни разу не звонили.
— Але? — ответила Лилька, а в трубке послышался сердитый Вовчиков голос:
— Дай мне этого Бонда, Русалочка. Я ему сейчас оторву кое-что!
Ильяс отчаянно замотал головой, мол, нет его и не будет! Но Лилька опустила глазки, сказала:
— Ага, сейчас. — И протянула телефон ему.
— Где горит? — со вздохом спросил Ильяс.
— Значит так, Бонд. Тебя хочет секретарь Элина, говорит, к выставке все готово, только тебя не хватает. Если тебе выставка не нужна, можешь и дальше висеть в своей Венесуэлле и жрать почтовых голубей, только скажи об этом Элину сам. Понял?
— Да понял.
Отключившись, вернул телефон Лильке. Она ничего не спросила, просто убрала мобильник обратно в рюкзачок и улыбнулась ему. Понимающе. Остро захотелось придушить гада Вовчика, а заодно — Элинского секретаря, самого Элина и… И самого себя. Потому что отказаться от выставки он не мог и не хотел, даже ради продолжения чудесных крымских каникул. Пожалуй, именно о таких он мечтал в детстве, когда мать брала его с собой в санаторий, совала несколько червонцев на карманные расходы и забывала о сыне до конца отпуска. И то, что эти каникулы не подарили ему, а подарил он, дела не портило, скорее наоборот. Здесь, с Лилькой, он наконец-то был самим собой. Правильным. Целым.
Тем вечером они долго сидели на балконе, смотрели на море и разговаривали обо всем на свете, кроме возвращения в Москву. Очень долго сидели, пока Ильяс не прервался на середине фразы, не подхватил Лильку на руки и не унес в постель. В самом деле, тратить последнюю южную ночь на пустые разговоры — несусветная глупость.
Потом, когда из звуков за окном остались одни сверчки, Лилька спросила:
— Мы ведь приедем еще?
— Непременно.
— Ага. Хорошо, — тихо мурлыкнула она и уткнулась лбом в его плечо.
— Я люблю тебя, Капелька. — Ильяс поцеловал ее в макушку, она снова что-то невнятно муркнула. — Давай уже поженимся, маленькая.
Она не ответила: заснула, доверчиво прижавшись к нему.
А Ильяс снова поцеловал ее в макушку и подумал, что как только приедут в Москву, поведет ее подавать заявление. И никакие благоговорители им не помешают.
Глава 13. Сакс
С самого утра Сакс мечтал сбросить шлем с доспехами, нырнуть в реку и не выплывать оттуда неделю-другую. Лето, солнце, в лесу заливаются щеглы, а он — в полном парадном доспехе, сопровождает короля в гости к тану Флейтри. Поездка Брандона к другу и соратнику, дабы поздравить с девятой годовщиной свадьбы и рождением третьего сына, была отличным развлечением для народа: посмотреть на короля собирались целыми деревнями, устраивали в его честь праздники, забрасывали цветами и зелеными колосьями, просили благословить невест и новорожденных, иногда даже новорожденных телят. Брандон не отказывался, невест целовал в губы и дарил золотые монеты, детей целовал в макушки и снова дарил золотые монеты. В прежние времена две-три такие поездки, и казна показала бы дно, посмеивался про себя Сакс. Хорошо хоть телята не требовали ни монет, ни поцелуев.
Правда, посмеиваться ему удавалось нечасто — слишком легко было вместо краснеющей невесты подсунуть королю убийцу, или в пеленках новорожденного — гадюку, или же спрятать лучника на крыше амбара, не говоря уже о возможных убийцах среди гостей очередного лорда, у которого король останавливался на ночь, а то и на две-три. Конечно, заговорщиков, способных на столь резкие действия, в Тейроне сейчас не должно было быть, но вдруг? Расслабляться нельзя, последователи мудрых только этого и ждут!
Десять лет назад, говоря Брандону, что мудрые так просто не уйдут, Сакс оказался прав. За двадцать пять лет они настолько глубоко укоренились в Тейроне, что выкорчевать не получалось до сих пор. Тем более, мудрыми они назывались не просто так. «Специалисты по промывке мозгов», — называл их Киран.
