Арина замерла, затаив дыхание, вся превратившись в слух. Шелест повторился, стал чуть настойчивее, ритмичнее. И тогда, в абсолютной, беспросветной черноте, она увидела свет.
Сначала это была едва заметная точка, голубовато-зелёная, как свет далёкой, умирающей звезды. Она мерцала, пульсировала слабым, неровным ритмом, почти совпадающим с биением её собственного сердца. Потом точка сдвинулась. И Арина, всматриваясь, начала различать очертания вокруг неё. Это было крошечное существо, размером с её ладонь. Оно висело вверх ногами на потолочной балке, сложив перепончатые крылышки домиком. Тельце было покрыто тёмным, бархатистым мехом, отливающим синевой, а на его спинке, вдоль хребта и по самым краям тончайших, почти невидимых перепонок, горели те самые точки-огоньки, мягко пульсируя, как крошечные, живые фонарики.
Летучая мышь. Да. Но не такая, каких она видела в зоопарке или на картинках — угловатых, кожистых, немного пугающих. Эта казалась сделанной из самого вещества ночи и звёздной пыли, игрушечной и в то же время невероятно настоящей. Её уши были большими, заострёнными, как у эльфа из детской книжки.
Существо шевельнулось, лениво расправило одно крыло, потом другое. В этот момент внутреннее свечение усилилось, озарив небольшой, но чёткий круг под ним: грубые, неструганые балки, серебристый завиток паутины, её собственное бледное, застывшее в немом изумлении лицо, поднятое вверх. Свет был неярким, призрачным, но в полной, густой темноте он казался настоящим маяком, спасательным кругом, брошенным прямо к её ногам.
Малышка отцепилась от балки одним плавным движением и бесшумно, словно падающее перо, планировала вниз. Она сделала медленный, грациозный круг по комнате, оставляя за собой призрачный светящийся шлейф, похожий на след падающей звезды, и мягко, точно пушинка, приземлилась на спинку опрокинутого кресла у камина. Это было единственное, кроме стола и стульев, настоящее предмет мебели, оставшееся от Агаты. Кресло было старым, добротным, с потёртой тёмно-зелёной бархатной обивкой и тяжёлыми, резными деревянными подлокотниками в виде спящих сов.
Летучая мышь устроилась поудобнее на резной голове совы, укрыла себя крыльями, как плащом или одеялом, и уставилась на Арину двумя крошечными, совершенно чёрными, но не пустыми, а глубокими, как колодцы, бусинками-глазками. Её свечение из неровного стало ровным, спокойным, успокаивающим, как размеренное дыхание спящего ребёнка.
Паника, ещё секунду назад сжимавшая горло ледяной рукой, начала отступать. Не сразу, не волной, а медленно, как уходит вода в песок, оставляя после себя влажный, но твёрдый берег. Этот свет... Он был не от лампы, не от огня, не от чего-то внешнего и неживого. Он был живой, тёплый, исходящий изнутри существа, и он разгонял тьму не как солнце, ослепляющее и всесильное, а как одно-единственное доброе слово, произнесённое в гробовой тишине. Оно не освещало всю комнату, но делало тьму вокруг не враждебной, а просто фоном.
— Привет, — прошептала Арина, и её собственный голос прозвучал хрипло, непривычно громко и грубо в этой хрупкой, светящейся тишине.
Существо наклонило голову набок, словно прислушиваясь. Потом оно издало тихий звук — не писк, не щелчок, а скорее нежное потрескивание, как будто тлеют сухие веточки, или как искорки, отскакивающие от горящего полена в костре. И в этот самый момент, не через уши, а как-то иначе, прямо в сознании Арины, всплыло не слово, не образ, а чистое, простое, неопровержимое чувство: Любопытство. Оно пришло напрямую, как вспышка интуиции, как знание, которое всегда было внутри, но только сейчас проявилось. Существо не просто смотрело. Оно изучало её. Без страха, без агрессии. С интересом.
— Ты... откуда? — снова спросила Арина, делая осторожный, медленный шаг вперёд, к креслу.
