Только рассвело, и заспанный таксист всю дорогу до аэропорта сердито молчал. Ильяс тоже молчал. И Лиля. Только радио бубнило что-то очень серьезное и важное. А Лиля глядела в окно: те же туманные горы, те же поля и виноградники, только вместо предвкушения сказки — финал, совсем не похожий на сказочный. И грусть, потому что Лиля точно знала: она никогда сюда не вернется.
Интермедия 3
Звонок застал Майлгенна в лифте, ровно за миг до того как он нажал кнопку своего, девятнадцатого, этажа.
— Зайди, — сказал мобильник голосом Элвуда и отключился.
— Как скажете, шеф, — ответил Майлгенн в пустоту и нажал-таки кнопку, но с цифрой двадцать два.
Дверь была открыта, холл темен и тих, лишь из зимнего сада доносилось журчание фонтана и падали на деревянный пол смутные пятна света: похоже, ничего кроме камина Элвуд не зажигал.
Он нашелся в глубоком кресле у фонтана. Молча махнул рукой на второе такое же и протянул полный бокал. Поднеся его к лицу, Майлгенн вдохнул холодный и горький аромат жалей-травы. Он уже забыл, когда в последний раз пробовал настойку — в этом мире жалей-трава не прижилась, а тейронский запас был слишком мал, приходилось расходовать крайне экономно. И уж точно не для того, чтобы напиться.
Опустившись в кресло, Майлгенн отпил крохотный глоток, покатал настойку на языке. Она пахла родиной. Там, в Хрустальном городе, жалей-трава росла повсюду, заплетала стены и пробивалась сквозь плиты мостовой, светилась по ночам — так что фейри никогда не нуждались в уличных фонарях.
— Ну, здравствуй, Принц Волков, — глухо, тщательно выговаривая слоги, сказал Элвуд.
От удивления Майлгенн чуть не поперхнулся: наставник пьян? Впервые за сколько, за полсотни лет? Последний раз, помнится, Элвуд напился, когда нашел своего любимого ученика, Лайна, в застенках НКВД. Лайн возглавлял предпоследнюю группу уходящих из Хрустального города и попал в этот мир примерно столетием раньше.
— Э… здравствуй, Ледяной Свет. — Майлгенн склонил голову перед последним королем фейри. — Ты позвал меня просто выпить, или?..
— Она чуть не ушла в Тейрон сама, мой мальчик. Вот так просто, открыла дверь — и не ушла. Помешали.
— Кто она, Элвуд? Я ничего не понял. — Майлгенн облегченно выдохнул: вроде никто из фейри не умер. — Какую дверь?
— Обыкновенную, мальчик мой. Помнишь, как мы пытались вернуться?
Майлгенн помнил. Еще бы. Раз за разом они пытались открыть дверь домой, и раз за разом ничего не получалось. Лет десять они не могли понять, почему, пока Элвуд не нашел Лайна — и не выяснил, что никто из фейри Хрустального города не может вернуться. И детей друг от друга у них тоже быть не может, только от людей. Откат. Цена бегства.
— Вот у нее — получилось, — продолжил Эдвуд. — Почти.
Тряхнув головой, Майлгенн отпил еще настойки и попытался сосредоточиться.
Так. Дверь в Тейрон. Открыла. Сама. Помешали. Кто? Как?..
Он несколько раз слышал местное выражение "ум за разум заходит", но сути не улавливал до сегодняшнего вечера. А теперь понял: ум за разум — это когда вы говорите на одном языке, все слова ясны, а смысл ускользает.
Нет, это просто усталость, опять не спал трое суток, скоро себя в зеркале перестанет узнавать. А так — все просто и логично. Элвуд наверняка говорит о ком-то из игроков, среди них только одна женщина...
— Она — это Лиле?
Элвуд, задумчиво потирающий серьгу, словно не услышал, и продолжил о своем:
— Не думал, что у кого-то еще хватит сил открыть путь... Ты разве ничего не почувствовал? Сегодня рано утром?
— Что-то почувствовал. Часа в четыре ночи. Но что — понятия не имею. Расскажи толком, Элвуд.
— Толком, мальчик мой, ее надо обязательно отправить в Тейрон. Обязательно!
Майлгенн растерялся: Элвуд говорил так, словно Лиле надо было заталкивать в Тейрон силой. Чушь какая!
