В комнате повисла тишина, которую нарушил мечтательный голос Мишки:
— Вот бы их найти....
* * *
Буримов отогнал нахлынувшие воспоминания.
— Я помогаю тебе сбежать…, — уверено заявил Чайкин.
— Как? На работы меня не выводят, — Буримов показал взглядом на зарешеченное окошко, — Третий этаж. Нужна веревка. Это если решетку сломаем… Допрашивают здесь. На первом этаже. Завтра меня в суд поведут. Под конвоем… Думаешь самый умный.
— Я для газет истории сочинял о том, что в суде происходит. Часто бывал там. Даже здесь…
Буримов впился взглядом в собеседника.
— А дальше что? Где от полиции спрячусь? Как без паспорта жить буду? Меня же сразу «скрутят», как тебя!
— В деревне Шурсыйт. Туда полиция боится заглядывать.
— И убьёт меня там местный колдун. Как родителей и брата.
— Там с чароплетством строго. Местный батюшка, отец Никодим, — смотрящий. Когда придёшь, передашь ему привет от «Шахматиста». Расскажешь всё о «Рваном ухе» и обо мне. И ещё скажешь, что кто-то из односельчан призвал Марию Мнишек из Подземного мира и убил губернского Стража. Пусть он пришлёт в город надёжного человека и отправит весточку «Шахматисту» со всеми новостями. Меня в гостинице «Палермо» найдёт, — поспешно выпалил Чайкин.
— Бред, — категорично заявил Буримов, глядя на Чайкина с плохо скрываемым презрением.
— А так? — Чайкин поднял руку, и на среднем пальце его левой руки появилось полупрозрачное блестящее кольцо.
Буримов замер, словно загипнотизированный, не в силах оторвать взгляд от этого странного предмета. Тем временем Чайкин с улыбкой водил рукой над нарами, наблюдая за реакцией бывшего семинариста. При этом никто из сокамерников, даже Антохин, ничего не заметил.
Внезапно всё прекратилось. Кольцо погасло и исчезло с пальца. Буримов растерянно перевёл взгляд на лицо Чайкина.
— Это кольцо защиты от колдунов и нечисти, — принялся объяснять тот. — Если я дам его тебе и пообещаю, что батюшка Никодим выправит тебе новый паспорт и даст денег...
— Этот сможет, — понимающе хмыкнул экс-семинарист.
— ... когда всё сказанное тобой проверит.
Буримов рывком сел на нарах, затем так же резко поднялся и принялся ходить туда-сюда, словно зверь в клетке.
— А сам то чего…
— Не местный я и дороги в Шурсыйт не знаю, — признался Чайкин и мысленно добавил: «пытался…, да и время не терпит».
— А если в деревне его не будет? — все еще сомневался Буримов.
— Должен… Если что, то к сыну его Киприяну обратись или пасечнику Мирону. Они все Никодиму передадут. Первый семинарию закончил и уже до деревни добрался. Дней пять прошло. А второму в городе сейчас делать нечего. Старый мед распродал, а новый месяца через два будет.
— Как то складно все говоришь, — продолжал сомневаться клюквенник.
Вместо ответа Чайкин провёл правой ладонью над левой. Кольцо материализовалось вновь, но теперь оно выглядело не призрачным, а вполне осязаемым, из плотного металла. Он снял его и протянул Буримову.
Тот осторожно принял артефакт, ожидая чего угодно, но только не ощущения прохладной тяжести. Вертя кольцо в пальцах, он вдруг, словно повинуясь внезапному порыву, надел его на средний палец левой руки и прошептал:
— Служу Порядку.
Кольцо мгновенно впиталось в кожу, оставив руку чистой.
Буримов ошарашенно уставился на свою кисть, затем перевёл подозрительный взгляд на Чайкина.
— Теперь согласен?
— А ты как... без него? — Буримов сначала указал на свой палец, а затем кивком головы — на подозрительно притихшего Антохина.
— Слаб он. Да и меня завтра — послезавтра здесь уже не будет.
