- Людок, а я к тебе! - засияла она, едва я заглушила мотор. - Слышала, ты тут ремонт масштабный затеяла? Мужиков целую бригаду наняла? Откуда таких с золотыми руками привезла?
- Вроде того, - уклончиво ответила я, открывая багажник. - Один специалист. Но… очень дотошный.
- А с инструментом помочь? - не отставала Вера Михайловна, заглядывая в багажник с видом эксперта. - О-о-о, брусок взяла, молодец. А то многие сейчас эти… дюй-что-ли-сты ставят, они и года не стоят. У меня у Сережи, у внука, шуру… шуроп… ну, эта штука, которая вкручивает, есть! Мощная!
- Спасибо, Вера Михайловна, у меня уже есть, - я попыталась выгрузить брус, но соседка не думала отходить. - Свой инструмент. Очень… продвинутый.
- Ой, дорого, наверное, нынче мастера-то берут, - сочувственно вздохнула она и вдруг понизила голос до конспиративного шёпота, придвинувшись так близко, что я почувствовала запах домашней настойки из черноплодки. - А это правда, что у тебя вчера на чердаке… оно светилось? Не просто лампочка, а так… изнутри, будто печка? Говорят, ты там какие-то секретные технологии испытываешь. Из военки, да?
Я мысленно послала проклятие всем любопытным соседям, драконьей «высокотехнологичной» методике прогрева и собственному неумению врать.
- Это… инфракрасная лампа, Вера Михайловна, - выдавила я, повторяя вчерашнюю отмазку. - Для глубокой сушки дерева. Очень передовая, энергоэффективная. Швейцарская.
- А-а-а… швейцарская… - протянула она, но в её глазах, острых, как булавки, читалось жгучее, непотопляемое неверие. - Ну ладно. Швейцарцы они, конечно, мастера. Часики у меня от них, ещё бабушкины, ходят. «А то я думала… - она оглянулась и прошептала ещё тише, — у меня тоже в погребе однажды светилось, после того как банку с малиновым вареньем уронила». Так там потом грибок плесневой на всех банках с огурцами завёлся, светящийся, гадость. Зелёным таким светился. Пришлось всё выкидывать. Скажи своему швейцарскому специалисту - пусть осторожнее с этими ихними лампами. А то мало ли что.
Пообещав передать «швейцарцу» все предостережения, я наконец занесла материалы на чердак. Гоша уже снял часть обшивки и, прищурившись, щупал балки, приговаривая на своём непонятном профессиональном жаргоне: «Гниль фомопсисная, сучковатость повышенная… Ах, какое раздолье для точильщика и короеда! Позор и запустение!»
Работа закипела с новой силой. Я стала его подручным, или, как он меня назвал, «ассистентом-дозатором» - «подай, придержи, отмерь, не дыши на разметку». Он же творил чудеса, которые лишь отчасти можно было списать на сверхъестественное мастерство. Когда нужно было соединить два бруса в самом труднодоступном, тёмном углу, где не повернуться, Гоша не мучился с неудобным углом атаки шуруповёрта. Он аккуратно, будто хирургическим лазером или очень точным паяльником, выдыхал тонкую, сфокусированную струйку раскалённого воздуха. Дерево в месте стыка не горело, а на мгновение обугливалось, спекалось, а затем сплавлялось в единый, монолитный, невероятно прочный узел. Процесс сопровождался лёгким шипением и запахом жжёного миндаля.
- Это не магия, - ворчал он, видя моё округлившиеся глаза. - Это контролируемый пиролиз. Локальный нагрев без открытого пламени до температуры карбонизации. Чистая наука о материалах. Химия, если угодно.
- Наука, от которой пахнет, как от кондитерской фабрики и… немного серой? - уточнила я, принюхиваясь.
- Тебе бы только критиковать атмосферные нюансы производственного процесса, - огрызнулся он, но по довольному, почти мальчишескому блеску в глазах было видно, что он чертовски гордится и своей работой, и своим знанием.