— Да она сама ждет не дождется октября. У нее надежный якорь, ты же сам видел… Я не понимаю, как она смогла открыть дверь? Уверен, что именно она? Я знаю лишь одного светлого, кому это по силам, а тут — девочка…
— Не светлого. Я — дитя резонанса, — хмыкнул Элвуд и налил себе еще настойки. На остальные вопросы он явно отвечать не собирался.
— Вот именно! А она?
Элвуд молча покачал в ладони бокал. Понятно: думай сам, дорогой ученик.
Хорошо, дорогой ученик подумает. Что мы имеем? Наставник почему-то вспомнил, что он — дитя резонанса. Сын темного Адана и светлой Мэй. О резонансе Майлгенн знал мало, никогда не видел его в действии, да и заинтересовался даром Кирмета уже в этом мире. Наставник тогда отправил его читать местную легенду об андрогинах, мол, суть передана верно, хоть у людей второй половины не бывает, только у фейри.
Тогда же сделанные расчеты показали, что шанс встретить свою пару до Суши составлял порядка половины процента, а для Элвуда и его группы здесь, под чужим солнцем — не более одной сотой. В этом мире изрядно носителей гена, но пробужденных фейри ничтожно мало.
Что еще? В резонансе сила обоих возрастает вдвое, а то и втрое. Положим, фейри в резонансе даже без знаний, только на интуиции смог бы открыть дверь в Тейрон, но где Лиле могла встретить темного фейри? Учитывая, что на момент выхода из последней миссии никакого резонанса там точно не было, и с темными в Тейроне она не встречалась? И как мог сложиться резонанс при том, что Лиле любит Деррила Сакса?..
— Хватит нюхать пустой бокал. — Наставник поднял ополовиненную бутыль. — Давай, налью еще.
— А?.. Да, налей. Элвуд, ты говоришь, ей помешали.
Разлив остаток настойки по бокалам, Элвуд отставил пустую бутыль и достал из-за кресла ноутбук. Открыл его, что-то нашел и молча повернул к Майлгенну.
На экране был темный фейри. Смуглый, яркий, нос с горбинкой, испанская бородка и бьющая наповал харизма.
— Ильяс Блок, фотограф, — пояснил Элвуд. — Лиле живет с ним уже три месяца.
И снова замолчал.
А Майлгенн поперхнулся настойкой. Вот он, темный с пробужденной кровью! Значит, действительно резонанс? Но ведь фейри не может добровольно уйти от своей пары, а Лиля по-прежнему собирается в Тейрон! И это значит… это значит… что резонанс сломан. Мы сломали резонанс. Сохрани, Матерь!
Он снова обхватил свой бокал ладонями, словно пытался согреть и склеить то, что они уже раскололи. Не подозревая, что творят, но это ничего не меняет. Все равно придется платить, лишь бы не так страшно, как за безумный эксперимент темного Гарея…
…перед глазами встала Сушь: серая пустошь, пыльные смерчи, — издали похожие на призраки мертвых городов, — тихие голоса погибших. Детей, взрослых, стариков — тысяч фейри. Цена взлета научной мысли, прорыва в технологиях, невиданных перспектив… что там еще обещал темный Гарей? А, да. Сила, возрастающая по экспоненте, и возможность изменить весь мир. К лучшему. Конечно же, к лучшему! Мы с вами, — обещал Гарей своим ученикам и помощникам, — войдем в легенды.
Вошли.
Как Безумный Бард, проклятый Кирметом, и девять слепцов.
Янтарная башня — последняя попытка темного Гарея вернуть свой резонанс, вселив душу убитой им светлой в кристалл — тоже вошла в легенды. Прорыв научной мысли, разумная личность, а не псевдоразум, не способный существовать без создателей, как остальные башни Хрустального города. И эта разумная личность сошла с ума — ровно в тот день, когда умер темный Гарей, и на Побережье упала Сушь.
На миг зажмурившись до алых пятен перед глазами, чтобы отогнать видение и вернуть ясность мысли, Майлгенн опустил бокал и открыл было рот: спросить, так ли обязательно отправлять Лилю в Тейрон. Конечно, там якорь, там — ощутимый шанс отдалить следующую Сушь, но здесь — резонанс...