— Ну, рассказывай свой план…
* * *
Гора Воттоваара — кряж длиной около семи километров — величественно возвышалась над карельской тайгой. Жители двух деревень, что находились в двадцати верстах от неё, считали плато на вершине горы ещё более проклятым местом, чем Шурсыйт, и местные жители были с ними согласны. И хотя от околицы Шурсыйт до горы было всего пара вёрст по хорошей дороге, на склоны Воттоваары поднимались редко.
Даже знахарка Агафья и колдун Мирон редко приходили сюда, строго-настрого запретив своим ученикам Устинье и Василию появляться здесь в одиночку. Что уж говорить об обычных чаровниках и чаровницах, чьи познания в чарах были ещё скромнее? Даже «тайный колдун» или «чернокнижник» должен был иметь вескую причину, чтобы совершить такое паломничество в одиночку.
Да и что делать здесь летом, в разгар сбора трав, грибов и ягод? Лишь плоские камни, покрытые разноцветными мхами, да скрученные спиралью карликовые берёзки. Птицы и звери обходили это место стороной, зато комары, мошка и слепни чувствовали себя здесь как дома.
С приходом зимы всё менялось. Когда снежное одеяло укрывало землю, место становилось относительно многолюдным. Колдуны и шаманы с Северо-Запада Российской империи и Сибири совершали сюда паломничества. Ведь все знали, что почти триста лет назад именно зимой отряд Стражей смог победить злую волшебницу Сютэр, заперев её в Подземном мире. Так гласила одна из легенд, согласно которой зима стала временем людей, а лето — обитателей Подземного мира. Хозяйка постоялого двора была более прагматична: по её мнению, всё дело в дорогах, ведь зимой на санях до деревни добраться было быстрее, чем летом на подводе.
На поляне, которую в деревне прозвали Кладбищем колдунов, хоронили всех, кто водился с нечистью: чародеев, ведьмаков, а вместе с ними — и тех, кому помогали обитатели Подземного мира. Приходили сюда лишь по церковным праздникам, чтобы помянуть родных. Здесь находили последний приют не только знахарки и ведуны, но и простой мельник с кузнецом. Ведь первому пособничали амбарник и мельничные бесы, а второму — кузнечный чёрт. Считалось, что после смерти эти люди могли обернуться оборотнем или беспокойником, а потому им не место было на освящённом деревенском погосте.
В каждом селе, слывшем проклятым, имелось подобное кладбище. А вот в городах таких мест не встречалось. На любом старом некрополе местный смотритель, если сочтёт вас достойным доверия, укажет, где покоятся чернокнижники. А затем немедля донесёт о вашем подозрительном интересе губернскому Стражу. Сами же вы, разглядывая поросшие мхом надгробия, нипочём не отличите могилу того, кто за всю жизнь ни разу не переступил порог храма, от упокоения истового прихожанина, соблюдавшего все посты и проводившего дни в молитвах.
В Шурсыйт захоронения устраивали в сейдах — каменных склепах, сложенных из плоских плит. В конце XIX века никто уже не знал, кто и зачем возвёл на плато горы Воттоваара более тысячи таких «мавзолеев». Тело покоилось в сейде пятьдесят–сто лет. Когда растущий на камнях мох исчезал, это служило знаком: дух покинул останки, и склеп можно было использовать для нового захоронения.
Был здесь и свой смотритель, но он заступал на службу лишь после заката и уходил с первыми лучами солнца. Поэтому сейчас он не видел происходящего у сейда — места упокоения пасечника Мирона.
Из каменного склепа, пятясь, пытался выбраться мертвец в кожаных сапогах до колен, домотканых штанах и в куколе. Стоящий рядом священник Никодим увещевал его вернуться в могилу, но беспокойник лишь злобно рычал в ответ. Когда уговоры не помогли, Никодим попытался силой затолкать его обратно, нанеся несколько ударов ногой. Это лишь сильнее разъярило тварь. Совершив мощный рывок, она окончательно вырвалась из своей каменной темницы на свободу.