К вечеру самая проблемная часть стропил была укреплена, новая обрешётка легла ровно, как по линейке. Чердак преобразился. Не то чтобы он стал светлым и праздничным - слишком много старого хлама ещё оставалось. Но в нём появился странный, бодрящий порядок. На свежих, золотистых брусьях лежали идеально ровные листы новой обшивки, которые Гоша «приварил» тем же методом пиролиза. Ни единого гвоздя, ни самореза. Чистая, монолитная, тёплая поверхность. Он провёл по ней лапой и удовлетворённо похрюкал: «Так-то. Теперь хоть ураган. Держать будет.»
- Завтра займёмся фронтоном и водостоком, - с удовлетворением сказал Гоша, усаживаясь на ящик и вытирая лапы о специально принесённую для этого тряпку. - А послезавтра… нужно подумать об эстетике. О финальном аккорде.
- Об эстетике? - у меня ёкнуло сердце. Представления дракона о прекрасном, судя по его внешнему виду, могли быть весьма… своеобразными. Я мысленно увидела чердак, украшенный витиеватыми узорами из опалённого дерева или инкрустированный блестящими камушками от разбитой бутылки.
- Ну да. Черепица у тебя старая, керамическая, «бобровый хвост». Часть треснула, часть покрылась лишайником. Можно, конечно, просто заменить новыми плитками, но это скучно, дешево и неинтересно. А можно… оживить.
- Оживить черепицу? - я представила, как плитки начинают пищать и ползать друг по другу.
- Не буквально, не пугайся! - фыркнул он, помахивая хвостом. - Усилить керамическую структуру, вернуть первоначальный цвет, залатать микротрещины… Это тонкая, почти ювелирная работа. Почти алхимия. Будет и красиво, и прочно, и… немножко магично. Для души. Чтобы глаз радовался, когда на крышу смотришь.
В этот момент снизу, из-под люка, донёсся голос, густой, хрипловатый от многолетнего курения:
- Люда! Эй, хозяюшка! Ты дома?
Я выглянула с чердака. Во дворе, под яблоней, стоял бородатый мужчина в клетчатой рубашке, заправленной в прочные рабочие штаны, - Сергей Петрович. Владелец самой ухоженной, почти эталонной дачи в нашем кооперативе, сантехник-виртуоз от бога и страстный любитель обсудить любое дело под кружку собственного яблочного сидра (или чего покрепче).
- Дома, Сергей Петрович! - крикнула я вниз, предчувствуя неладное.
- А я к тебе с делом! - крикнул он в ответ, подходя ближе и снимая кепку, чтобы вытереть лоб. - Вера Михайловна сказывала, ты тут кровельщика отменного нашла. Швейцарского, говорит. У меня, знаешь, беда - банька моя по коньку потекла. Сам уже не дотянусь, спина. Да и глаз, чувствую, не тот. Не спросишь ли твоего мастера - не возьмётся ли глянуть, оценить? Я оплачу, не по-соседски, по-рыночному! Я человек понимающий!
Я замерла. Первый заказ. Извне. Гоша, стоявший за моей спиной в тени чердака, насторожил уши, которые повернулись, как локаторы, в сторону голоса. В его глазах, отражавших последние лучи заката, мелькнул тот самый знакомый профессиональный азарт, что и при виде моего прогнившего водостока, только теперь приправленный любопытством.
- Он… очень занят, график расписан, - попыталась я выкрутиться, не зная, готов ли Гоша к выходу в свет.
- Посмотреть-то можно! - настаивал Сергей Петрович, сложив руки на груди. - Я и другим скажу, если работа качественная будет. А то у нас тут, сама знаешь, у половины посёлка крыши как решето после прошлогодних ураганов. Мастеру работы - непочатый край!
Гоша тихо прошипел мне на ухо, и от его тёплого, пахнущего дымом и деревом дыхания у меня зачесалась шея:
- Спроси, что за кровля. Материал, угол, год постройки. И про фундамент спроси, для полноты картины.
Я переспросила, чувствуя себя переводчиком на переговорах с инопланетянами.
- Да старая, сруб, лет тридцать, наверное, - крикнул снизу Сергей Петрович, явно довольный, что разговор принимает профессиональный оборот. - Четырёхскатная, железом оцинкованным покрыта, да ржавчина её всю съела, как та кислота. По швам течёт. Фундамент - ленточка, крепкий, не гуляет.
