Тяжело переводя дыхание от стремительного бега, Люба присев, что бы хоть немного отдышаться, тоже опасливо выглянула. К ограде, со стороны больницы, выбежало пять-шесть человек с фонарями и факелами. Еще несколько остановился в кустах за оградой и, нагнувшись, подняли чье-то безжизненное тело, остальные заметались вдоль решеток-пик, пока кто-то не догадался влезть на чугунную виньетку. Неожиданный союзник Любы схватил ее за руку, рывком поднял на ноги и потащил за собой, то и дело, дергая ее то за угол, то в лаз в заборе, то в темный узкий проход между домами. Она совсем потерялась и уже ничего не соображала, просто бездумно следуя за ним по темным закоулкам притихшего Саппоро.
Люба еще никого не видела и ничего не слышала, а растрепанный парень уже угадывал появление бегущих им навстречу мятежных горожан или деловито вышагивающего патруля. Только это были не солдаты Ямадо, а одетые в традиционные одежды самураи с мечами у пояса, выбритыми лбами и макушками. Где же Ямадо, когда в городе творится такое? Как ей теперь быть? Как спастись? Надо найти полковника? Только он знает, что делать, его солдаты защитят ее. Люба дернула парня за широкий рукав, и когда он хмуро обернулся, прошептала:
- Ямадо?
Он отрицательно покачал головой и вновь отвернулся, прислушиваясь к темноте, прежде чем выйти из укрытия на улицу. Значит ему тоже ничего не известно о Ямадо? Судя по разбитой дороге с заросшими быльем обочинами и темными приземистыми хибарами, да отсутствию фонарей, они вышли к трущобам на городской окраине, и теперь двигались в непроглядной темноте и тишине, нарушаемой ленивым лаем собак из-за покосившихся, а то и завалившихся хлипких оград.
Уверенно вел ее молодой японец, видевший в темноте не хуже кошки, и Люба полностью доверилась ему, потому что деваться было некуда. Нарушая тишину окраины, промчался всадник, заставив парня и Любу шарахнуться в тень невысокого забора, прижавшись к его необструганным доскам. Они видели, как всадник остановился возле добротных ворот дома впереди и, спешившись, заколотил в них.
Ворота открылись тотчас, послышались возбужденные голоса и дружный хохот. Всадник ввел коня через порог, и ворота со скрипом закрылись, стукнул легший в пазы брус. Все стихло. Парень шевельнулся, отделился от забора и бесшумно покрался вдоль него, но… в обратную сторону, туда, откуда они только что пришли. Бредя за ним, Люба догадалась, что он, верно, услышал что-то такое, что заставило его поменять свои намерения.
Неожиданно, они вышли к бугристому берегу реки, сырому, заросшему осокой с кучей роящейся над водой назойливой мошки. Вдыхая влажный воздух, пахшей тиной и дрожа от холода, Люба, осмотревшись, увидела, что они недалеко от моста, видимо к нему и вел ее парень. Но теперь, даже ей стало ясно, почему он повернул обратно. Мост был ярко освещен множеством факелов в руках самураев, перекрывших его. А это значит, что ее ищут и здесь. Ищут пропавший образец сыворотки, но сейчас это меньше всего беспокоило Любу.
На мосту высились странные нелепые фонари, не освещавшие ничего. Просто, что-то темное свисало на веревках со столбов. Пытаясь разглядеть, что же это такое, она сделала по направлению к мосту несколько шагов. Ее ботики увязли в глине и чавкали, когда она выдергивала их из плотной вязкой грязи. Сбежавший с ней парень, сидевший у самой воды и что-то там рассматривая, недовольно обернулся на нее, посмотрел на мост и выпрямился, держа соломенные сандалии в руках. А Люба потрясенно остановилась.
На мосту высились не «фонари», то были виселицы. На них висело пять человек и в одном из повешенных, по разодранному мундиру, можно было признать полковника Ямадо. Видимо, он пытался призвать помощь, когда понял, что в городе творятся не просто беспорядки, а он охвачен мятежом. Люба глубоко, порывисто вздохнула, справляясь с очередным тяжелым потрясением. Она осталась одна, без какой либо надежды на спасение. И тут парень потянул ее к тому месту, где намеревался перейти реку.