— О святые священномученик Киприан и мученица Иустина! Внемлите смиренному молению нашему. Хотя временную жизнь вашу мученически за Христа окончили, но духом от нас не отступили, всегда заповедям Господним следовать нас научая и крест свой терпеливо нести нам помогая... — торопливо шептал Никодим молитву, медленно отступая от пытающегося встать на ноги мертвеца.
Оба они не замечали третьего участника трагедии, который следил за происходящим, спрятавшись среди сейдов. Тёмный балахон — обычная одежда для походов в места, кишащие комарами и гнусом, — делал его незаметным в тени кустов и деревьев.
Равка — так местные называли колдунов, что после смерти обрели тело и разум беспокойника, — злобно оскалился. Даже если у живого колдуна не было половины зубов, то после смерти он мог похвастать тридцатью двумя целыми. Правда, железными и шершавыми.
Никодим сделал ещё шаг назад, споткнулся и, взмахнув руками в попытке устоять на ногах, тем самым спровоцировал атаку. Равка молниеносно бросился вперёд и вцепился железными зубами священнику в лицо.
* * *
Утро в камере № 14 едва не началось с драки. Как и вчера, зачинщиком выступил богохульник. Что с него взять — удача давно от него отвернулась за все его деяния.
Всю ночь на столе тускло чадила керосиновая лампа. Надзиратели экономили керосин, заливая его по самому минимуму, и света от лампы было не больше, чем от светлячка. Эта скаредность и спасла камеру от пожара, когда Буримов спросонья смахнул её на пол.
Как это вышло, никто не заметил. Сначала раздался звон разбитого стекла и ругань Буримова, а когда все повернулись, то увидели, как по доскам стола растекается вонючая лужа.
Виновник происшествия схватил с колен соседа картуз и принялся яростно затирать пятно. Затем он сунул испорченный головной убор обратно владельцу.
— На, держи своё добро! — буркнул он.
Чайкин брезгливо отшатнулся.
— Ты что творишь, ирод? Весь в керосине же!
Ссора вспыхнула мгновенно. Буримов, оскалившись, начал подниматься с нар. Но драку не допустил Старший надзиратель, что проходил по коридору и услышал шум в камере.
— Не просто клюквенник, а еще и колдобистый. На этапе точно кандалы потеряешь, — вынес свой вердикт Старший надзиратель, чем вызвал смех у других обитателей камеры. Не смеялся лишь Чайкин, мрачно смотря на испорченный головной убор. Буримов, не смущаясь, со словами:
— Тебе не нужен, а мне сгодиться, — взял и примерил картуз.
— Смотри не урони, как спички, — хмыкнул Старший надзиратель, вызвав новый взрыв смеха. Теперь и Чайкин улыбнулся. Все вспомнили вчерашний вечер, когда богохульник вызвался зажечь лампу.
Заключенные подобного усердия не жаловали. Буримов забрал у надзирателя, застывшего в дверях — тот боялся сунуться в камеру один, — лампу со спичками и шагнул к столу. По пути он умудрился выронить коробок. Спички веером разлетелись по загаженному, заплеванному камню, перемешавшись с бурыми пятнами ссохшейся крови. Под гогот и матерщину сокамерников Буримов долго ползал по ледяному полу, собирая их.
* * *
Начальник петрозаводского Тюремного замка Собакин сидел за массивным столом, покрытым зеленым сукном. Он неторопливо пил чай из стакана в мельхиоровом подстаканнике.
Перед начальником были разложены листы донесений. На подаренном заезжим купцом «Ундервуде» (тот искал здесь спасения от гнева супруги: кутил с любовницей и дебоширил в лучшем ресторане города) Собакин ловко печатал двумя пальцами. У стены темнел двухметровый несгораемый шкаф.
Старший надзиратель переминался перед столом и то и дело косился на высокие напольные часы.
— Чего ждешь, Порфирий Петрович?
— Когда Буримова от нас отправят на этап. Из 14…
— Опять драка?
— Мутный он какой-то. Вроде клюквенник, но при этом слишком умен и ловок.
Хозяин кабинета утвердительно кивнул.
— А вчера сам вызвался лампу зажечь, но спички рассыпал. Сегодня решил затушить — керосин разлил и стекло разбил...