В ответ в голове, в том же самом странном, внутреннем пространстве, возникло ощущение Здесь. Ясное, как аксиома. Здесь — это дом. Я здесь живу. Ты новая.
Она медленно, чтобы не спугнуть, опустилась на колени на холодный пол перед креслом, чтобы быть на одном уровне с крошечным созданием. Свет от него падал на её руки, лежавшие на коленях, делая кожу бледной, почти фарфоровой, подсвечивая каждую прожилку.
— Меня зовут Арина, — сказала она, уже не шепотом, а нормальным голосом, и он вновь показался ей грубым вторжением.
Знаю, — промелькнуло следующее чувство, чёткое и быстрое. И тут же добавилось что-то более сложное, многослойное: Покой. Тишина. Не бойся. Шум уйдёт.
Она глубоко вздохнула и, почти не думая, движимая внезапным порывом доверия, протянула руку, раскрытую ладонью вверх. Медленно, плавно. Летучая мышь не отпрянула. Она вытянула свою остроконечную мордочку, усеянную едва заметными светящимися усиками, и легонько, совсем призрачно, коснулась кончиком холодного носа её указательного пальца. Прикосновение было прохладным, сухим и невероятно мягким. И снова — всплеск, теперь уже знакомый: Признание. Свой. Можно.
Слёзы, внезапные и горячие, брызнули ей в глаза. Она не плакала от страха или горя. Это были слёзы облегчения, такого глубокого, что оно отозвалось болью в груди. Её не съели призраки. Её не выгнал дом. К ней пришёл... гость. Маленький, светящийся, немой, но настоящий.
— Тебе... тебе есть имя? — спросила она, смахивая слезу тыльной стороной ладони. — Или как я тебя называть?
Существо, казалось, задумалось. Оно село прямо, сложило крылышки. Потом в её сознании, как на экране, всплыл яркий, чёткий образ: маленькая, ослепительно-яркая искра, высекаемая из кремня, отскакивающая в темноту, оставляя за собой короткий, золотистый след. И этот образ сопровождался чувством быстроты, яркости, зарождения.
— Искорка? — угадала Арина, и уголки её гудящих от напряжения губ дрогнули в попытке улыбки. — Ты — Искорка?
Тварь издала довольное, многосложное потрескивание и замигала своим внутренним светом чуть быстрее, ярче, устроив маленькое световое представление. Да. Да-да-да. Чувство было радостным, почти ликующим.
В этот момент та тончайшая, хрупкая нить, что только начала тянуться между ними, кажется, закрепилась, окрепла. Паника ушла полностью, оставив после себя странную, глубокую, почти сладкую усталость и чувство... не одиночества. Присутствия. У неё был собеседник. Маленький, немой, светящийся, но свой. Фамильяр. Слово пришло из книг, но здесь оно обрело плоть, тепло и тихий свет.
Арина вздохнула, выдохнула долгим, согревающим облаком, в котором наконец не было дрожи. Она поднялась, поставила на место стул, а затем, с тихим скрипом, подняла и тяжёлое кресло. Оно приняло её вес с громким, но уже не пугающим, а каким-то деловым скрипом. Искорка перебралась с подлокотника прямо на её плечо, устроившись в идеальном, как будто специально созданном для неё углублении между шеей и ключицей. Её свет был мягким, едва ощутимым теплом сквозь толстый слой шерсти свитера, но это тепло шло прямиком в кожу, в кровь, успокаивая.
Теперь, когда страх отступил, дав место изумлению и усталости, на первый план вышли другие, более приземлённые чувства. Холод всё ещё висел в воздухе, но теперь он был просто холодом, а не воплощением враждебности. Голод напоминал о себе тихим, настойчивым сосанием под ложечкой. И странное, глубокое успокоение, похожее на то, что испытываешь после долгого, трудного пути, когда наконец добираешься до дома. Она сидела в старом, потёртом кресле, в полной темноте, нарушаемой только мягким, живым светом на своём плече, и смотрела в ту сторону, где должно было быть окно, во тьму, которая больше не казалась бездной.