Гоша задумчиво потер лапой подбородок, и послышался звук, похожий на скрип наждачной бумаги.
- Железо оцинкованное… Гм. Интересный случай. Окислы, гальванические пары… Можно попробовать антикоррозийное покрытие с эффектом восстановления молекулярной решётки металла. Скажи, завтра вечером, после фронтона, заглянем. Для первичной диагностики.
Я передала согласие. Сергей Петрович, широко улыбнувшись, ушёл, пообещав приготовить для «специалиста» не только сидр, но и домашней колбасы для «подкрепления духа».
- Молекулярная решётка? - спросила я, поворачиваясь к Гоше, когда Сергей Петрович скрылся за калиткой. - Ты серьёзно?
- А что? - он устроился поудобнее на ящике, свернув хвост кольцом. - Если уж браться за дело, то делать на совесть. На века. Ну, или хотя бы на полвека. И потом… - он хитро прищурился, и в этом прищуре было что-то очень человеческое, предприимчивое, - один хороший, живой отзыв в вашем человеческом мире, от уважаемого человека, стоит больше, чем тысяча заклинаний или рекламных листовок. Нам же надо как-то… легализовать мою деятельность. Объяснить соседям. Чтобы не смущать твою Веру Михайловну с её светящимся грибком и швейцарскими часами.
Он был, как всегда, чертовски прав. Слух о талантливом, хоть и странном мастере, который не берёт предоплату и работает с какими-то «нанотехнологиями» (слово-то какое!), разойдётся по посёлку со скоростью сплетни. И тогда вопросы будут уже не про «что это светилось», а про «во сколько обойдётся» и «даёт ли гарантию».
Я не знала, пугает меня эта перспектива или заводит. Но одно было ясно: процесс, запущенный опрокинутым ведром и тридцатью двумя ударами молотка, пошёл. И он набирал обороты. Из разового, аварийного «устранения последствий собственного пробуждения» это превращалось во что-то большее, долгосрочное и совершенно непредсказуемое. Во что именно - пока не было понятно.
А Гоша, тем временем, уже взял обломок кирпича и начал чертить на пыльном полу чердака какие-то схемы, бормоча про «угол наклона ската», «ветровую нагрузку» и «расчёт точки росы для оцинкованной поверхности».
Кажется, у меня появился не просто дракон-кровельщик. У меня появился деловой партнёр с амбициями, техническим складом ума и явной перспективой стать монополистом на рынке магическо-ремонтных услуг в нашем скромном дачном кооперативе.
И, что самое поразительное, ему это начало нравиться. Даже очень.
Баня Сергея Петровича, как и всё у этого педантичного человека, была образцовой - кроме крыши. Сруб из толстых, темных от времени брёвен стоял ровно, конопать белела аккуратными валиками, а резные наличники на крошечных окошках были выкрашены в веселый голубой цвет. Но над этим совершенством нависало позорное, ржавое пятно. Железо кровли было покрыто пузырями бурой и рыжей коррозии, а по стыкам листов сочилась темная, словно ржавая, вода, оставляя на отличных бревенчатых стенах безобразные, расползающиеся потёки.
Гоша, облаченный в свое обычное «рабочее одеяние» - то есть в собственную чешую, - обошёл строение три раза. Медленно, молча, словно ритуальный танцор, исполняющий сложный обряд. Он изредка поскрёбывал когтем по металлу, прислушиваясь к звуку, который напоминал шелест сухих осенних листьев, а потом прикладывал к поверхности ухо - настоящее, большое, заостренное драконье ухо. Сергей Петрович стоял рядом со мной, держа в руках бутылку мутноватого самогона и три стопки из толстого стекла, и смотрел на моего «специалиста» с нарастающим изумлением, смешанным с суеверным трепетом.
- Он… всегда так в работе? - тихо спросил он, не отрывая глаз от Гоши, который в этот момент обнюхивал водосток, словно ищейка. - Без слов? Как тот… снайпер перед выстрелом. Или шаман перед камланием.