— Может, осознал, что скоро на этап?
— Не похож он на будущего висельника. И на клиента дурдома. Что то другое...
Собакин поставил стакан на стол и, не отрывая взгляда от Старшего надзирателя, принялся перебирать бумаги. Его пальцы быстро скользили по листам, пока не выхватили нужный документ. Бегло просмотрев его, он наконец поднял глаза на посетителя и, всё ещё не выпуская листка из рук, потребовал:
— Порфирий Петрович, не в службу, а в дружбу. Зайди сегодня вечером в гостиницу «Палермо», что на перекрестке Соборной и Большой набережной...
— Знаю я этот постоялый двор, там только благородные да купцы останавливаются…
— Спроси о Чайкине. Может и правду говорит, — и заметив удивление на лице собеседника, пояснил, — Может из марвихеров. У нас отсидеться решил…
— Они и не на такое способны, — согласился с хозяином кабинета Порфирий Петрович.
— И потребовал телеграфировать в Питер, — продолжил начальник Тюремного замка. — В Десятое тайное делопроизводство Департамента полиции. Это мне Михаил Иванович разъяснил, когда адрес и имя получателя прочел.
— Только этого нам не хватало, — помрачнел собеседник.
— Так что узнай про Чайкина. Если там он остановился, то завтра придется отпустить. Свободен.
* * *
Утром Буримова и двух других обвиняемых доставили в Петрозаводский окружной суд, размещавшийся в здании губернских присутственных мест на Круглой площади. Спутников клюквенника сразу отправили в зал заседаний, а его самого заперли до обеда в тесной камере.
Здесь пахло свежей краской и штукатуркой. Зарешёченное окно, наполовину заложенное кирпичом, почти не пропускало света. Прикрученные к полу деревянные лавки были обиты по краям железом. На стенах почти не было надписей — не то что в камере № 14, где их хватило бы на часы изучения. Буримов пошарил под лавкой, нащупал горсть песка и мелкого мусора и, воровато оглянувшись на дверь, ссыпал добычу в пришитый к косоворотке потайной карман.
После обеда конвой отвёл его в зал заседаний. Первое, что он увидел, — огромный портрет Николая II над судейским столом. Забавно: судьи, единственные в зале, сидели спиной к императору. По правую руку, в «красном углу», висела икона, по левую — стояло зерцало. Между иконой и портретом находилась дверь с надписью, выполненной позолотой: «Комната для свидетелей». Другая дверь, что между зерцалом и портретом, вела в «Комнату для совещаний». Обе двери были сейчас закрыты.
Пространство зала суда было чётко разделено: судейская трибуна возвышалась над остальными, справа располагались стол секретаря и место обвинителя, а слева — скамья подсудимых и место для адвоката. Все эти зоны были отделены от зрительских рядов невысоким, по пояс, забором.
Конвой оставил Буримова на месте и удалился, оставив лишь одного солдата у выхода со скамьи подсудимых. Буримов окинул его цепким взглядом и довольно хмыкнул. Годы ночных бдений в семинарии научили его безошибочно определять предел человеческой выносливости. Этот часовой, прикрыв глаза, уже начал сдавать. Потеряет бдительность через час, а может, и раньше.
Сам Буримов предпочёл провести это время в полной расслабленности. Он демонстративно отвернулся к огромному окну рядом с конторкой секретаря и погрузился в созерцание, едва слушая выступающих. Он едва не упустил нужный момент.
Повернув голову на шорох мантии, он увидел, как судья начал зачитывать приговор. В ту же секунду Буримов снова взглянул на конвоира. Тот всё ещё стоял по стойке «смирно», но его глаза были закрыты.
«Вот шельмец! — мелькнуло в голове. — Спит! Стоя! У нас в семинарии такое никому не удавалось. Хотя ему не нужно креститься и поклоны отбивать. Да и голос у судьи усыпляющий, я сам едва не заснул. Ну, тем для меня лучше».
— …за похищение, со взломом, из церкви предметов священных и принадлежащих церкви денег…, — продолжал монотонно бубнить судья.
Буримов медленно, чтобы не издать ни звука, потянул за козырёк картуза Чайкина.