И тут её руки, лежащие на резных, отполированных временем подлокотниках, ощутили не просто холод и текстуру старого дерева. Под её пальцами, в самой глубине материала, заструилось что-то иное. Не температура, не твёрдость. Впечатление. Словно само дерево, эта сосна или лиственница, срубленная сто лет назад, хранила в своей памяти, в своих годов кольцах, отпечаток множества прикосновений, сотен вечеров, проведённых здесь. Арина закрыла глаза, инстинктивно пытаясь «увидеть» то, что чувствовала кожа, отключив мешающий рациональный ум.
И перед её внутренним взором, медленно, как проявляющаяся фотография, возник образ.
Не чёткий, не кинематографичный. Скорее, как акварельный этюд, нанесённый на мокрую бумагу — цвета расплывались, детали таяли на периферии, оставляя только суть. Женщина сидит в этом самом кресле. Она не старая и не молодая, её лицо размыто, как лица на старых семейных фотографиях, но чувствуется спокойная, сосредоточенная, интеллигентная энергия. Она читает книгу, толстый фолиант в потёртом кожаном переплёте. Пальцы её левой руки покоятся точно на том самом месте на подлокотнике, где сейчас лежат пальцы Арины. В комнате тихо, горит не свеча, а керосиновая лампа, отбрасывающая тёплый, маслянистый круг света на страницы. В окне — то самое бирюзовое, ритмичное мерцание маяка, такой же постоянный, как сейчас. Рядом, на табурете, стоит чашка с дымящимся чаем. Это Агата. Тётя Агата. Не призрак, не видение, не голос. Память. Отпечаток момента, крошечного кусочка жизни, впитавшийся в дерево, в ткань обивки, в сам воздух этого угла, как запах сохраняется в старой книге.
Арина не испугалась. Наоборот, её охватила острая, щемящая, почти болезненная нежность. Это был не укор, не напоминание о её несостоятельности, не тень прошлого. Это был подарок. Знак. Шёпот из глубины времени: Я была здесь. Я жила. Читала, думала, пила чай. И это место помнит. И теперь оно помнит тебя.
Образ растаял, как последние клочья тумана на утреннем солнце, оставив после себя чувство глубокого, печального тепла и невероятной близости. Она никогда не знала эту женщину по-настоящему. Но сейчас, в этой темноте, через прикосновение к дереву, которое помнило тепло её руки, они на секунду встретились.
Арина открыла глаза. В них стояли слёзы, но сейчас они были тихими, светлыми. Искорка на её плече мягко светилась, будто одобряя, будто видя то же самое. И Арина поняла — возможно, она и видела. Чувствовала.
Дом вокруг больше не скрипел угрожающе. Звуки никуда не делись, но они преобразились. Тот скрежет на чердаке теперь звучал как дом, постанывающий и поворачивающийся в своём сне. Вой в трубе стал просто песней ветра, колыбельной для спящих стен. Щелчки пола — беззлобным потрескиванием суставов. А ледник за окном... его глубокий вздох теперь звучал не как стон, а как отдалённый, мощный, размеренный храп спящего великана, который не опасен, пока спишь рядом с ним тихо и с уважением.
Она поняла. Это был ритуал. Не книжный, не прописанный. Ритуал принятия. Не ею дома. Домом — её. Он проверял её, как проверяют нового жильца в стае. Страхом, одиночеством, абсолютной тьмой, голосами своих старых ран (скрипами) и своих древних соседей (льдом). И когда она не сбежала, не закричала, не пыталась сжечь его дотла феном отчаяния, а нашла в себе последние крохи тишины, чтобы увидеть свет Искорки и прикоснуться к памяти кресла... он принял её. Вздохнул полной, пыльной грудью и позволил ей остаться. Не как хозяйке ещё. Как гостю. Но желанному.
Арина осторожно, с нежностью, провела ладонью по гладкому дереву подлокотника, где ещё секунду назад лежала рука её тёти.
— Спасибо, — прошептала она. Непонятно кому: дому, креслу, тёте Агате, Искорке, ночи, которая перестала быть врагом. Всем сразу.