Идя по воде, что доходила им по щиколотку, а потом до колен, они по броду перебрались на другой берег. В промокших насквозь, хлюпающих ботиках, в намокшем, липнущим к ногам тяжелым подолом юбки, она бездумно брела за своим провожатым. А куда и зачем, было уже все равно.
Все кончено. Ей не уйти, не спастись. Ее поймают. Когда? Это вопрос времени. Неожиданно, соучастник ее побега остановился и обернулся к ней. Она все поняла, этот сомнительный тип, больше похожий на бродягу, завел ее сюда, чтобы убить. Он думал, что с нее можно поживиться. Он убьет ее, ограбит, а тело сбросит в реку. Она стояла перед ним пошатываясь, растерзанная, упавшая духом, в мокрой по колено юбке, перепачканная, растрепанная, глядя на него безумными глазами.
- Доку (куда)? - сказал он.
Она не поняла. Он взял ее за грудки и как следует встряхнул, оторвав от блузки несколько пуговиц, ощутив на миг, на ее груди какой-то плоский металлический предмет похожий на амулет.
- Доку? – снова спросил он и, встретив бессмысленный взгляд гендзин, снова встряхнул ее.
Ему нужно было побыстрее получить ответ.
- Доку? – махнул он рукой в разные стороны. – Киото? Осака? Токио?
- А-а, - прошептала она, едва шевеля губами: - Реппо… французы…
- Фурансу… - медленно проговорил парень, кивнул, выпустил ворот ее блузки, что сгреб в кулаке и, отвернувшись, пошел вперед.
Люба отвела от него взгляд, посмотрела в чужое звездное небо и упала без чувств.
Пришла она в себя в какой-то странной комнате с раздвижными стенами, затянутыми плотной бумагой. Одна сторона стены была раздвинута, впуская в комнату утренний свет, пение птиц и свежий воздух, отчего создавалось впечатление, что лежит она на открытой веранде. Но, не смотря на прохладный воздух напоенный запахом хвои, под одеялом ей было тепло. Не торопясь вылезать из-под него, Люба огляделась.
В комнате странно пусто, только в стенной нише со свитком с небрежно нарисованными по нему черной тушью иероглифами, стоял в низкой вазе небольшой букет подвядших хризантем, да в углу лежали аккуратно сложенные одеяла. В проеме раздвинутой стены появился ее спаситель. Повозившись у порога с обувью, он взошел на веранду, ступая в одних носках и, подойдя к Любе, севшей в постели, опустился рядом, скрестив ноги.
Внимательно посмотрев на нее, протянул руку к ее лбу.
- Все хорошо, - пробормотала девушка, уклоняясь от его прикосновений.
- Ок-кэ (хорошо, ладно) – кивнул он и спросил: - Реппо?
Она кивнула, понимая, что он хочет от нее подтверждения, сказанного ею у реки. Прижав руку к своей груди, он сказал:
- Орэ (я). Реппо…
Он не то чтобы спрашивал, а ставил в известность, что поведет ее в Реппо. Все бы хорошо, но она помнила наказ Валерия Ивановича не верить ни одному японцу, а уж такому сомнительному бродяге и подавно. Продаст ведь ее при первой же возможности.
С другой стороны, она помнила и слова Артема, что у самураев верность слову в чести, и что нарушившие его даже вспарывали себе животы, считая себя обесчещенными, и тем восстанавливали свою репутацию. Но ведь то самураи, военная аристократия, а этот что? Он даже не воин, не самурай, у него и меча то нет, хотя, видно, что воображает, будто стал самураем, не расставаясь с палкой за поясом. Даже если он что-то там и пообещал Ямаде, то волен это слово не держать. Да и как вообще этот парень сможет кого-то уберечь своей-то палочкой? Ему бы дай бог себя защитить. Хотя убегать он, конечно, горазд.