— Вот бы их найти....
* * *
Буримов отогнал нахлынувшие воспоминания.
— Я помогаю тебе сбежать…, — уверено заявил Чайкин.
— Как? На работы меня не выводят, — Буримов показал взглядом на зарешеченное окошко, — Третий этаж. Нужна веревка. Это если решетку сломаем… Допрашивают здесь. На первом этаже. Завтра меня в суд поведут. Под конвоем… Думаешь самый умный.
— Я для газет истории сочинял о том, что в суде происходит. Часто бывал там. Даже здесь…
Буримов впился взглядом в собеседника.
— А дальше что? Где от полиции спрячусь? Как без паспорта жить буду? Меня же сразу «скрутят», как тебя!
— В деревне Шурсыйт. Туда полиция боится заглядывать.
— И убьёт меня там местный колдун. Как родителей и брата.
— Там с чароплетством строго. Местный батюшка, отец Никодим, — смотрящий. Когда придёшь, передашь ему привет от «Шахматиста». Расскажешь всё о «Рваном ухе» и обо мне. И ещё скажешь, что кто-то из односельчан призвал Марию Мнишек из Подземного мира и убил губернского Стража. Пусть он пришлёт в город надёжного человека и отправит весточку «Шахматисту» со всеми новостями. Меня в гостинице «Палермо» найдёт, — поспешно выпалил Чайкин.
— Бред, — категорично заявил Буримов, глядя на Чайкина с плохо скрываемым презрением.
— А так? — Чайкин поднял руку, и на среднем пальце его левой руки появилось полупрозрачное блестящее кольцо.
Буримов замер, словно загипнотизированный, не в силах оторвать взгляд от этого странного предмета. Тем временем Чайкин с улыбкой водил рукой над нарами, наблюдая за реакцией бывшего семинариста. При этом никто из сокамерников, даже Антохин, ничего не заметил.
Внезапно всё прекратилось. Кольцо погасло и исчезло с пальца. Буримов растерянно перевёл взгляд на лицо Чайкина.
— Это кольцо защиты от колдунов и нечисти, — принялся объяснять тот. — Если я дам его тебе и пообещаю, что батюшка Никодим выправит тебе новый паспорт и даст денег...
— Этот сможет, — понимающе хмыкнул экс-семинарист.
— ... когда всё сказанное тобой проверит.
Буримов рывком сел на нарах, затем так же резко поднялся и принялся ходить туда-сюда, словно зверь в клетке.
— А сам то чего…
— Не местный я и дороги в Шурсыйт не знаю, — признался Чайкин и мысленно добавил: «пытался…, да и время не терпит».
— А если в деревне его не будет? — все еще сомневался Буримов.
— Должен… Если что, то к сыну его Киприяну обратись или пасечнику Мирону. Они все Никодиму передадут. Первый семинарию закончил и уже до деревни добрался. Дней пять прошло. А второму в городе сейчас делать нечего. Старый мед распродал, а новый месяца через два будет.
— Как то складно все говоришь, — продолжал сомневаться клюквенник.
Вместо ответа Чайкин провёл правой ладонью над левой. Кольцо материализовалось вновь, но теперь оно выглядело не призрачным, а вполне осязаемым, из плотного металла. Он снял его и протянул Буримову.
Тот осторожно принял артефакт, ожидая чего угодно, но только не ощущения прохладной тяжести. Вертя кольцо в пальцах, он вдруг, словно повинуясь внезапному порыву, надел его на средний палец левой руки и прошептал:
— Служу Порядку.
Кольцо мгновенно впиталось в кожу, оставив руку чистой.
Буримов ошарашенно уставился на свою кисть, затем перевёл подозрительный взгляд на Чайкина.
— Теперь согласен?
— А ты как... без него? — Буримов сначала указал на свой палец, а затем кивком головы — на подозрительно притихшего Антохина.
— Слаб он. Да и меня завтра — послезавтра здесь уже не будет.