И закрыл, не спросив. Потому что якорь он подбирал на совесть, чтобы Лиле точно не смогла отказаться от миссии: слишком часто они лишались игроков чуть не в последний момент, из-за каких-то совершенно нелепых случайностей. Так что для Лиле возвращение в Тейрон — вопрос сохранности психики. Хотя, какая может быть сохранность при сломанном резонансе? Вот если бы можно было его срастить… но — нельзя. Безумный Бард доказал, что сломанный резонанс восстановлению не поддается. И Лиле нужна в Тейроне! Это все решает.
— Я так понимаю, нам придется уделить ей несколько больше внимания, — вздохнул Майлгенн. — У тебя есть мысли на этот счет?
— Разумеется. Я уже встречался ними обоими, как спонсор выставки Блока. Они крайне плохо поддаются воздействию, даже прямому…
Майлгенн чуть не поперхнулся еще раз. Не поддается Элвуду?! Такого не может быть. В принципе.
— …не разругались, и он увез Лиле в Крым, — продолжал наставник. — Придется действовать активнее.
— М… нужны фотографии Сакса и ее музыка? А что пела ему, пойдет? Допустим, Ария, — спросил Майлгенн, выводя на экран скрин игрового эпизода.
— Вполне, но лучше что-нибудь из ее собственного. Кстати о фотографиях. — Он отобрал у Майлгенна ноутбук, что-то забил в поисковик и повернул экран с другой фотографией: высокого крашеного блондина с разгильдяйской улыбочкой. — Это Владимир Сергеевич Лучников, на вечеринке которого я говорил с Блоком о выставке. Так что тут не пережимай.
Поначалу Майлгенн не понял, к чему бы это, почти минуту вглядывался в экран, и лишь когда Элвуд пальцем закрыл белобрысую челку, до него дошло. Убрать десяток лет, покрасить обратно в темного шатена, сделать улыбку понаивнее — и будет не отличить от Деррила Сакса.
— Ты выбрал оптимальный объект для якоря, — усмехнулся Элвуд. — Так что, мальчик мой, работай и держи меня в курсе. А я буду держать в курсе тебя.
Майлгенн кивнул: разумеется, он будет работать, и в октябре Лиле уйдет в Тейрон. Несмотря ни на что.
В самолете Лиля спала — чтоб не так бояться и чтоб не смотреть на Ильяса. После утренней истерики ей самой на себя глядеть было тошно, а на Ильяса — стыдно. Вот и спряталась. А когда прилетели, очень кстати появился Вовчик: он так громко радовался «пропащим» и так заразительно ржал над собственными шуточками, что думать о чем-то еще было решительно невозможно. Да и не очень-то хотелось.
В машине, едва вырулив на Ленинградку, Вовчик принялся делиться новостями и сетовать на тяжкую судьбу художника, мол, ему никто выставок не организует, все сам, только сам, потом и кровью!
А может, он говорил вовсе не это, а что-то совсем другое — Лиля точно не знала. В аэропорту толком не проснулась, в машине задремала снова, и во сне ей мерещилось море, пахнущее мужским одеколоном, и прибой, говорящий голосом Эри. В полосе прибоя играли русалки: они перекатывали гальку, швырялись пеной и взвизгивали при виде медуз — в точности так, как взвизгивают шины на повороте. Русалки были чем-то похожи на Лилю, а подальше от берега, на скале, сидела Настасья, самая настоящая морская ведьма. С восемнадцатью устрицами на хвосте. Лиля уже хотела сказать, что восемнадцать устриц положено только королю, а морской ведьме — не больше десяти, но ей помешали.
— …Русалочку! Одолжи, не жлобись! — пророкотал прибой особенно отчетливо.
— Тише ты, не буди, — отозвалась морская ведьма, но почему-то голосом Ильяса. — Что тебе, Лилька — чемодан, чтоб одалживать? Нужна, ее и спрашивай.
— Илюха, да ты ревнуешь! — прибой забурлил, будто засмеялся.
— Чушь. Погоди ржать, надо позвонить Элину. А то передумает насчет выставки, лишит тебя повода поскрипеть.