- Концентрация, - шепнула я в ответ, чувствуя себя адептом какой-то секты. - Высший пилотаж диагностики. Он считывает информацию со всех уровней: визуальный, акустический, ольфакторный… и, кажется, ещё с какого-то, нам недоступного.
- Ольфак… что? - Сергей Петрович поморщился.
- Нюхает, - упростила я.
Наконец Гоша остановился прямо перед нами, упёр лапы в боки (что придавало ему сходство с очень сердитым и мохнатым чайником) и изрёк, обращаясь не столько к нам, сколько к вселенной в целом:
- Проблема не в железе. Железо - жертва. Проблема в подложке. В обрешётке. Она сделана из сырой сосны тридцать лет назад, местами прогнила, местами просела под тяжестью снега, который вы, к слову, никогда нормально не чистили. Металл, прикрученный к такому основанию, работает не на плоскость, а на изгиб. Появляются микротрещины, усталость материала, в трещины проникает кислород и влага - начинается электрохимическая коррозия. А дальше - классическая цепная деградация: ржавчина разрушает металл, металл коробится, ещё сильнее тянет за собой гнилую обрешётку, протечки усиливаются. Порочный круг, одним словом.
Сергей Петрович замер с открытым ртом. Стопка в его руке дрогнула, и капля самогона упала на землю.
- Я… я, честно, половины не понял, - признался он сдавленным голосом. - Но звучит… солидно. Научно. Не как у наших «мастеров»: «Да там дыра, надо заплату прилепить».
Гоша удовлетворённо кивнул, принимая вид профессора, который только что прочитал студентам блестящую лекцию.
- Буду краток и переведу на общедоступный, - сказал он, смягчив тон. - Меняем сгнившие секции обрешётки на сухие, выравниваем плоскость до идеала, затем наносим на металл защитный, самовосстанавливающийся состав. Гарантия - пятьдесят лет минимум. Или пока новое локальное цунами не снесёт, - добавил он, окидывая взглядом мирный дачный пейзаж с грядками клубники и вишневым деревом.
Работа закипела с такой интенсивностью, что у меня перехватило дух. Я, как верный оруженосец, таскала новые, пахнущие смолой доски, подавала инструменты и старалась не попадаться под горячую… лапу. Гоша творил чудеса, которые с каждым разом становились всё менее шокирующими и всё более ожидаемыми. Прогнившие куски обрешётки он не выпиливал ножовкой, а… выжигал. Аккуратно, бесшовно. Он очерчивал когтем, светящимся тусклым оранжевым светом, идеальный прямоугольник на доске, а затем, когда контур начинал тлеть, снимал его, как повар снимает крышку с запеканки. Получалось идеально ровное отверстие. Свежая древесина вставала на место, и он сплавлял её со старыми балками тем самым «контролируемым пиролизом», от которого воздух вокруг звенел от жары и пахло уже знакомой смесью жжёного миндаля, хвои и горячего металла.
Но самое впечатляющее зрелище было впереди. Когда вся плоскость была выровнена до состояния, которое Гоша с гордостью назвал «идеальная геометрия», он взобрался на самый конёк крыши. Там, на высоте, он встал на задние лапы, широко раскинув передние, как дирижёр перед оркестром, набрал полную грудь воздуха… и начал дышать. Не огнём, а густым, тяжелым, серебристым туманом, который стелился не вниз, а как-то обволакивал, лёг на ржавое железо, оседая на нём мельчайшим, сверкающим инеем. И под этим магическим инеем металл начал меняться на глазах. Это было похоже на ускоренную в миллион раз съёмку роста кристаллов, только наоборот. Ржавчина не счищалась, а будто втягивалась внутрь, рассасывалась. Глубокие рыжие язвы сходили, оставляя после себя чистую, чуть матовую поверхность. Трещины сходились сами собой, как раны под плёнкой волшебного пластыря. А сам цвет кровли из рыже-бурого, больного, становился глубоким, благородным, матово-серым, с едва уловимым перламутровым, голубоватым отливом, как у речной гальки в пасмурный день.
Сергей Петрович молчал. Он просто молчал, задрав голову, и его лицо выражало такую гамму чувств - от ужаса до благоговения, - что его было интересно наблюдать. Бутылка самогона в его руке была полностью забыта.