С другой стороны, есть ли у нее другой выход, как не положиться на сию сомнительную личность? Что может она здесь в чужом недобром краю, далеко от дома, без друзей и знакомых? Она даже не имеет представления где этот Реппо и как до него добраться? У нее нет ни документов, ни денег. И опять же, на нее возложена непосильная, невыполнимая задач – уберечь и донести по назначению вакцину, передав в надежные руки для спасения людей. Как малы ее возможности и велика цель…
Она взглянула на сидящего перед ней парня. Прохвост прохвостом, но смотрит прямо, глаз не отводит.
Знать бы только, что движет им: корысть ли, страх ли, чувство долга? Пообещать ему большое вознаграждение? Ее вранье стоит того, чтобы спасти людей, и она соврет. Еще ей нужно выжить и как-то защитить самого этого паренька, чтобы довел ее до Реппо, а там мсье Делажье поможет выбраться из опасной ситуации и покинуть Японию. Во всяком случае, этот парень быстрее поймет, что происходит. В конце концов, как только она почувствует себя увереннее, то сможет сбежать от него, если поймет, что он темнит. Только нужно смотреть, учиться и запоминать. Это непременно.
Она, снова с сомнением взглянула на своего невольного спутника. Итак, выжить и уберечь вакцину…
Сдвинув решетчатую перегородку, в комнату заглянула, сидящая по ту сторону порога женщина средних лет. Поклонившись, поднялась с колен и внесла поднос черного дерева, уставленного чайником и мисочками. Переступив порог, снова грациозно опустилась на колени, поставила поднос на пол, задвинула перегородку, взяла поднос, как-то ухитрившись подняться с ним на ноги, и посеменила к гостям. Люба с изумлением и даже испугом смотрела на все эти телодвижения.
Сама хозяйка была живописна в черном кимоно с алыми маками и таким же алым широким поясом вокруг груди. Опустившись на колени рядом с гостями, она поставила перед ними поднос и поклонилась, сложив ладони перед собой на полу и коснувшись их лбом. Ушла она, так же как и пришла, то есть, каждый раз становясь на колени перед дверью, прежде чем открыть и закрыть ее. И Люба, на которую хозяйка даже не подняла глаз, уже утомилась смотреть на эту процедуру открывания и закрывания двери.
Наконец, глянула на парня. Он ждал. В глубоких небольших мисочках остывал налитый хозяйкой чай. Если здесь каждому движению, которое в России даже и не замечают, придают такое значение, ей точно не выжить.
Эта хозяйка нагнала не нее еще большего страха и Люба кивнула. Парень расслабился, взял с подноса чашку, подал ей двумя руками.
- Ному (пей), - сказал он.
Этой маленькой мисочки чая хватило на три глотка. Но чай был ароматным, хоть и бесцветным и пах цветами. Когда она поставила мисочку на поднос, парень показал на себя, сказав:
- Ватакуси Кирэру(Я Кирэру).
Люба внимательно смотрела на него и, сложив ладони, по-японски поприветствовала его неуверенным поклоном:
- Ватакуси-сан.
Презрительно фыркнув, он покачал головой.
- Орэ (я), - приложил он ладонь к своей груди, - Кирэру, - потом показал на нее: - Омаэ (Ты)?
Она сосредоточилась. «Омаэ» явно вопрос о ней самой. «Кирэру» он произнес два раза. «Орэ» означает «я», так как показал он на себя. Значит, это было: « Я Кирэро» и вопрос к ней. Все же Люба неуверенно уточнила:
- Кирэру-сан?
Кивком он подбодрил ее, тогда она, подумав немного, сказала, показав на себя:
- Орэ?
Он кивнул и спросил:
- Омаэ.
«Орэ» стало быть «я», а «омаэ» - «ты», - поняла Люба.
Кирэру с любопытством наблюдал за ней. Снова повторив церемонию входа, появилась хозяйка с какой-то лакированной коробкой в руках. Молча поставив ее перед гостьей, она подхватила поднос с пустыми мисочками и чайником, и Люба приготовилась смотреть дальше на церемонию ее выходя из комнаты, но Кирэру отвлек, позвав:
- Гендзин.
- Что? – машинально отозвалась Люба, завороженная плавными и неторопливыми движениями хозяйки.