Лиля пыталась вспомнить, что такое Элин? Русалочки тут же принялись помогать — высунулись по пояс из воды и предложили Лиле по очереди портрет неизвестного короля в завитом парике, страусовые перья, кактус, фикус, белую мышь и еще какую-то чушь. Наверное, очень хотели запутать. Но она все равно вспомнила! Элин — это книга. Старинная, в пуд весом, со львом на обложке и заложенная золотым пенсне. Очень нужная и важная книга!
От этой важности Лиля внезапно проснулась с четким пониманием: ей срочно надо найти книгу профессора Лайна! Вряд ли господин Элин вспомнит о своем нечаянном обещании, но это неважно. Достаточно того, что он назвал имя автора, в интернете он наверняка есть, а нет в сети — найдется в Ленинке.
— Проснулась, Капелька? — спросил Ильяс с переднего сидения, едва она пошевелилась.
— А… где мы?
— Выезжаем на МКАД, — отозвался Вовчик и пристально глянул на нее в зеркальце заднего вида.
Почему-то стало неуютно, словно ее кто-то застал в постели с Ильясом. То есть — не кто-то. Толку себе врать? Эри и застал.
Отвернувшись, — не видеть рядом Ильяса и Вовчика, так похожего на Эри, — Лиля тихо попросила:
— Завези меня на Молодежную, пожалуйста, — и назвала Настасьин адрес.
Повисло молчание, острое, обрезаться можно.
Лиля упорно смотрела в окно, ничего там не замечая. Зато отлично чувствовала, как Ильяс сначала мрачнеет, а потом становится очень спокойным — словно опустил забрало из светских манер.
— Эй, народ, вы чего это? — отмер, наконец, Вовчик. — Поругались, что ли?
— Нет, конечно, — натужно улыбнулся Ильяс и спросил: — Лиль, когда за тобой заехать?
Кому другому Лиля, пожалуй, сказала бы "никогда". Но опять обижать Ильяса совсем не хотелось. И… и потерять его — тоже.
— Завтра, ладно? Или я сама доберусь.
Только сейчас Лиля сообразила, что Настасью-то она спросить забыла, даже не предупредила, что возвращается в Москву. Так что запросто может оказаться перед закрытой дверью. Ну, ничего, если нет Настасьи — можно пойти к Сеньке. Тоже дело, сразу его и запрячь в раскопки интернета.
Пока ехали, Ильяс делал вид, что все в порядке. Улыбался, шутил с Вовчиком, обещал показать добычу. А около Настиного дома вышел, помог выбраться Лиле, вручил рюкзачок и нежно ее поцеловал. В висок.
— До завтра, Капелька.
Снова захотелось вывернуться из объятий, — смотрят же! — но Лиля пересилила себя, поднялась на цыпочки и чмокнула его в усы. И убежала — ровно до запертой двери. Нажала звонок раза три, ответа не дождалась и уже достала мобильник, чтоб узнать, дома ли Сенька, как мобильник завопил голосом Доминго.
— Алё? — недоуменно спросила Лиля: Верди она поставила только для незнакомых номеров.
— Лилия Тишина? — поинтересовались из мобильника профессионально вежливо и почтительно. — Вас беспокоит секретарь Вадима Юрьевича Элина. Вы сейчас в Москве?
— Да… то есть… в Москве…
— Где вам удобно получить пакет? Курьер будет в течение часа.
Лиля растерянно поглядела на запертую дверь, потом в окно, и только собиралась назвать сенькин адрес, как открылись двери лифта и оттуда вышла огромная сумка, с кряхтением опустилась на пол, и над ней показалась Настасья.
— Здесь! — облегченно выдохнула Лиля и уточнила: — Ельнинская, восемь-семнадцать.
— Благодарю, — сказали в мобильнике и отключились.
И правильно сделали, что отключились, а то всенепременно оглохли бы от визга дуэтом:
— Лилька!
— Настька!
— Ты куда пропала, редиска этакая?! — отпихнув пакет, Настасья сначала обняла Лилю, а потом отодвинула на вытянутых руках, критически осмотрела и вынесла вердикт: — В Ниццу ездила!
— Не в Ниццу, а в Алушту. — Лиля показала ей язык. — Это в Крыму!
— В Крыму таких серег не продают. — Она ткнула в Ильясово творение из жемчуга, ракушек и расписных бусинок. — И вообще, ты же плавать не умеешь!
Лиля прикрыла сережку ладонью, так, на всякий случай.