Искорка в ответ прижалась тёплым, пушистым комочком к её шее, и её свечение на мгновение вспыхнуло чуть ярче, окрасив потолок над ними мягким, лунно-голубым сиянием, в котором заплясали тени, теперь уже дружелюбные.
Холод ещё оставался, голод напоминал о себе, а впереди были долгие, тёмные часы до рассвета. Но Арина Светлова, выгоревший иллюстратор, сидела в кресле своей незнакомой тёти, с маленьким светящимся фамильяром на плече, и чувствовала, как внутри, в самой глубине ледникового периода её души, что-то негромко, но явственно, с окончательностью щёлкнуло. Не растаяло — на это потребуется время, труд, множество узоров. Просто сдвинулось с мёртвой точки, дав дорогу чему-то новому, хрупкому и тёплому, как свет Искорки. Надежде. Не на мгновенное счастье, а на возможность. Возможность остаться. Возможность научиться. Возможность принадлежать.
Она закрыла глаза, уже не в страхе, а в глубокой, заслуженной усталости, положив голову на высокую, твёрдую спинку кресла. Свет Искорки мерцал в её полузакрытых веках, как далёкая, но верная звезда, по которой можно сверять путь. И последнее, что она почувствовала перед тем, как провалиться в беспробудный, исцеляющий, глубокий, как северное море, сон, был лёгкий, едва уловимый, тёплый выдох — не её, не Искорки. Он прошедший через всю комнату, от стены к стене, смывая последние следы напряжения. Как будто сам дом, наконец, расслабил свои старые мышцы, устроился поудобнее и заснул вместе с ней, накрыв их обеих — женщину и зверька — тёплым, тёмным, прочным одеялом своей тишины.
Утро в Град-Пристани не наступало - оно проявлялось, как фотография в старой тёмной комнате тёти Агаты. Сначала - едва уловимая разница в оттенках черноты за окном: не густая, как смоль, а чуть рыхлая, серая. Потом - смутное сияние где-то за гребнями скал, не свет, а его предчувствие, от которого снег на крышах начинал отдавать холодным, мёртвым блеском свинца. И лишь через несколько долгих часов, которые в городе пролетели бы за чашкой кофе и лихорадочной проверкой почты, появлялся первый настоящий отсвет: тусклый, размытый, похожий на свет сквозь толщу льда. Он не грел, а лишь обозначал границы мира, возвращая скалам их очертания, а воде - тяжёлый, маслянистый отблеск.
Арина проснулась от того, что было тихо. Не абсолютно тихо - Искорка посапывала у неё под подбородком, свернувшись в тёплый, пушистый клубок, а дом поскрипывал вполголоса, будто пересказывал себе сны. Но той всепоглощающей, говорящей темноты, того оркестра угроз, что бушевал прошлой ночью, не было. Была просто… зима. Раннее северное утро. И она, Арина Светлова, лежала на узком диване, укрытая всеми свитерами и куртками, которые нашла в чемодане, и чувствовала не панику, а странную, новую ясность.
Ночное видение - образ тёти в кресле - не растаяло, как сон. Оно осталось где-то за грудиной, тёплым, плотным комочком, почти осязаемым. Не памятью даже, а фактом. Да, здесь жила Агата. Да, она читала, пила чай, смотрела на тот же маяк. И да - теперь здесь жила Арина. Дом позволил. Искорка - приняла. Это не делало её своей, не решало проблем с протекающей крышей, замерзающими трубами и пустым холодильником. Но это меняло точку отсчёта. Раньше она была незваным гостем в чужой истории. Теперь… теперь она была новым абзацем в той же самой книге. Со всеми вытекающими обязанностями.
Она осторожно приподнялась, стараясь не потревожить зверька. Искорка издала недовольное потрескивание, похожее на потухающие угольки, развернулась и устроилась у неё на коленях, продолжая сладко спать. Свет её был приглушённым, ровным, как свет ночника. Арина посмотрела на окно. «Глаз» дома был затянут изнутри ледяными паутинками, но сквозь них угадывалось небо - не голубое, а цвета моклого асфальта, низкое и тяжёлое. И маяк. Его свет, вчера такой таинственный и далёкий, теперь казался знакомым.