- Омаэ, - показал он на нее. – Омаэ Гендизин, - и твердо повторил: - Гендзин.
- Ладно, - согласилась Люба. – Гендзин, так Гендзин. Хоть горшком назови… - и, шевеля губами, повторила шепотом свое новое имя, запоминая, хотя не раз слышала его в Саппоро от местных.
- Фуку (Одежда), – сказал он, пододвигая к ней коробку, что оставила хозяйка.
Открыв ее, девушка обнаружила в ней аккуратно сложенный голубой халат с белыми яблоневыми цветами и белым поясом.
- Косодэ (кимоно), – сказал Кирэру, показывая на халат, и провел рукой вверх-вниз, словно подводя итог: - Фуку.
- Должно быть, имеется ввиду одежда, - пробормотала Люба, разглядев под кимоно, еще один белый халат, более легкий.
Кирэру встал и ушел, причем вышел без всяких там затей, без падений на колени перед дверьми и поклонов. Задвинув за собой перегородку, он огородил Гендзин он внешнего мира, чтобы она могла спокойно переодеться.
С сожалением скинула с себя Люба то, что осталось от ее юбки и блузки, и занялась халатами.
Рассудив, что одноцветный белый является как бы исподней одеждой, она накинула сначала его, потом запахнулась в голубой. Тут все просто, но вот с поясом…Он был широким и нужно было обернуть его вокруг себя так, чтобы на спине получился аккуратно сложенный расправленный узел. Как это делается, Люба понятия не имела. Тогда она просто завязала узел спереди, расправила, как могла и перекрутила на спину.
Без корсета, пусть и облегченного, Люба чувствовала себя неловко и неудобно. Теперь она поняла, что пояс в основном перетягивал и поддерживал грудь японок, если она у них имелась. А вот если и пояс не поможет? Надо было эту напасть как-то приладить так, чтобы не сползала с ее груди. Прежде чем одеть странные белые носки, она минуту рассматривала их, держа двумя пальцами на отлете. Все здесь не как у людей. Носок не был сплошным, а имел отдельный большой палец. Ну что ж, одела она и это сооружение. Потом расчесавшись деревянным гребнем, переплела косу и уложила ее вокруг головы.
Прежде чем уйти, Люба аккуратно сложила свою старую, жесткую от грязи и песка, порванную одежду на полу, не решаясь уложить ее в нарядный короб. Пусть хозяйка распорядиться этим тряпьем по своему усмотрению. Подойдя к двери, осторожно, чтобы не порвать бумаги на рамах, отодвинула ее в сторону.
Выйдя на террасу, подошла к каменной ступеньке со стоящими на ней двумя игрушечными скамеечками. Забавно, но у этих скамеечек еще и ремешки имелись с той стороны, что смотрели вперед. Люба потерла щеку, украдкой взглянув на хозяйку, которая стояла на таких вот скамеечках. Оттого и палец большой на носках отдельно, что бы держался между ними ремешок от скамеечек.
Да они верно шутят? Быть такого не могло, чтобы это было обувью! Разве в этом можно ходить? Люба расстроилась, разглядывая предназначенные ей деревяшки и собираясь с духом.
Кирэро разговаривал с поминутно кивающей хозяйкой, но увидев Гендзин, оба прервали разговор. Люба осторожно сунула ногу под ремешки и немного постояла, потом поставила на скамеечку другую ногу и опять постояла, прислушиваясь к своим ощущениям, а они были необычными, все сейчас казалось шатким. Сходила со ступенек осторожно, с растопыренными локтями, прижимая ладони к поясу, боясь, что он сползет. Неуклюже вышагивая и балансируя, она подошла к Кирэро и приветливой хозяйке, не скрывавшей своего любопытства и неловко поклонилась. Кирэро передал ей конусообразную бамбуковую шляпу.
Новая морока.