— Теперь умею. А ожерелье порвалось, — вздохнула она. — Такое было ожерелье!
— Ну-ка, рассказывай! — Велела Настасья, отпирая дверь. — Давай на кухню и все-все в подробностях!
Интермедия 3
Звонок застал Майлгенна в лифте, ровно за миг до того как он нажал кнопку своего, девятнадцатого, этажа.
— Зайди, — сказал мобильник голосом Элвуда и отключился.
— Как скажете, шеф, — ответил Майлгенн в пустоту и нажал-таки кнопку, но с цифрой двадцать два.
Дверь была открыта, холл темен и тих, лишь из зимнего сада доносилось журчание фонтана и падали на деревянный пол смутные пятна света: похоже, ничего кроме камина Элвуд не зажигал.
Он нашелся в глубоком кресле у фонтана. Молча махнул рукой на второе такое же и протянул полный бокал. Поднеся его к лицу, Майлгенн вдохнул холодный и горький аромат жалей-травы. Он уже забыл, когда в последний раз пробовал настойку — в этом мире жалей-трава не прижилась, а тейронский запас был слишком мал, приходилось расходовать крайне экономно. И уж точно не для того, чтобы напиться.
Опустившись в кресло, Майлгенн отпил крохотный глоток, покатал настойку на языке. Она пахла родиной. Там, в Хрустальном городе, жалей-трава росла повсюду, заплетала стены и пробивалась сквозь плиты мостовой, светилась по ночам — так что фейри никогда не нуждались в уличных фонарях.
— Ну, здравствуй, Принц Волков, — глухо, тщательно выговаривая слоги, сказал Элвуд.
От удивления Майлгенн чуть не поперхнулся: наставник пьян? Впервые за сколько, за полсотни лет? Последний раз, помнится, Элвуд напился, когда нашел своего любимого ученика, Лайна, в застенках НКВД. Лайн возглавлял предпоследнюю группу уходящих из Хрустального города и попал в этот мир примерно столетием раньше.
— Э… здравствуй, Ледяной Свет. — Майлгенн склонил голову перед последним королем фейри. — Ты позвал меня просто выпить, или?..
— Она чуть не ушла в Тейрон сама, мой мальчик. Вот так просто, открыла дверь — и не ушла. Помешали.
— Кто она, Элвуд? Я ничего не понял. — Майлгенн облегченно выдохнул: вроде никто из фейри не умер. — Какую дверь?
— Обыкновенную, мальчик мой. Помнишь, как мы пытались вернуться?
Майлгенн помнил. Еще бы. Раз за разом они пытались открыть дверь домой, и раз за разом ничего не получалось. Лет десять они не могли понять, почему, пока Элвуд не нашел Лайна — и не выяснил, что никто из фейри Хрустального города не может вернуться. И детей друг от друга у них тоже быть не может, только от людей. Откат. Цена бегства.
— Вот у нее — получилось, — продолжил Эдвуд. — Почти.
Тряхнув головой, Майлгенн отпил еще настойки и попытался сосредоточиться.
Так. Дверь в Тейрон. Открыла. Сама. Помешали. Кто? Как?..
Он несколько раз слышал местное выражение "ум за разум заходит", но сути не улавливал до сегодняшнего вечера. А теперь понял: ум за разум — это когда вы говорите на одном языке, все слова ясны, а смысл ускользает.
Нет, это просто усталость, опять не спал трое суток, скоро себя в зеркале перестанет узнавать. А так — все просто и логично. Элвуд наверняка говорит о ком-то из игроков, среди них только одна женщина...
— Она — это Лиле?
Элвуд, задумчиво потирающий серьгу, словно не услышал, и продолжил о своем:
— Не думал, что у кого-то еще хватит сил открыть путь... Ты разве ничего не почувствовал? Сегодня рано утром?
— Что-то почувствовал. Часа в четыре ночи. Но что — понятия не имею. Расскажи толком, Элвуд.
— Толком, мальчик мой, ее надо обязательно отправить в Тейрон. Обязательно!
Майлгенн растерялся: Элвуд говорил так, словно Лиле надо было заталкивать в Тейрон силой. Чушь какая!