— Ну, рассказывай свой план…
* * *
Гора Воттоваара — кряж длиной около семи километров — величественно возвышалась над карельской тайгой. Жители двух деревень, что находились в двадцати верстах от неё, считали плато на вершине горы ещё более проклятым местом, чем Шурсыйт, и местные жители были с ними согласны. И хотя от околицы Шурсыйт до горы было всего пара вёрст по хорошей дороге, на склоны Воттоваары поднимались редко.
Даже знахарка Агафья и колдун Мирон редко приходили сюда, строго-настрого запретив своим ученикам Устинье и Василию появляться здесь в одиночку. Что уж говорить об обычных чаровниках и чаровницах, чьи познания в чарах были ещё скромнее? Даже «тайный колдун» или «чернокнижник» должен был иметь вескую причину, чтобы совершить такое паломничество в одиночку.
Да и что делать здесь летом, в разгар сбора трав, грибов и ягод? Лишь плоские камни, покрытые разноцветными мхами, да скрученные спиралью карликовые берёзки. Птицы и звери обходили это место стороной, зато комары, мошка и слепни чувствовали себя здесь как дома.
С приходом зимы всё менялось. Когда снежное одеяло укрывало землю, место становилось относительно многолюдным. Колдуны и шаманы с Северо-Запада Российской империи и Сибири совершали сюда паломничества. Ведь все знали, что почти триста лет назад именно зимой отряд Стражей смог победить злую волшебницу Сютэр, заперев её в Подземном мире. Так гласила одна из легенд, согласно которой зима стала временем людей, а лето — обитателей Подземного мира. Хозяйка постоялого двора была более прагматична: по её мнению, всё дело в дорогах, ведь зимой на санях до деревни добраться было быстрее, чем летом на подводе.
На поляне, которую в деревне прозвали Кладбищем колдунов, хоронили всех, кто водился с нечистью: чародеев, ведьмаков, а вместе с ними — и тех, кому помогали обитатели Подземного мира. Приходили сюда лишь по церковным праздникам, чтобы помянуть родных. Здесь находили последний приют не только знахарки и ведуны, но и простой мельник с кузнецом. Ведь первому пособничали амбарник и мельничные бесы, а второму — кузнечный чёрт. Считалось, что после смерти эти люди могли обернуться оборотнем или беспокойником, а потому им не место было на освящённом деревенском погосте.
В каждом селе, слывшем проклятым, имелось подобное кладбище. А вот в городах таких мест не встречалось. На любом старом некрополе местный смотритель, если сочтёт вас достойным доверия, укажет, где покоятся чернокнижники. А затем немедля донесёт о вашем подозрительном интересе губернскому Стражу. Сами же вы, разглядывая поросшие мхом надгробия, нипочём не отличите могилу того, кто за всю жизнь ни разу не переступил порог храма, от упокоения истового прихожанина, соблюдавшего все посты и проводившего дни в молитвах.
В Шурсыйт захоронения устраивали в сейдах — каменных склепах, сложенных из плоских плит. В конце XIX века никто уже не знал, кто и зачем возвёл на плато горы Воттоваара более тысячи таких «мавзолеев». Тело покоилось в сейде пятьдесят–сто лет. Когда растущий на камнях мох исчезал, это служило знаком: дух покинул останки, и склеп можно было использовать для нового захоронения.
Был здесь и свой смотритель, но он заступал на службу лишь после заката и уходил с первыми лучами солнца. Поэтому сейчас он не видел происходящего у сейда — места упокоения пасечника Мирона.
Из каменного склепа, пятясь, пытался выбраться мертвец в кожаных сапогах до колен, домотканых штанах и в куколе. Стоящий рядом священник Никодим увещевал его вернуться в могилу, но беспокойник лишь злобно рычал в ответ. Когда уговоры не помогли, Никодим попытался силой затолкать его обратно, нанеся несколько ударов ногой. Это лишь сильнее разъярило тварь. Совершив мощный рывок, она окончательно вырвалась из своей каменной темницы на свободу.
— О святые священномученик Киприан и мученица Иустина! Внемлите смиренному молению нашему. Хотя временную жизнь вашу мученически за Христа окончили, но духом от нас не отступили, всегда заповедям Господним следовать нас научая и крест свой терпеливо нести нам помогая... — торопливо шептал Никодим молитву, медленно отступая от пытающегося встать на ноги мертвеца.