Если Люба по простоте душевной думала, что переплетя косу и уложив ее вокруг головы, решила тем проблему, то жестоко ошиблась, потому что тростниковая шляпа никак не ложилась на косу. Люба сняла шляпу и озадаченно оглядела ее, а Киреро и сердобольная хозяйка с любопытством наблюдали за ней. Вздохнув Люба, размотала косу и уложила ее тяжелым узлом на затылке, после чего легкая шляпа удобно прикрыла голову. Киреро поклонился хозяйке и пошел вперед. Люба обернулась. Женщина смотрела вслед и поклонилась ей, как будто желала доброго пути. Похоже, Кирэро все же отблагодарил ее.
Люба еще никого не видела и ничего не слышала, а растрепанный парень уже угадывал появление бегущих им навстречу мятежных горожан или деловито вышагивающего патруля. Только это были не солдаты Ямадо, а одетые в традиционные одежды самураи с мечами у пояса, выбритыми лбами и макушками. Где же Ямадо, когда в городе творится такое? Как ей теперь быть? Как спастись? Надо найти полковника? Только он знает, что делать, его солдаты защитят ее. Люба дернула парня за широкий рукав, и когда он хмуро обернулся, прошептала:
- Ямадо?
Он отрицательно покачал головой и вновь отвернулся, прислушиваясь к темноте, прежде чем выйти из укрытия на улицу. Значит ему тоже ничего не известно о Ямадо? Судя по разбитой дороге с заросшими быльем обочинами и темными приземистыми хибарами, да отсутствию фонарей, они вышли к трущобам на городской окраине, и теперь двигались в непроглядной темноте и тишине, нарушаемой ленивым лаем собак из-за покосившихся, а то и завалившихся хлипких оград.
Уверенно вел ее молодой японец, видевший в темноте не хуже кошки, и Люба полностью доверилась ему, потому что деваться было некуда. Нарушая тишину окраины, промчался всадник, заставив парня и Любу шарахнуться в тень невысокого забора, прижавшись к его необструганным доскам. Они видели, как всадник остановился возле добротных ворот дома впереди и, спешившись, заколотил в них.
Ворота открылись тотчас, послышались возбужденные голоса и дружный хохот. Всадник ввел коня через порог, и ворота со скрипом закрылись, стукнул легший в пазы брус. Все стихло. Парень шевельнулся, отделился от забора и бесшумно покрался вдоль него, но… в обратную сторону, туда, откуда они только что пришли. Бредя за ним, Люба догадалась, что он, верно, услышал что-то такое, что заставило его поменять свои намерения.
Неожиданно, они вышли к бугристому берегу реки, сырому, заросшему осокой с кучей роящейся над водой назойливой мошки. Вдыхая влажный воздух, пахшей тиной и дрожа от холода, Люба, осмотревшись, увидела, что они недалеко от моста, видимо к нему и вел ее парень. Но теперь, даже ей стало ясно, почему он повернул обратно. Мост был ярко освещен множеством факелов в руках самураев, перекрывших его. А это значит, что ее ищут и здесь. Ищут пропавший образец сыворотки, но сейчас это меньше всего беспокоило Любу.
На мосту высились странные нелепые фонари, не освещавшие ничего. Просто, что-то темное свисало на веревках со столбов. Пытаясь разглядеть, что же это такое, она сделала по направлению к мосту несколько шагов. Ее ботики увязли в глине и чавкали, когда она выдергивала их из плотной вязкой грязи. Сбежавший с ней парень, сидевший у самой воды и что-то там рассматривая, недовольно обернулся на нее, посмотрел на мост и выпрямился, держа соломенные сандалии в руках. А Люба потрясенно остановилась.
На мосту высились не «фонари», то были виселицы. На них висело пять человек и в одном из повешенных, по разодранному мундиру, можно было признать полковника Ямадо. Видимо, он пытался призвать помощь, когда понял, что в городе творятся не просто беспорядки, а он охвачен мятежом. Люба глубоко, порывисто вздохнула, справляясь с очередным тяжелым потрясением. Она осталась одна, без какой либо надежды на спасение. И тут парень потянул ее к тому месту, где намеревался перейти реку.
Идя по воде, что доходила им по щиколотку, а потом до колен, они по броду перебрались на другой берег. В промокших насквозь, хлюпающих ботиках, в намокшем, липнущим к ногам тяжелым подолом юбки, она бездумно брела за своим провожатым. А куда и зачем, было уже все равно.