- Вроде того, - уклончиво ответила я, открывая багажник. - Один специалист. Но… очень дотошный.
- А с инструментом помочь? - не отставала Вера Михайловна, заглядывая в багажник с видом эксперта. - О-о-о, брусок взяла, молодец. А то многие сейчас эти… дюй-что-ли-сты ставят, они и года не стоят. У меня у Сережи, у внука, шуру… шуроп… ну, эта штука, которая вкручивает, есть! Мощная!
- Спасибо, Вера Михайловна, у меня уже есть, - я попыталась выгрузить брус, но соседка не думала отходить. - Свой инструмент. Очень… продвинутый.
- Ой, дорого, наверное, нынче мастера-то берут, - сочувственно вздохнула она и вдруг понизила голос до конспиративного шёпота, придвинувшись так близко, что я почувствовала запах домашней настойки из черноплодки. - А это правда, что у тебя вчера на чердаке… оно светилось? Не просто лампочка, а так… изнутри, будто печка? Говорят, ты там какие-то секретные технологии испытываешь. Из военки, да?
Я мысленно послала проклятие всем любопытным соседям, драконьей «высокотехнологичной» методике прогрева и собственному неумению врать.
- Это… инфракрасная лампа, Вера Михайловна, - выдавила я, повторяя вчерашнюю отмазку. - Для глубокой сушки дерева. Очень передовая, энергоэффективная. Швейцарская.
- А-а-а… швейцарская… - протянула она, но в её глазах, острых, как булавки, читалось жгучее, непотопляемое неверие. - Ну ладно. Швейцарцы они, конечно, мастера. Часики у меня от них, ещё бабушкины, ходят. «А то я думала… - она оглянулась и прошептала ещё тише, — у меня тоже в погребе однажды светилось, после того как банку с малиновым вареньем уронила». Так там потом грибок плесневой на всех банках с огурцами завёлся, светящийся, гадость. Зелёным таким светился. Пришлось всё выкидывать. Скажи своему швейцарскому специалисту - пусть осторожнее с этими ихними лампами. А то мало ли что.
Пообещав передать «швейцарцу» все предостережения, я наконец занесла материалы на чердак. Гоша уже снял часть обшивки и, прищурившись, щупал балки, приговаривая на своём непонятном профессиональном жаргоне: «Гниль фомопсисная, сучковатость повышенная… Ах, какое раздолье для точильщика и короеда! Позор и запустение!»
Работа закипела с новой силой. Я стала его подручным, или, как он меня назвал, «ассистентом-дозатором» - «подай, придержи, отмерь, не дыши на разметку». Он же творил чудеса, которые лишь отчасти можно было списать на сверхъестественное мастерство. Когда нужно было соединить два бруса в самом труднодоступном, тёмном углу, где не повернуться, Гоша не мучился с неудобным углом атаки шуруповёрта. Он аккуратно, будто хирургическим лазером или очень точным паяльником, выдыхал тонкую, сфокусированную струйку раскалённого воздуха. Дерево в месте стыка не горело, а на мгновение обугливалось, спекалось, а затем сплавлялось в единый, монолитный, невероятно прочный узел. Процесс сопровождался лёгким шипением и запахом жжёного миндаля.
- Это не магия, - ворчал он, видя моё округлившиеся глаза. - Это контролируемый пиролиз. Локальный нагрев без открытого пламени до температуры карбонизации. Чистая наука о материалах. Химия, если угодно.
- Наука, от которой пахнет, как от кондитерской фабрики и… немного серой? - уточнила я, принюхиваясь.
- Тебе бы только критиковать атмосферные нюансы производственного процесса, - огрызнулся он, но по довольному, почти мальчишескому блеску в глазах было видно, что он чертовски гордится и своей работой, и своим знанием.