Сначала это была едва заметная точка, голубовато-зелёная, как свет далёкой, умирающей звезды. Она мерцала, пульсировала слабым, неровным ритмом, почти совпадающим с биением её собственного сердца. Потом точка сдвинулась. И Арина, всматриваясь, начала различать очертания вокруг неё. Это было крошечное существо, размером с её ладонь. Оно висело вверх ногами на потолочной балке, сложив перепончатые крылышки домиком. Тельце было покрыто тёмным, бархатистым мехом, отливающим синевой, а на его спинке, вдоль хребта и по самым краям тончайших, почти невидимых перепонок, горели те самые точки-огоньки, мягко пульсируя, как крошечные, живые фонарики.
Летучая мышь. Да. Но не такая, каких она видела в зоопарке или на картинках — угловатых, кожистых, немного пугающих. Эта казалась сделанной из самого вещества ночи и звёздной пыли, игрушечной и в то же время невероятно настоящей. Её уши были большими, заострёнными, как у эльфа из детской книжки.
Существо шевельнулось, лениво расправило одно крыло, потом другое. В этот момент внутреннее свечение усилилось, озарив небольшой, но чёткий круг под ним: грубые, неструганые балки, серебристый завиток паутины, её собственное бледное, застывшее в немом изумлении лицо, поднятое вверх. Свет был неярким, призрачным, но в полной, густой темноте он казался настоящим маяком, спасательным кругом, брошенным прямо к её ногам.
Малышка отцепилась от балки одним плавным движением и бесшумно, словно падающее перо, планировала вниз. Она сделала медленный, грациозный круг по комнате, оставляя за собой призрачный светящийся шлейф, похожий на след падающей звезды, и мягко, точно пушинка, приземлилась на спинку опрокинутого кресла у камина. Это было единственное, кроме стола и стульев, настоящее предмет мебели, оставшееся от Агаты. Кресло было старым, добротным, с потёртой тёмно-зелёной бархатной обивкой и тяжёлыми, резными деревянными подлокотниками в виде спящих сов.
Летучая мышь устроилась поудобнее на резной голове совы, укрыла себя крыльями, как плащом или одеялом, и уставилась на Арину двумя крошечными, совершенно чёрными, но не пустыми, а глубокими, как колодцы, бусинками-глазками. Её свечение из неровного стало ровным, спокойным, успокаивающим, как размеренное дыхание спящего ребёнка.
Паника, ещё секунду назад сжимавшая горло ледяной рукой, начала отступать. Не сразу, не волной, а медленно, как уходит вода в песок, оставляя после себя влажный, но твёрдый берег. Этот свет... Он был не от лампы, не от огня, не от чего-то внешнего и неживого. Он был живой, тёплый, исходящий изнутри существа, и он разгонял тьму не как солнце, ослепляющее и всесильное, а как одно-единственное доброе слово, произнесённое в гробовой тишине. Оно не освещало всю комнату, но делало тьму вокруг не враждебной, а просто фоном.
— Привет, — прошептала Арина, и её собственный голос прозвучал хрипло, непривычно громко и грубо в этой хрупкой, светящейся тишине.
Существо наклонило голову набок, словно прислушиваясь. Потом оно издало тихий звук — не писк, не щелчок, а скорее нежное потрескивание, как будто тлеют сухие веточки, или как искорки, отскакивающие от горящего полена в костре. И в этот самый момент, не через уши, а как-то иначе, прямо в сознании Арины, всплыло не слово, не образ, а чистое, простое, неопровержимое чувство: Любопытство. Оно пришло напрямую, как вспышка интуиции, как знание, которое всегда было внутри, но только сейчас проявилось. Существо не просто смотрело. Оно изучало её. Без страха, без агрессии. С интересом.
— Ты... откуда? — снова спросила Арина, делая осторожный, медленный шаг вперёд, к креслу.
В ответ в голове, в том же самом странном, внутреннем пространстве, возникло ощущение Здесь. Ясное, как аксиома. Здесь — это дом. Я здесь живу. Ты новая.