Оба они не замечали третьего участника трагедии, который следил за происходящим, спрятавшись среди сейдов. Тёмный балахон — обычная одежда для походов в места, кишащие комарами и гнусом, — делал его незаметным в тени кустов и деревьев.
Равка — так местные называли колдунов, что после смерти обрели тело и разум беспокойника, — злобно оскалился. Даже если у живого колдуна не было половины зубов, то после смерти он мог похвастать тридцатью двумя целыми. Правда, железными и шершавыми.
Никодим сделал ещё шаг назад, споткнулся и, взмахнув руками в попытке устоять на ногах, тем самым спровоцировал атаку. Равка молниеносно бросился вперёд и вцепился железными зубами священнику в лицо.
* * *
Утро в камере № 14 едва не началось с драки. Как и вчера, зачинщиком выступил богохульник. Что с него взять — удача давно от него отвернулась за все его деяния.
Всю ночь на столе тускло чадила керосиновая лампа. Надзиратели экономили керосин, заливая его по самому минимуму, и света от лампы было не больше, чем от светлячка. Эта скаредность и спасла камеру от пожара, когда Буримов спросонья смахнул её на пол.
Как это вышло, никто не заметил. Сначала раздался звон разбитого стекла и ругань Буримова, а когда все повернулись, то увидели, как по доскам стола растекается вонючая лужа.
Виновник происшествия схватил с колен соседа картуз и принялся яростно затирать пятно. Затем он сунул испорченный головной убор обратно владельцу.
— На, держи своё добро! — буркнул он.
Чайкин брезгливо отшатнулся.
— Ты что творишь, ирод? Весь в керосине же!
Ссора вспыхнула мгновенно. Буримов, оскалившись, начал подниматься с нар. Но драку не допустил Старший надзиратель, что проходил по коридору и услышал шум в камере.
— Не просто клюквенник, а еще и колдобистый. На этапе точно кандалы потеряешь, — вынес свой вердикт Старший надзиратель, чем вызвал смех у других обитателей камеры. Не смеялся лишь Чайкин, мрачно смотря на испорченный головной убор. Буримов, не смущаясь, со словами:
— Тебе не нужен, а мне сгодиться, — взял и примерил картуз.
— Смотри не урони, как спички, — хмыкнул Старший надзиратель, вызвав новый взрыв смеха. Теперь и Чайкин улыбнулся. Все вспомнили вчерашний вечер, когда богохульник вызвался зажечь лампу.
Заключенные подобного усердия не жаловали. Буримов забрал у надзирателя, застывшего в дверях — тот боялся сунуться в камеру один, — лампу со спичками и шагнул к столу. По пути он умудрился выронить коробок. Спички веером разлетелись по загаженному, заплеванному камню, перемешавшись с бурыми пятнами ссохшейся крови. Под гогот и матерщину сокамерников Буримов долго ползал по ледяному полу, собирая их.
* * *
Начальник петрозаводского Тюремного замка Собакин сидел за массивным столом, покрытым зеленым сукном. Он неторопливо пил чай из стакана в мельхиоровом подстаканнике.
Перед начальником были разложены листы донесений. На подаренном заезжим купцом «Ундервуде» (тот искал здесь спасения от гнева супруги: кутил с любовницей и дебоширил в лучшем ресторане города) Собакин ловко печатал двумя пальцами. У стены темнел двухметровый несгораемый шкаф.
Старший надзиратель переминался перед столом и то и дело косился на высокие напольные часы.
— Чего ждешь, Порфирий Петрович?
— Когда Буримова от нас отправят на этап. Из 14…
— Опять драка?
— Мутный он какой-то. Вроде клюквенник, но при этом слишком умен и ловок.
Хозяин кабинета утвердительно кивнул.
— А вчера сам вызвался лампу зажечь, но спички рассыпал. Сегодня решил затушить — керосин разлил и стекло разбил...
— Может, осознал, что скоро на этап?