К вечеру самая проблемная часть стропил была укреплена, новая обрешётка легла ровно, как по линейке. Чердак преобразился. Не то чтобы он стал светлым и праздничным - слишком много старого хлама ещё оставалось. Но в нём появился странный, бодрящий порядок. На свежих, золотистых брусьях лежали идеально ровные листы новой обшивки, которые Гоша «приварил» тем же методом пиролиза. Ни единого гвоздя, ни самореза. Чистая, монолитная, тёплая поверхность. Он провёл по ней лапой и удовлетворённо похрюкал: «Так-то. Теперь хоть ураган. Держать будет.»
- Завтра займёмся фронтоном и водостоком, - с удовлетворением сказал Гоша, усаживаясь на ящик и вытирая лапы о специально принесённую для этого тряпку. - А послезавтра… нужно подумать об эстетике. О финальном аккорде.
- Об эстетике? - у меня ёкнуло сердце. Представления дракона о прекрасном, судя по его внешнему виду, могли быть весьма… своеобразными. Я мысленно увидела чердак, украшенный витиеватыми узорами из опалённого дерева или инкрустированный блестящими камушками от разбитой бутылки.
- Ну да. Черепица у тебя старая, керамическая, «бобровый хвост». Часть треснула, часть покрылась лишайником. Можно, конечно, просто заменить новыми плитками, но это скучно, дешево и неинтересно. А можно… оживить.
- Оживить черепицу? - я представила, как плитки начинают пищать и ползать друг по другу.
- Не буквально, не пугайся! - фыркнул он, помахивая хвостом. - Усилить керамическую структуру, вернуть первоначальный цвет, залатать микротрещины… Это тонкая, почти ювелирная работа. Почти алхимия. Будет и красиво, и прочно, и… немножко магично. Для души. Чтобы глаз радовался, когда на крышу смотришь.
В этот момент снизу, из-под люка, донёсся голос, густой, хрипловатый от многолетнего курения:
- Люда! Эй, хозяюшка! Ты дома?
Я выглянула с чердака. Во дворе, под яблоней, стоял бородатый мужчина в клетчатой рубашке, заправленной в прочные рабочие штаны, - Сергей Петрович. Владелец самой ухоженной, почти эталонной дачи в нашем кооперативе, сантехник-виртуоз от бога и страстный любитель обсудить любое дело под кружку собственного яблочного сидра (или чего покрепче).
- Дома, Сергей Петрович! - крикнула я вниз, предчувствуя неладное.
- А я к тебе с делом! - крикнул он в ответ, подходя ближе и снимая кепку, чтобы вытереть лоб. - Вера Михайловна сказывала, ты тут кровельщика отменного нашла. Швейцарского, говорит. У меня, знаешь, беда - банька моя по коньку потекла. Сам уже не дотянусь, спина. Да и глаз, чувствую, не тот. Не спросишь ли твоего мастера - не возьмётся ли глянуть, оценить? Я оплачу, не по-соседски, по-рыночному! Я человек понимающий!
Я замерла. Первый заказ. Извне. Гоша, стоявший за моей спиной в тени чердака, насторожил уши, которые повернулись, как локаторы, в сторону голоса. В его глазах, отражавших последние лучи заката, мелькнул тот самый знакомый профессиональный азарт, что и при виде моего прогнившего водостока, только теперь приправленный любопытством.
- Он… очень занят, график расписан, - попыталась я выкрутиться, не зная, готов ли Гоша к выходу в свет.
- Посмотреть-то можно! - настаивал Сергей Петрович, сложив руки на груди. - Я и другим скажу, если работа качественная будет. А то у нас тут, сама знаешь, у половины посёлка крыши как решето после прошлогодних ураганов. Мастеру работы - непочатый край!
Гоша тихо прошипел мне на ухо, и от его тёплого, пахнущего дымом и деревом дыхания у меня зачесалась шея:
- Спроси, что за кровля. Материал, угол, год постройки. И про фундамент спроси, для полноты картины.
Я переспросила, чувствуя себя переводчиком на переговорах с инопланетянами.
- Да старая, сруб, лет тридцать, наверное, - крикнул снизу Сергей Петрович, явно довольный, что разговор принимает профессиональный оборот. - Четырёхскатная, железом оцинкованным покрыта, да ржавчина её всю съела, как та кислота. По швам течёт. Фундамент - ленточка, крепкий, не гуляет.