Все кончено. Ей не уйти, не спастись. Ее поймают. Когда? Это вопрос времени. Неожиданно, соучастник ее побега остановился и обернулся к ней. Она все поняла, этот сомнительный тип, больше похожий на бродягу, завел ее сюда, чтобы убить. Он думал, что с нее можно поживиться. Он убьет ее, ограбит, а тело сбросит в реку. Она стояла перед ним пошатываясь, растерзанная, упавшая духом, в мокрой по колено юбке, перепачканная, растрепанная, глядя на него безумными глазами.
- Доку (куда)? - сказал он.
Она не поняла. Он взял ее за грудки и как следует встряхнул, оторвав от блузки несколько пуговиц, ощутив на миг, на ее груди какой-то плоский металлический предмет похожий на амулет.
- Доку? – снова спросил он и, встретив бессмысленный взгляд гендзин, снова встряхнул ее.
Ему нужно было побыстрее получить ответ.
- Доку? – махнул он рукой в разные стороны. – Киото? Осака? Токио?
- А-а, - прошептала она, едва шевеля губами: - Реппо… французы…
- Фурансу… - медленно проговорил парень, кивнул, выпустил ворот ее блузки, что сгреб в кулаке и, отвернувшись, пошел вперед.
Люба отвела от него взгляд, посмотрела в чужое звездное небо и упала без чувств.
Пришла она в себя в какой-то странной комнате с раздвижными стенами, затянутыми плотной бумагой. Одна сторона стены была раздвинута, впуская в комнату утренний свет, пение птиц и свежий воздух, отчего создавалось впечатление, что лежит она на открытой веранде. Но, не смотря на прохладный воздух напоенный запахом хвои, под одеялом ей было тепло. Не торопясь вылезать из-под него, Люба огляделась.
В комнате странно пусто, только в стенной нише со свитком с небрежно нарисованными по нему черной тушью иероглифами, стоял в низкой вазе небольшой букет подвядших хризантем, да в углу лежали аккуратно сложенные одеяла. В проеме раздвинутой стены появился ее спаситель. Повозившись у порога с обувью, он взошел на веранду, ступая в одних носках и, подойдя к Любе, севшей в постели, опустился рядом, скрестив ноги.
Внимательно посмотрев на нее, протянул руку к ее лбу.
- Все хорошо, - пробормотала девушка, уклоняясь от его прикосновений.
- Ок-кэ (хорошо, ладно) – кивнул он и спросил: - Реппо?
Она кивнула, понимая, что он хочет от нее подтверждения, сказанного ею у реки. Прижав руку к своей груди, он сказал:
- Орэ (я). Реппо…
Он не то чтобы спрашивал, а ставил в известность, что поведет ее в Реппо. Все бы хорошо, но она помнила наказ Валерия Ивановича не верить ни одному японцу, а уж такому сомнительному бродяге и подавно. Продаст ведь ее при первой же возможности.
С другой стороны, она помнила и слова Артема, что у самураев верность слову в чести, и что нарушившие его даже вспарывали себе животы, считая себя обесчещенными, и тем восстанавливали свою репутацию. Но ведь то самураи, военная аристократия, а этот что? Он даже не воин, не самурай, у него и меча то нет, хотя, видно, что воображает, будто стал самураем, не расставаясь с палкой за поясом. Даже если он что-то там и пообещал Ямаде, то волен это слово не держать. Да и как вообще этот парень сможет кого-то уберечь своей-то палочкой? Ему бы дай бог себя защитить. Хотя убегать он, конечно, горазд.
С другой стороны, есть ли у нее другой выход, как не положиться на сию сомнительную личность? Что может она здесь в чужом недобром краю, далеко от дома, без друзей и знакомых? Она даже не имеет представления где этот Реппо и как до него добраться? У нее нет ни документов, ни денег. И опять же, на нее возложена непосильная, невыполнимая задач – уберечь и донести по назначению вакцину, передав в надежные руки для спасения людей. Как малы ее возможности и велика цель…
Она взглянула на сидящего перед ней парня. Прохвост прохвостом, но смотрит прямо, глаз не отводит.