Судя по тому, как промывал мозги сам Киран, в мире фейри это было любимой забавой. О чем Сакс как-то ему и сказал. Киран тогда нахмурился, в сотый раз повторил, что он — не фейри, что бы Сакс по этому поводу ни думал, и пробормотал нечто явно матерное, с едва уловимым смыслом «сволочи везде одинаковые, но лучше с дубиной, чем с ядреной бомбой». Последнего слова Сакс не понял, но догадался, что Киран имел в виду какое-то оружие, скорее всего волшебное. Может, что-то вроде Солнечного копья Асгейра. Переспрашивать не стал, незачем. У мудрых такого оружия нет, у мятежных лордов — тем более, да и самих мятежников уже нет почти год как.
Думать о мятежниках и заговорщиках было приятнее, чем о празднике. От праздников Сакс уже давно не ждал ничего хорошего, и прошлогоднее развлечение, — королевская охота у лорда Регана, — окончательно убедила его, что праздник суть тяжелая работа. Именно тогда он выловил на живца полдюжины заговорщиков, а потом битых полгода ниточка за ниточкой вытягивал их связи, вплоть до крайне уважаемого и бесконечно преданного Брандону луайонского маркиза. Маркиз бежал с родины, потому как подозревался мудрыми в колдовстве и потворстве старой вере, нашел приют в Тейроне… Само собой, Сакс не поверил рыбнику ни на грош, и все два года следил за каждым его чихом. И, само собой, уговорить Брандона подписать приказ о казни шпиона не удалось. Маркиза всего лишь довезли под охраной до границы с Луайоном и послали дальше лесом, пообещав при следующей встрече отрезать уши.
— Улыбайся, — тихо велел Брандон. — Вот-вот приедем. Нечего портить Кирану настроение. А тебя еще и невеста ждет, не забыл?
— Забыл, — сказал Сакс и растянул губы в улыбке.
Он с удовольствием не вспоминал бы о невесте еще несколько часов, пока королевский поезд доберется до замка Флейтри. А может, если б Ллир благословил, то и до завтра, пока не придется с этой невестой встретиться.
— Нет, лучше не улыбайся, — вздохнул Брандон и обратил королевский взор на зеленые дубы вдоль дороги и непуганых ворон. — И невесте не улыбайся, а то сбежит от такого счастья.
«И порушит всю мою изящную партию», — мысленно продолжил за него Сакс.
Честно говоря, придуманной Брандоном в прошлом году изящной партии ему и самому было жаль, но не настолько, чтобы безропотно жениться Ллир знает на ком. Для него старшая дочь лорда Регана, — того самого, что помог выловить заговорщиков, — была ничуть не лучше и не хуже всех прочих леди, а проще говоря, даром не нужна и с приплатой не нужна. Ни на ком кроме Лиле он жениться не собирался, пусть даже ему придется ждать ее еще двадцать лет. Только Брандон впервые даже не стал слушать саксовых возражений, а мягко и тихо сказал:
— Ты женишься на леди Реган. Это не обсуждается.
И лишь когда Сакс полностью осознал, что сейчас с ним говорит король, а не побратим, налил ему кружку наливки, усадил в кресло и объяснил, почему.
— Реган — опора и поддержка дядюшки. Последний потомок древнего рода, его дед был другом моего деда, прадед — прадеда. И хоть нынешний лорд мало похож на предков, гонору у него воз, а лорды традиционно к нему прислушиваются. Самого лорда интересует не столько политика, сколько удачные партии для четырех дочерей и разоренные луайонцами земли. Дядюшка кормит его обещаниями, а я прямо сейчас дам то, о чем он мечтает: тана в зятья и приданое остальным его дочерям. Заодно ты будешь уверен, что твою жену сторонники Мейтланда не используют как заложницу.
Подождал, не ответит ли Сакс, не дождался. Досадливо нахмурился.
— Ты думаешь о своей фейри, так? Что вернется. Так для фейри "уйти ненадолго" может значить лет на сто. А танству нужен наследник, сейчас нужен, а не через сто лет! Я, между прочим, ради тебя возродил старый обычай: наследование танства Эллисдайр только по прямой линии. На всякий случай.