— Да она сама ждет не дождется октября. У нее надежный якорь, ты же сам видел… Я не понимаю, как она смогла открыть дверь? Уверен, что именно она? Я знаю лишь одного светлого, кому это по силам, а тут — девочка…
— Не светлого. Я — дитя резонанса, — хмыкнул Элвуд и налил себе еще настойки. На остальные вопросы он явно отвечать не собирался.
— Вот именно! А она?
Элвуд молча покачал в ладони бокал. Понятно: думай сам, дорогой ученик.
Хорошо, дорогой ученик подумает. Что мы имеем? Наставник почему-то вспомнил, что он — дитя резонанса. Сын темного Адана и светлой Мэй. О резонансе Майлгенн знал мало, никогда не видел его в действии, да и заинтересовался даром Кирмета уже в этом мире. Наставник тогда отправил его читать местную легенду об андрогинах, мол, суть передана верно, хоть у людей второй половины не бывает, только у фейри.
Тогда же сделанные расчеты показали, что шанс встретить свою пару до Суши составлял порядка половины процента, а для Элвуда и его группы здесь, под чужим солнцем — не более одной сотой. В этом мире изрядно носителей гена, но пробужденных фейри ничтожно мало.
Что еще? В резонансе сила обоих возрастает вдвое, а то и втрое. Положим, фейри в резонансе даже без знаний, только на интуиции смог бы открыть дверь в Тейрон, но где Лиле могла встретить темного фейри? Учитывая, что на момент выхода из последней миссии никакого резонанса там точно не было, и с темными в Тейроне она не встречалась? И как мог сложиться резонанс при том, что Лиле любит Деррила Сакса?..
— Хватит нюхать пустой бокал. — Наставник поднял ополовиненную бутыль. — Давай, налью еще.
— А?.. Да, налей. Элвуд, ты говоришь, ей помешали.
Разлив остаток настойки по бокалам, Элвуд отставил пустую бутыль и достал из-за кресла ноутбук. Открыл его, что-то нашел и молча повернул к Майлгенну.
На экране был темный фейри. Смуглый, яркий, нос с горбинкой, испанская бородка и бьющая наповал харизма.
— Ильяс Блок, фотограф, — пояснил Элвуд. — Лиле живет с ним уже три месяца.
И снова замолчал.
А Майлгенн поперхнулся настойкой. Вот он, темный с пробужденной кровью! Значит, действительно резонанс? Но ведь фейри не может добровольно уйти от своей пары, а Лиля по-прежнему собирается в Тейрон! И это значит… это значит… что резонанс сломан. Мы сломали резонанс. Сохрани, Матерь!
Он снова обхватил свой бокал ладонями, словно пытался согреть и склеить то, что они уже раскололи. Не подозревая, что творят, но это ничего не меняет. Все равно придется платить, лишь бы не так страшно, как за безумный эксперимент темного Гарея…
…перед глазами встала Сушь: серая пустошь, пыльные смерчи, — издали похожие на призраки мертвых городов, — тихие голоса погибших. Детей, взрослых, стариков — тысяч фейри. Цена взлета научной мысли, прорыва в технологиях, невиданных перспектив… что там еще обещал темный Гарей? А, да. Сила, возрастающая по экспоненте, и возможность изменить весь мир. К лучшему. Конечно же, к лучшему! Мы с вами, — обещал Гарей своим ученикам и помощникам, — войдем в легенды.
Вошли.
Как Безумный Бард, проклятый Кирметом, и девять слепцов.
Янтарная башня — последняя попытка темного Гарея вернуть свой резонанс, вселив душу убитой им светлой в кристалл — тоже вошла в легенды. Прорыв научной мысли, разумная личность, а не псевдоразум, не способный существовать без создателей, как остальные башни Хрустального города. И эта разумная личность сошла с ума — ровно в тот день, когда умер темный Гарей, и на Побережье упала Сушь.
На миг зажмурившись до алых пятен перед глазами, чтобы отогнать видение и вернуть ясность мысли, Майлгенн опустил бокал и открыл было рот: спросить, так ли обязательно отправлять Лилю в Тейрон. Конечно, там якорь, там — ощутимый шанс отдалить следующую Сушь, но здесь — резонанс...