Она медленно, чтобы не спугнуть, опустилась на колени на холодный пол перед креслом, чтобы быть на одном уровне с крошечным созданием. Свет от него падал на её руки, лежавшие на коленях, делая кожу бледной, почти фарфоровой, подсвечивая каждую прожилку.
— Меня зовут Арина, — сказала она, уже не шепотом, а нормальным голосом, и он вновь показался ей грубым вторжением.
Знаю, — промелькнуло следующее чувство, чёткое и быстрое. И тут же добавилось что-то более сложное, многослойное: Покой. Тишина. Не бойся. Шум уйдёт.
Она глубоко вздохнула и, почти не думая, движимая внезапным порывом доверия, протянула руку, раскрытую ладонью вверх. Медленно, плавно. Летучая мышь не отпрянула. Она вытянула свою остроконечную мордочку, усеянную едва заметными светящимися усиками, и легонько, совсем призрачно, коснулась кончиком холодного носа её указательного пальца. Прикосновение было прохладным, сухим и невероятно мягким. И снова — всплеск, теперь уже знакомый: Признание. Свой. Можно.
Слёзы, внезапные и горячие, брызнули ей в глаза. Она не плакала от страха или горя. Это были слёзы облегчения, такого глубокого, что оно отозвалось болью в груди. Её не съели призраки. Её не выгнал дом. К ней пришёл... гость. Маленький, светящийся, немой, но настоящий.
— Тебе... тебе есть имя? — спросила она, смахивая слезу тыльной стороной ладони. — Или как я тебя называть?
Существо, казалось, задумалось. Оно село прямо, сложило крылышки. Потом в её сознании, как на экране, всплыл яркий, чёткий образ: маленькая, ослепительно-яркая искра, высекаемая из кремня, отскакивающая в темноту, оставляя за собой короткий, золотистый след. И этот образ сопровождался чувством быстроты, яркости, зарождения.
— Искорка? — угадала Арина, и уголки её гудящих от напряжения губ дрогнули в попытке улыбки. — Ты — Искорка?
Тварь издала довольное, многосложное потрескивание и замигала своим внутренним светом чуть быстрее, ярче, устроив маленькое световое представление. Да. Да-да-да. Чувство было радостным, почти ликующим.
В этот момент та тончайшая, хрупкая нить, что только начала тянуться между ними, кажется, закрепилась, окрепла. Паника ушла полностью, оставив после себя странную, глубокую, почти сладкую усталость и чувство... не одиночества. Присутствия. У неё был собеседник. Маленький, немой, светящийся, но свой. Фамильяр. Слово пришло из книг, но здесь оно обрело плоть, тепло и тихий свет.
Арина вздохнула, выдохнула долгим, согревающим облаком, в котором наконец не было дрожи. Она поднялась, поставила на место стул, а затем, с тихим скрипом, подняла и тяжёлое кресло. Оно приняло её вес с громким, но уже не пугающим, а каким-то деловым скрипом. Искорка перебралась с подлокотника прямо на её плечо, устроившись в идеальном, как будто специально созданном для неё углублении между шеей и ключицей. Её свет был мягким, едва ощутимым теплом сквозь толстый слой шерсти свитера, но это тепло шло прямиком в кожу, в кровь, успокаивая.
Теперь, когда страх отступил, дав место изумлению и усталости, на первый план вышли другие, более приземлённые чувства. Холод всё ещё висел в воздухе, но теперь он был просто холодом, а не воплощением враждебности. Голод напоминал о себе тихим, настойчивым сосанием под ложечкой. И странное, глубокое успокоение, похожее на то, что испытываешь после долгого, трудного пути, когда наконец добираешься до дома. Она сидела в старом, потёртом кресле, в полной темноте, нарушаемой только мягким, живым светом на своём плече, и смотрела в ту сторону, где должно было быть окно, во тьму, которая больше не казалась бездной.