Гоша задумчиво потер лапой подбородок, и послышался звук, похожий на скрип наждачной бумаги.
- Железо оцинкованное… Гм. Интересный случай. Окислы, гальванические пары… Можно попробовать антикоррозийное покрытие с эффектом восстановления молекулярной решётки металла. Скажи, завтра вечером, после фронтона, заглянем. Для первичной диагностики.
Я передала согласие. Сергей Петрович, широко улыбнувшись, ушёл, пообещав приготовить для «специалиста» не только сидр, но и домашней колбасы для «подкрепления духа».
- Молекулярная решётка? - спросила я, поворачиваясь к Гоше, когда Сергей Петрович скрылся за калиткой. - Ты серьёзно?
- А что? - он устроился поудобнее на ящике, свернув хвост кольцом. - Если уж браться за дело, то делать на совесть. На века. Ну, или хотя бы на полвека. И потом… - он хитро прищурился, и в этом прищуре было что-то очень человеческое, предприимчивое, - один хороший, живой отзыв в вашем человеческом мире, от уважаемого человека, стоит больше, чем тысяча заклинаний или рекламных листовок. Нам же надо как-то… легализовать мою деятельность. Объяснить соседям. Чтобы не смущать твою Веру Михайловну с её светящимся грибком и швейцарскими часами.
Он был, как всегда, чертовски прав. Слух о талантливом, хоть и странном мастере, который не берёт предоплату и работает с какими-то «нанотехнологиями» (слово-то какое!), разойдётся по посёлку со скоростью сплетни. И тогда вопросы будут уже не про «что это светилось», а про «во сколько обойдётся» и «даёт ли гарантию».
Я не знала, пугает меня эта перспектива или заводит. Но одно было ясно: процесс, запущенный опрокинутым ведром и тридцатью двумя ударами молотка, пошёл. И он набирал обороты. Из разового, аварийного «устранения последствий собственного пробуждения» это превращалось во что-то большее, долгосрочное и совершенно непредсказуемое. Во что именно - пока не было понятно.
А Гоша, тем временем, уже взял обломок кирпича и начал чертить на пыльном полу чердака какие-то схемы, бормоча про «угол наклона ската», «ветровую нагрузку» и «расчёт точки росы для оцинкованной поверхности».
Кажется, у меня появился не просто дракон-кровельщик. У меня появился деловой партнёр с амбициями, техническим складом ума и явной перспективой стать монополистом на рынке магическо-ремонтных услуг в нашем скромном дачном кооперативе.
И, что самое поразительное, ему это начало нравиться. Даже очень.
Глава 4. Визит незваных гостей
Баня Сергея Петровича, как и всё у этого педантичного человека, была образцовой - кроме крыши. Сруб из толстых, темных от времени брёвен стоял ровно, конопать белела аккуратными валиками, а резные наличники на крошечных окошках были выкрашены в веселый голубой цвет. Но над этим совершенством нависало позорное, ржавое пятно. Железо кровли было покрыто пузырями бурой и рыжей коррозии, а по стыкам листов сочилась темная, словно ржавая, вода, оставляя на отличных бревенчатых стенах безобразные, расползающиеся потёки.
Гоша, облаченный в свое обычное «рабочее одеяние» - то есть в собственную чешую, - обошёл строение три раза. Медленно, молча, словно ритуальный танцор, исполняющий сложный обряд. Он изредка поскрёбывал когтем по металлу, прислушиваясь к звуку, который напоминал шелест сухих осенних листьев, а потом прикладывал к поверхности ухо - настоящее, большое, заостренное драконье ухо. Сергей Петрович стоял рядом со мной, держа в руках бутылку мутноватого самогона и три стопки из толстого стекла, и смотрел на моего «специалиста» с нарастающим изумлением, смешанным с суеверным трепетом.
- Он… всегда так в работе? - тихо спросил он, не отрывая глаз от Гоши, который в этот момент обнюхивал водосток, словно ищейка. - Без слов? Как тот… снайпер перед выстрелом. Или шаман перед камланием.
- Концентрация, - шепнула я в ответ, чувствуя себя адептом какой-то секты. - Высший пилотаж диагностики. Он считывает информацию со всех уровней: визуальный, акустический, ольфакторный… и, кажется, ещё с какого-то, нам недоступного.