И закрыл, не спросив. Потому что якорь он подбирал на совесть, чтобы Лиле точно не смогла отказаться от миссии: слишком часто они лишались игроков чуть не в последний момент, из-за каких-то совершенно нелепых случайностей. Так что для Лиле возвращение в Тейрон — вопрос сохранности психики. Хотя, какая может быть сохранность при сломанном резонансе? Вот если бы можно было его срастить… но — нельзя. Безумный Бард доказал, что сломанный резонанс восстановлению не поддается. И Лиле нужна в Тейроне! Это все решает.
— Я так понимаю, нам придется уделить ей несколько больше внимания, — вздохнул Майлгенн. — У тебя есть мысли на этот счет?
— Разумеется. Я уже встречался ними обоими, как спонсор выставки Блока. Они крайне плохо поддаются воздействию, даже прямому…
Майлгенн чуть не поперхнулся еще раз. Не поддается Элвуду?! Такого не может быть. В принципе.
— …не разругались, и он увез Лиле в Крым, — продолжал наставник. — Придется действовать активнее.
— М… нужны фотографии Сакса и ее музыка? А что пела ему, пойдет? Допустим, Ария, — спросил Майлгенн, выводя на экран скрин игрового эпизода.
— Вполне, но лучше что-нибудь из ее собственного. Кстати о фотографиях. — Он отобрал у Майлгенна ноутбук, что-то забил в поисковик и повернул экран с другой фотографией: высокого крашеного блондина с разгильдяйской улыбочкой. — Это Владимир Сергеевич Лучников, на вечеринке которого я говорил с Блоком о выставке. Так что тут не пережимай.
Поначалу Майлгенн не понял, к чему бы это, почти минуту вглядывался в экран, и лишь когда Элвуд пальцем закрыл белобрысую челку, до него дошло. Убрать десяток лет, покрасить обратно в темного шатена, сделать улыбку понаивнее — и будет не отличить от Деррила Сакса.
— Ты выбрал оптимальный объект для якоря, — усмехнулся Элвуд. — Так что, мальчик мой, работай и держи меня в курсе. А я буду держать в курсе тебя.
Майлгенн кивнул: разумеется, он будет работать, и в октябре Лиле уйдет в Тейрон. Несмотря ни на что.
Глава 15. Лиля
В самолете Лиля спала — чтоб не так бояться и чтоб не смотреть на Ильяса. После утренней истерики ей самой на себя глядеть было тошно, а на Ильяса — стыдно. Вот и спряталась. А когда прилетели, очень кстати появился Вовчик: он так громко радовался «пропащим» и так заразительно ржал над собственными шуточками, что думать о чем-то еще было решительно невозможно. Да и не очень-то хотелось.
В машине, едва вырулив на Ленинградку, Вовчик принялся делиться новостями и сетовать на тяжкую судьбу художника, мол, ему никто выставок не организует, все сам, только сам, потом и кровью!
А может, он говорил вовсе не это, а что-то совсем другое — Лиля точно не знала. В аэропорту толком не проснулась, в машине задремала снова, и во сне ей мерещилось море, пахнущее мужским одеколоном, и прибой, говорящий голосом Эри. В полосе прибоя играли русалки: они перекатывали гальку, швырялись пеной и взвизгивали при виде медуз — в точности так, как взвизгивают шины на повороте. Русалки были чем-то похожи на Лилю, а подальше от берега, на скале, сидела Настасья, самая настоящая морская ведьма. С восемнадцатью устрицами на хвосте. Лиля уже хотела сказать, что восемнадцать устриц положено только королю, а морской ведьме — не больше десяти, но ей помешали.
— …Русалочку! Одолжи, не жлобись! — пророкотал прибой особенно отчетливо.
— Тише ты, не буди, — отозвалась морская ведьма, но почему-то голосом Ильяса. — Что тебе, Лилька — чемодан, чтоб одалживать? Нужна, ее и спрашивай.
— Илюха, да ты ревнуешь! — прибой забурлил, будто засмеялся.
— Чушь. Погоди ржать, надо позвонить Элину. А то передумает насчет выставки, лишит тебя повода поскрипеть.
Лиля пыталась вспомнить, что такое Элин? Русалочки тут же принялись помогать — высунулись по пояс из воды и предложили Лиле по очереди портрет неизвестного короля в завитом парике, страусовые перья, кактус, фикус, белую мышь и еще какую-то чушь. Наверное, очень хотели запутать. Но она все равно вспомнила! Элин — это книга. Старинная, в пуд весом, со львом на обложке и заложенная золотым пенсне. Очень нужная и важная книга!