Знать бы только, что движет им: корысть ли, страх ли, чувство долга? Пообещать ему большое вознаграждение? Ее вранье стоит того, чтобы спасти людей, и она соврет. Еще ей нужно выжить и как-то защитить самого этого паренька, чтобы довел ее до Реппо, а там мсье Делажье поможет выбраться из опасной ситуации и покинуть Японию. Во всяком случае, этот парень быстрее поймет, что происходит. В конце концов, как только она почувствует себя увереннее, то сможет сбежать от него, если поймет, что он темнит. Только нужно смотреть, учиться и запоминать. Это непременно.
Она, снова с сомнением взглянула на своего невольного спутника. Итак, выжить и уберечь вакцину…
Сдвинув решетчатую перегородку, в комнату заглянула, сидящая по ту сторону порога женщина средних лет. Поклонившись, поднялась с колен и внесла поднос черного дерева, уставленного чайником и мисочками. Переступив порог, снова грациозно опустилась на колени, поставила поднос на пол, задвинула перегородку, взяла поднос, как-то ухитрившись подняться с ним на ноги, и посеменила к гостям. Люба с изумлением и даже испугом смотрела на все эти телодвижения.
Сама хозяйка была живописна в черном кимоно с алыми маками и таким же алым широким поясом вокруг груди. Опустившись на колени рядом с гостями, она поставила перед ними поднос и поклонилась, сложив ладони перед собой на полу и коснувшись их лбом. Ушла она, так же как и пришла, то есть, каждый раз становясь на колени перед дверью, прежде чем открыть и закрыть ее. И Люба, на которую хозяйка даже не подняла глаз, уже утомилась смотреть на эту процедуру открывания и закрывания двери.
Наконец, глянула на парня. Он ждал. В глубоких небольших мисочках остывал налитый хозяйкой чай. Если здесь каждому движению, которое в России даже и не замечают, придают такое значение, ей точно не выжить.
Эта хозяйка нагнала не нее еще большего страха и Люба кивнула. Парень расслабился, взял с подноса чашку, подал ей двумя руками.
- Ному (пей), - сказал он.
Этой маленькой мисочки чая хватило на три глотка. Но чай был ароматным, хоть и бесцветным и пах цветами. Когда она поставила мисочку на поднос, парень показал на себя, сказав:
- Ватакуси Кирэру(Я Кирэру).
Люба внимательно смотрела на него и, сложив ладони, по-японски поприветствовала его неуверенным поклоном:
- Ватакуси-сан.
Презрительно фыркнув, он покачал головой.
- Орэ (я), - приложил он ладонь к своей груди, - Кирэру, - потом показал на нее: - Омаэ (Ты)?
Она сосредоточилась. «Омаэ» явно вопрос о ней самой. «Кирэру» он произнес два раза. «Орэ» означает «я», так как показал он на себя. Значит, это было: « Я Кирэро» и вопрос к ней. Все же Люба неуверенно уточнила:
- Кирэру-сан?
Кивком он подбодрил ее, тогда она, подумав немного, сказала, показав на себя:
- Орэ?
Он кивнул и спросил:
- Омаэ.
«Орэ» стало быть «я», а «омаэ» - «ты», - поняла Люба.
Кирэру с любопытством наблюдал за ней. Снова повторив церемонию входа, появилась хозяйка с какой-то лакированной коробкой в руках. Молча поставив ее перед гостьей, она подхватила поднос с пустыми мисочками и чайником, и Люба приготовилась смотреть дальше на церемонию ее выходя из комнаты, но Кирэру отвлек, позвав:
- Гендзин.
- Что? – машинально отозвалась Люба, завороженная плавными и неторопливыми движениями хозяйки.
- Омаэ, - показал он на нее. – Омаэ Гендизин, - и твердо повторил: - Гендзин.
- Ладно, - согласилась Люба. – Гендзин, так Гендзин. Хоть горшком назови… - и, шевеля губами, повторила шепотом свое новое имя, запоминая, хотя не раз слышала его в Саппоро от местных.