И тут её руки, лежащие на резных, отполированных временем подлокотниках, ощутили не просто холод и текстуру старого дерева. Под её пальцами, в самой глубине материала, заструилось что-то иное. Не температура, не твёрдость. Впечатление. Словно само дерево, эта сосна или лиственница, срубленная сто лет назад, хранила в своей памяти, в своих годов кольцах, отпечаток множества прикосновений, сотен вечеров, проведённых здесь. Арина закрыла глаза, инстинктивно пытаясь «увидеть» то, что чувствовала кожа, отключив мешающий рациональный ум.
И перед её внутренним взором, медленно, как проявляющаяся фотография, возник образ.
Не чёткий, не кинематографичный. Скорее, как акварельный этюд, нанесённый на мокрую бумагу — цвета расплывались, детали таяли на периферии, оставляя только суть. Женщина сидит в этом самом кресле. Она не старая и не молодая, её лицо размыто, как лица на старых семейных фотографиях, но чувствуется спокойная, сосредоточенная, интеллигентная энергия. Она читает книгу, толстый фолиант в потёртом кожаном переплёте. Пальцы её левой руки покоятся точно на том самом месте на подлокотнике, где сейчас лежат пальцы Арины. В комнате тихо, горит не свеча, а керосиновая лампа, отбрасывающая тёплый, маслянистый круг света на страницы. В окне — то самое бирюзовое, ритмичное мерцание маяка, такой же постоянный, как сейчас. Рядом, на табурете, стоит чашка с дымящимся чаем. Это Агата. Тётя Агата. Не призрак, не видение, не голос. Память. Отпечаток момента, крошечного кусочка жизни, впитавшийся в дерево, в ткань обивки, в сам воздух этого угла, как запах сохраняется в старой книге.
Арина не испугалась. Наоборот, её охватила острая, щемящая, почти болезненная нежность. Это был не укор, не напоминание о её несостоятельности, не тень прошлого. Это был подарок. Знак. Шёпот из глубины времени: Я была здесь. Я жила. Читала, думала, пила чай. И это место помнит. И теперь оно помнит тебя.
Образ растаял, как последние клочья тумана на утреннем солнце, оставив после себя чувство глубокого, печального тепла и невероятной близости. Она никогда не знала эту женщину по-настоящему. Но сейчас, в этой темноте, через прикосновение к дереву, которое помнило тепло её руки, они на секунду встретились.
Арина открыла глаза. В них стояли слёзы, но сейчас они были тихими, светлыми. Искорка на её плече мягко светилась, будто одобряя, будто видя то же самое. И Арина поняла — возможно, она и видела. Чувствовала.
Дом вокруг больше не скрипел угрожающе. Звуки никуда не делись, но они преобразились. Тот скрежет на чердаке теперь звучал как дом, постанывающий и поворачивающийся в своём сне. Вой в трубе стал просто песней ветра, колыбельной для спящих стен. Щелчки пола — беззлобным потрескиванием суставов. А ледник за окном... его глубокий вздох теперь звучал не как стон, а как отдалённый, мощный, размеренный храп спящего великана, который не опасен, пока спишь рядом с ним тихо и с уважением.
Она поняла. Это был ритуал. Не книжный, не прописанный. Ритуал принятия. Не ею дома. Домом — её. Он проверял её, как проверяют нового жильца в стае. Страхом, одиночеством, абсолютной тьмой, голосами своих старых ран (скрипами) и своих древних соседей (льдом). И когда она не сбежала, не закричала, не пыталась сжечь его дотла феном отчаяния, а нашла в себе последние крохи тишины, чтобы увидеть свет Искорки и прикоснуться к памяти кресла... он принял её. Вздохнул полной, пыльной грудью и позволил ей остаться. Не как хозяйке ещё. Как гостю. Но желанному.
Арина осторожно, с нежностью, провела ладонью по гладкому дереву подлокотника, где ещё секунду назад лежала рука её тёти.
— Спасибо, — прошептала она. Непонятно кому: дому, креслу, тёте Агате, Искорке, ночи, которая перестала быть врагом. Всем сразу.
Искорка в ответ прижалась тёплым, пушистым комочком к её шее, и её свечение на мгновение вспыхнуло чуть ярче, окрасив потолок над ними мягким, лунно-голубым сиянием, в котором заплясали тени, теперь уже дружелюбные.