- Ольфак… что? - Сергей Петрович поморщился.
- Нюхает, - упростила я.
Наконец Гоша остановился прямо перед нами, упёр лапы в боки (что придавало ему сходство с очень сердитым и мохнатым чайником) и изрёк, обращаясь не столько к нам, сколько к вселенной в целом:
- Проблема не в железе. Железо - жертва. Проблема в подложке. В обрешётке. Она сделана из сырой сосны тридцать лет назад, местами прогнила, местами просела под тяжестью снега, который вы, к слову, никогда нормально не чистили. Металл, прикрученный к такому основанию, работает не на плоскость, а на изгиб. Появляются микротрещины, усталость материала, в трещины проникает кислород и влага - начинается электрохимическая коррозия. А дальше - классическая цепная деградация: ржавчина разрушает металл, металл коробится, ещё сильнее тянет за собой гнилую обрешётку, протечки усиливаются. Порочный круг, одним словом.
Сергей Петрович замер с открытым ртом. Стопка в его руке дрогнула, и капля самогона упала на землю.
- Я… я, честно, половины не понял, - признался он сдавленным голосом. - Но звучит… солидно. Научно. Не как у наших «мастеров»: «Да там дыра, надо заплату прилепить».
Гоша удовлетворённо кивнул, принимая вид профессора, который только что прочитал студентам блестящую лекцию.
- Буду краток и переведу на общедоступный, - сказал он, смягчив тон. - Меняем сгнившие секции обрешётки на сухие, выравниваем плоскость до идеала, затем наносим на металл защитный, самовосстанавливающийся состав. Гарантия - пятьдесят лет минимум. Или пока новое локальное цунами не снесёт, - добавил он, окидывая взглядом мирный дачный пейзаж с грядками клубники и вишневым деревом.
Работа закипела с такой интенсивностью, что у меня перехватило дух. Я, как верный оруженосец, таскала новые, пахнущие смолой доски, подавала инструменты и старалась не попадаться под горячую… лапу. Гоша творил чудеса, которые с каждым разом становились всё менее шокирующими и всё более ожидаемыми. Прогнившие куски обрешётки он не выпиливал ножовкой, а… выжигал. Аккуратно, бесшовно. Он очерчивал когтем, светящимся тусклым оранжевым светом, идеальный прямоугольник на доске, а затем, когда контур начинал тлеть, снимал его, как повар снимает крышку с запеканки. Получалось идеально ровное отверстие. Свежая древесина вставала на место, и он сплавлял её со старыми балками тем самым «контролируемым пиролизом», от которого воздух вокруг звенел от жары и пахло уже знакомой смесью жжёного миндаля, хвои и горячего металла.
Но самое впечатляющее зрелище было впереди. Когда вся плоскость была выровнена до состояния, которое Гоша с гордостью назвал «идеальная геометрия», он взобрался на самый конёк крыши. Там, на высоте, он встал на задние лапы, широко раскинув передние, как дирижёр перед оркестром, набрал полную грудь воздуха… и начал дышать. Не огнём, а густым, тяжелым, серебристым туманом, который стелился не вниз, а как-то обволакивал, лёг на ржавое железо, оседая на нём мельчайшим, сверкающим инеем. И под этим магическим инеем металл начал меняться на глазах. Это было похоже на ускоренную в миллион раз съёмку роста кристаллов, только наоборот. Ржавчина не счищалась, а будто втягивалась внутрь, рассасывалась. Глубокие рыжие язвы сходили, оставляя после себя чистую, чуть матовую поверхность. Трещины сходились сами собой, как раны под плёнкой волшебного пластыря. А сам цвет кровли из рыже-бурого, больного, становился глубоким, благородным, матово-серым, с едва уловимым перламутровым, голубоватым отливом, как у речной гальки в пасмурный день.
Сергей Петрович молчал. Он просто молчал, задрав голову, и его лицо выражало такую гамму чувств - от ужаса до благоговения, - что его было интересно наблюдать. Бутылка самогона в его руке была полностью забыта.