— Не похож он на будущего висельника. И на клиента дурдома. Что то другое...
Собакин поставил стакан на стол и, не отрывая взгляда от Старшего надзирателя, принялся перебирать бумаги. Его пальцы быстро скользили по листам, пока не выхватили нужный документ. Бегло просмотрев его, он наконец поднял глаза на посетителя и, всё ещё не выпуская листка из рук, потребовал:
— Порфирий Петрович, не в службу, а в дружбу. Зайди сегодня вечером в гостиницу «Палермо», что на перекрестке Соборной и Большой набережной...
— Знаю я этот постоялый двор, там только благородные да купцы останавливаются…
— Спроси о Чайкине. Может и правду говорит, — и заметив удивление на лице собеседника, пояснил, — Может из марвихеров. У нас отсидеться решил…
— Они и не на такое способны, — согласился с хозяином кабинета Порфирий Петрович.
— И потребовал телеграфировать в Питер, — продолжил начальник Тюремного замка. — В Десятое тайное делопроизводство Департамента полиции. Это мне Михаил Иванович разъяснил, когда адрес и имя получателя прочел.
— Только этого нам не хватало, — помрачнел собеседник.
— Так что узнай про Чайкина. Если там он остановился, то завтра придется отпустить. Свободен.
* * *
Утром Буримова и двух других обвиняемых доставили в Петрозаводский окружной суд, размещавшийся в здании губернских присутственных мест на Круглой площади. Спутников клюквенника сразу отправили в зал заседаний, а его самого заперли до обеда в тесной камере.
Здесь пахло свежей краской и штукатуркой. Зарешёченное окно, наполовину заложенное кирпичом, почти не пропускало света. Прикрученные к полу деревянные лавки были обиты по краям железом. На стенах почти не было надписей — не то что в камере № 14, где их хватило бы на часы изучения. Буримов пошарил под лавкой, нащупал горсть песка и мелкого мусора и, воровато оглянувшись на дверь, ссыпал добычу в пришитый к косоворотке потайной карман.
После обеда конвой отвёл его в зал заседаний. Первое, что он увидел, — огромный портрет Николая II над судейским столом. Забавно: судьи, единственные в зале, сидели спиной к императору. По правую руку, в «красном углу», висела икона, по левую — стояло зерцало. Между иконой и портретом находилась дверь с надписью, выполненной позолотой: «Комната для свидетелей». Другая дверь, что между зерцалом и портретом, вела в «Комнату для совещаний». Обе двери были сейчас закрыты.
Пространство зала суда было чётко разделено: судейская трибуна возвышалась над остальными, справа располагались стол секретаря и место обвинителя, а слева — скамья подсудимых и место для адвоката. Все эти зоны были отделены от зрительских рядов невысоким, по пояс, забором.
Конвой оставил Буримова на месте и удалился, оставив лишь одного солдата у выхода со скамьи подсудимых. Буримов окинул его цепким взглядом и довольно хмыкнул. Годы ночных бдений в семинарии научили его безошибочно определять предел человеческой выносливости. Этот часовой, прикрыв глаза, уже начал сдавать. Потеряет бдительность через час, а может, и раньше.
Сам Буримов предпочёл провести это время в полной расслабленности. Он демонстративно отвернулся к огромному окну рядом с конторкой секретаря и погрузился в созерцание, едва слушая выступающих. Он едва не упустил нужный момент.
Повернув голову на шорох мантии, он увидел, как судья начал зачитывать приговор. В ту же секунду Буримов снова взглянул на конвоира. Тот всё ещё стоял по стойке «смирно», но его глаза были закрыты.
«Вот шельмец! — мелькнуло в голове. — Спит! Стоя! У нас в семинарии такое никому не удавалось. Хотя ему не нужно креститься и поклоны отбивать. Да и голос у судьи усыпляющий, я сам едва не заснул. Ну, тем для меня лучше».
— …за похищение, со взломом, из церкви предметов священных и принадлежащих церкви денег…, — продолжал монотонно бубнить судья.
Буримов медленно, чтобы не издать ни звука, потянул за козырёк картуза Чайкина.