- Фуку (Одежда), – сказал он, пододвигая к ней коробку, что оставила хозяйка.
Открыв ее, девушка обнаружила в ней аккуратно сложенный голубой халат с белыми яблоневыми цветами и белым поясом.
- Косодэ (кимоно), – сказал Кирэру, показывая на халат, и провел рукой вверх-вниз, словно подводя итог: - Фуку.
- Должно быть, имеется ввиду одежда, - пробормотала Люба, разглядев под кимоно, еще один белый халат, более легкий.
Кирэру встал и ушел, причем вышел без всяких там затей, без падений на колени перед дверьми и поклонов. Задвинув за собой перегородку, он огородил Гендзин он внешнего мира, чтобы она могла спокойно переодеться.
С сожалением скинула с себя Люба то, что осталось от ее юбки и блузки, и занялась халатами.
Рассудив, что одноцветный белый является как бы исподней одеждой, она накинула сначала его, потом запахнулась в голубой. Тут все просто, но вот с поясом…Он был широким и нужно было обернуть его вокруг себя так, чтобы на спине получился аккуратно сложенный расправленный узел. Как это делается, Люба понятия не имела. Тогда она просто завязала узел спереди, расправила, как могла и перекрутила на спину.
Без корсета, пусть и облегченного, Люба чувствовала себя неловко и неудобно. Теперь она поняла, что пояс в основном перетягивал и поддерживал грудь японок, если она у них имелась. А вот если и пояс не поможет? Надо было эту напасть как-то приладить так, чтобы не сползала с ее груди. Прежде чем одеть странные белые носки, она минуту рассматривала их, держа двумя пальцами на отлете. Все здесь не как у людей. Носок не был сплошным, а имел отдельный большой палец. Ну что ж, одела она и это сооружение. Потом расчесавшись деревянным гребнем, переплела косу и уложила ее вокруг головы.
Прежде чем уйти, Люба аккуратно сложила свою старую, жесткую от грязи и песка, порванную одежду на полу, не решаясь уложить ее в нарядный короб. Пусть хозяйка распорядиться этим тряпьем по своему усмотрению. Подойдя к двери, осторожно, чтобы не порвать бумаги на рамах, отодвинула ее в сторону.
Выйдя на террасу, подошла к каменной ступеньке со стоящими на ней двумя игрушечными скамеечками. Забавно, но у этих скамеечек еще и ремешки имелись с той стороны, что смотрели вперед. Люба потерла щеку, украдкой взглянув на хозяйку, которая стояла на таких вот скамеечках. Оттого и палец большой на носках отдельно, что бы держался между ними ремешок от скамеечек.
Да они верно шутят? Быть такого не могло, чтобы это было обувью! Разве в этом можно ходить? Люба расстроилась, разглядывая предназначенные ей деревяшки и собираясь с духом.
Кирэро разговаривал с поминутно кивающей хозяйкой, но увидев Гендзин, оба прервали разговор. Люба осторожно сунула ногу под ремешки и немного постояла, потом поставила на скамеечку другую ногу и опять постояла, прислушиваясь к своим ощущениям, а они были необычными, все сейчас казалось шатким. Сходила со ступенек осторожно, с растопыренными локтями, прижимая ладони к поясу, боясь, что он сползет. Неуклюже вышагивая и балансируя, она подошла к Кирэро и приветливой хозяйке, не скрывавшей своего любопытства и неловко поклонилась. Кирэро передал ей конусообразную бамбуковую шляпу.
Новая морока.
Если Люба по простоте душевной думала, что переплетя косу и уложив ее вокруг головы, решила тем проблему, то жестоко ошиблась, потому что тростниковая шляпа никак не ложилась на косу. Люба сняла шляпу и озадаченно оглядела ее, а Киреро и сердобольная хозяйка с любопытством наблюдали за ней. Вздохнув Люба, размотала косу и уложила ее тяжелым узлом на затылке, после чего легкая шляпа удобно прикрыла голову. Киреро поклонился хозяйке и пошел вперед. Люба обернулась. Женщина смотрела вслед и поклонилась ей, как будто желала доброго пути. Похоже, Кирэро все же отблагодарил ее.