От этой важности Лиля внезапно проснулась с четким пониманием: ей срочно надо найти книгу профессора Лайна! Вряд ли господин Элин вспомнит о своем нечаянном обещании, но это неважно. Достаточно того, что он назвал имя автора, в интернете он наверняка есть, а нет в сети — найдется в Ленинке.
— Проснулась, Капелька? — спросил Ильяс с переднего сидения, едва она пошевелилась.
— А… где мы?
— Выезжаем на МКАД, — отозвался Вовчик и пристально глянул на нее в зеркальце заднего вида.
Почему-то стало неуютно, словно ее кто-то застал в постели с Ильясом. То есть — не кто-то. Толку себе врать? Эри и застал.
Отвернувшись, — не видеть рядом Ильяса и Вовчика, так похожего на Эри, — Лиля тихо попросила:
— Завези меня на Молодежную, пожалуйста, — и назвала Настасьин адрес.
Повисло молчание, острое, обрезаться можно.
Лиля упорно смотрела в окно, ничего там не замечая. Зато отлично чувствовала, как Ильяс сначала мрачнеет, а потом становится очень спокойным — словно опустил забрало из светских манер.
— Эй, народ, вы чего это? — отмер, наконец, Вовчик. — Поругались, что ли?
— Нет, конечно, — натужно улыбнулся Ильяс и спросил: — Лиль, когда за тобой заехать?
Кому другому Лиля, пожалуй, сказала бы "никогда". Но опять обижать Ильяса совсем не хотелось. И… и потерять его — тоже.
— Завтра, ладно? Или я сама доберусь.
Только сейчас Лиля сообразила, что Настасью-то она спросить забыла, даже не предупредила, что возвращается в Москву. Так что запросто может оказаться перед закрытой дверью. Ну, ничего, если нет Настасьи — можно пойти к Сеньке. Тоже дело, сразу его и запрячь в раскопки интернета.
Пока ехали, Ильяс делал вид, что все в порядке. Улыбался, шутил с Вовчиком, обещал показать добычу. А около Настиного дома вышел, помог выбраться Лиле, вручил рюкзачок и нежно ее поцеловал. В висок.
— До завтра, Капелька.
Снова захотелось вывернуться из объятий, — смотрят же! — но Лиля пересилила себя, поднялась на цыпочки и чмокнула его в усы. И убежала — ровно до запертой двери. Нажала звонок раза три, ответа не дождалась и уже достала мобильник, чтоб узнать, дома ли Сенька, как мобильник завопил голосом Доминго.
— Алё? — недоуменно спросила Лиля: Верди она поставила только для незнакомых номеров.
— Лилия Тишина? — поинтересовались из мобильника профессионально вежливо и почтительно. — Вас беспокоит секретарь Вадима Юрьевича Элина. Вы сейчас в Москве?
— Да… то есть… в Москве…
— Где вам удобно получить пакет? Курьер будет в течение часа.
Лиля растерянно поглядела на запертую дверь, потом в окно, и только собиралась назвать сенькин адрес, как открылись двери лифта и оттуда вышла огромная сумка, с кряхтением опустилась на пол, и над ней показалась Настасья.
— Здесь! — облегченно выдохнула Лиля и уточнила: — Ельнинская, восемь-семнадцать.
— Благодарю, — сказали в мобильнике и отключились.
И правильно сделали, что отключились, а то всенепременно оглохли бы от визга дуэтом:
— Лилька!
— Настька!
— Ты куда пропала, редиска этакая?! — отпихнув пакет, Настасья сначала обняла Лилю, а потом отодвинула на вытянутых руках, критически осмотрела и вынесла вердикт: — В Ниццу ездила!
— Не в Ниццу, а в Алушту. — Лиля показала ей язык. — Это в Крыму!
— В Крыму таких серег не продают. — Она ткнула в Ильясово творение из жемчуга, ракушек и расписных бусинок. — И вообще, ты же плавать не умеешь!
Лиля прикрыла сережку ладонью, так, на всякий случай.
— Теперь умею. А ожерелье порвалось, — вздохнула она. — Такое было ожерелье!
— Ну-ка, рассказывай! — Велела Настасья, отпирая дверь. — Давай на кухню и все-все в подробностях!