Холод ещё оставался, голод напоминал о себе, а впереди были долгие, тёмные часы до рассвета. Но Арина Светлова, выгоревший иллюстратор, сидела в кресле своей незнакомой тёти, с маленьким светящимся фамильяром на плече, и чувствовала, как внутри, в самой глубине ледникового периода её души, что-то негромко, но явственно, с окончательностью щёлкнуло. Не растаяло — на это потребуется время, труд, множество узоров. Просто сдвинулось с мёртвой точки, дав дорогу чему-то новому, хрупкому и тёплому, как свет Искорки. Надежде. Не на мгновенное счастье, а на возможность. Возможность остаться. Возможность научиться. Возможность принадлежать.
Она закрыла глаза, уже не в страхе, а в глубокой, заслуженной усталости, положив голову на высокую, твёрдую спинку кресла. Свет Искорки мерцал в её полузакрытых веках, как далёкая, но верная звезда, по которой можно сверять путь. И последнее, что она почувствовала перед тем, как провалиться в беспробудный, исцеляющий, глубокий, как северное море, сон, был лёгкий, едва уловимый, тёплый выдох — не её, не Искорки. Он прошедший через всю комнату, от стены к стене, смывая последние следы напряжения. Как будто сам дом, наконец, расслабил свои старые мышцы, устроился поудобнее и заснул вместе с ней, накрыв их обеих — женщину и зверька — тёплым, тёмным, прочным одеялом своей тишины.
ГЛАВА 3. Уроки Громовара
Утро в Град-Пристани не наступало - оно проявлялось, как фотография в старой тёмной комнате тёти Агаты. Сначала - едва уловимая разница в оттенках черноты за окном: не густая, как смоль, а чуть рыхлая, серая. Потом - смутное сияние где-то за гребнями скал, не свет, а его предчувствие, от которого снег на крышах начинал отдавать холодным, мёртвым блеском свинца. И лишь через несколько долгих часов, которые в городе пролетели бы за чашкой кофе и лихорадочной проверкой почты, появлялся первый настоящий отсвет: тусклый, размытый, похожий на свет сквозь толщу льда. Он не грел, а лишь обозначал границы мира, возвращая скалам их очертания, а воде - тяжёлый, маслянистый отблеск.
Арина проснулась от того, что было тихо. Не абсолютно тихо - Искорка посапывала у неё под подбородком, свернувшись в тёплый, пушистый клубок, а дом поскрипывал вполголоса, будто пересказывал себе сны. Но той всепоглощающей, говорящей темноты, того оркестра угроз, что бушевал прошлой ночью, не было. Была просто… зима. Раннее северное утро. И она, Арина Светлова, лежала на узком диване, укрытая всеми свитерами и куртками, которые нашла в чемодане, и чувствовала не панику, а странную, новую ясность.
Ночное видение - образ тёти в кресле - не растаяло, как сон. Оно осталось где-то за грудиной, тёплым, плотным комочком, почти осязаемым. Не памятью даже, а фактом. Да, здесь жила Агата. Да, она читала, пила чай, смотрела на тот же маяк. И да - теперь здесь жила Арина. Дом позволил. Искорка - приняла. Это не делало её своей, не решало проблем с протекающей крышей, замерзающими трубами и пустым холодильником. Но это меняло точку отсчёта. Раньше она была незваным гостем в чужой истории. Теперь… теперь она была новым абзацем в той же самой книге. Со всеми вытекающими обязанностями.
Она осторожно приподнялась, стараясь не потревожить зверька. Искорка издала недовольное потрескивание, похожее на потухающие угольки, развернулась и устроилась у неё на коленях, продолжая сладко спать. Свет её был приглушённым, ровным, как свет ночника. Арина посмотрела на окно. «Глаз» дома был затянут изнутри ледяными паутинками, но сквозь них угадывалось небо - не голубое, а цвета моклого асфальта, низкое и тяжёлое. И маяк. Его свет, вчера такой таинственный и далёкий, теперь казался знакомым.
