– Ничего я не влюблена, – Инна против воли густо покраснела. – Мы с Митей с детства дружим.
– Ага, «дружим», – Рита презрительно фыркнула, – поэтому, когда от тебе звонит, ты в лице меняешься. Ты бы себя видела, когда со своим мажором по телефону разговариваешь: глаза сияют, голос звенит, и потом полдня в себя прийти не можешь.
– Митя не мажор. Мажоры – это избалованные папенькины сынки. А Митя очень порядочный, душевный. С ним интересно – он много знает…
– А если порядочный, – перебила Рита, – чем на него любоваться, давно бы залетела, и он на тебе бы женился. Тем более, что Алинке он, сама говоришь, не нужен.
– Каким образом залетела? Я же объясняю тебе: у нас с ним дружеские отношения. Ни о чём таком даже речь не идёт.
– А надо, чтобы шла. Давно надо было с ним переспать.
Инна молчала: слишком диким казалось, что говорила Рита. Митя, в понимании Инны, был почти небожителем – воплощением мужской красоты, ума и сосредоточением лучших душевных качеств.
– Хотя понимаю, – Рита продолжала развивать тему, – тебе это непросто. Вообще-то с девственностью давно пора было расстаться. Третий десяток уже.
– Двадцать лет – это ещё не третий десяток, – зачем-то начала оправдываться Инна, – да и нет у меня никого, с кем можно было бы.
– Что значит «нет никого»? Мужиков полно. Вон хотя бы Мишкин-Шишкин. Сколько раз с ним ночью дежурила? Могла бы и пасть в объятия.
– Скажешь тоже: Мишкин... Лучше навсегда девушкой остаться, чем отдаться Мишкину.
– Какая же ты, Инка, высоконравственная. Я бы сказала, что лучше даже Мишкину отдаться, чем навсегда оставаться девушкой, – Рита обернулась и осеклась на полуслове: в дверях перевязочной стоял доктор Мишкин.
Мишкин густо покраснел: он явно слышал окончание разговора. Сразу же покраснела и Инна. Рита испуганно затараторила:
– Дмитрий Игоревич, мы сейчас уже заканчиваем. Вот журнал «Учет работы сухожарового шкафа» заполню, и всё закрываем. Или Вам перевязочная будет нужна?
Вернувшись домой, Инна поведала Алине о неловкой ситуации, в которую они с Ритой попали.
– Ты не представляешь, как было стыдно!
– А чего вы вдруг решили обсуждать, стоит ли Мишкину отдаваться? – Алина заинтересовалась рассказом сестры.
Инна замялась: не объяснять же, что разговор начался с обсуждения её отношений с Митей. Но неожиданно Алина сама заговорила о своем поклоннике:
– Инн, выручи, пожалуйста. В пятницу у Митьки день рождения.
– Знаю. Он же нас всех в субботу на пинбол пригласил.
– Это он массово с друзьями и подругами будет днюху отмечать, туда мы с тобой сходим. А в пятницу, день в день, он в кругу семьи справлять будет – с мамой, папой за столом. Так он придумал, чтобы я тоже с ними отмечала. Сходи вместо меня.
– С ума сошла! Он же тебя позвал! – Инна не находила слов, чтобы растолковать сестре безумие её предложения.
– Я не могу, у меня в пятницу репетитор по английскому.
– А перенести занятие нельзя?
– Зачем? Чтобы убить вечер в компании Митькиных родителей. А тебя, кстати, тётя Настя очень нежно любит. Вы бы с ней и курлыкали.
– Алин, если ты не хочешь встречаться с Митей, так прямо ему и скажи. Это будет честно. Хотя, я уверена, ты потом об этом будешь очень жалеть, – Инна наконец высказала то, о чём думала всё последнее время.
– С чего ты взяла, что я не хочу с ним встречаться? Вот в субботу на пинбол с удовольствием отправлюсь. И вообще с Митькой удобно: он всегда отвезёт куда надо и мать с ним вечером в клуб отпускает. Но он любит мне по ушам постоянно ездить или вот – придумал в пятницу мне с его родней весь вечер сидеть. Меня не Митька, а его формат отношений не устраивает.
Инна хотя и была не согласна с Алиной, но не могла не восхититься сестрой: «формат отношений» – как красиво Алина умеет выразить свою мысль. Если бы она умела так оригинально думать, как младшая сестра, и так же образно говорить, то Митя смотрел бы на неё совсем по-иному, чем сейчас!
После того неприятного случая в перевязочной Инна густо краснела, сталкиваясь с Мишкиным в коридоре отделения. Окружающие это замечали, и вскоре все сотрудники, да и больные тоже были уверены, что молоденькая медсестричка Инна влюбилась в доктора Мишкина.
– Чего ты краснеешь, как помидор, – Рита строго посмотрела на подругу. – Тебя уже Шишкин-Мишкин бояться стал.
– Я же не нарочно. Просто вспомню, что мы про него говорили и что он про нас подумал, и кровь к лицу приливает.
– Ох, тяжелый случай с нашей коровой! Мы с Шишкиным давно уже забыли, а ты все чего-то вспоминаешь.
– Ты думаешь, что Мишкин уже про тот разговор забыл?
– Естественно. Это только ты у нас такая не в меру впечатлительная.
В этот момент к сестринскому посту подошёл Мишкин и, стараясь не смотреть на моментально покрасневшую и потупившую голову Инну, обратился к Рите:
– В десятую палату Кремнёву лидокоин надо ввести. Я сейчас назначение запишу.
– Дмитрий Игоревич, – Рита незаметно ткнула Инну в бок и весело посмотрела на врача, – между нами недавно недоразумение произошло. Мы с Инной извиниться хотим. Вы наш разговор слышали и могли неправильно растолковать.
– Я не понимаю, Маргарита, о чём ты говоришь, – оборвал Риту Мишкин. – К Кремнёву в десятую поторопись, пожалуйста.
Отдав распоряжение, Мишкин заспешил в ординаторскую, а Рита подмигнула Инне:
– Что я говорила! Инцидент исчерпан. А ты куда это подхватилась?
– В десятую, Кремнёву обезболивающее ставить.
– Мишкин мне сказал. И вообще, – Рита лукаво улыбнулась, – Кремнёв мой больной.
– В смысле?
– В смысле, неженат, работает в автомастерской, и мы друг другу симпатизируем.
– Ты про рыжего у окна со сломанной ногой?
– Ага.
– И когда вы симпатизировать стали? Он три дня назад к нам поступил.
– А что, надо как ты со своим мажором: десять лет дружить и не разобраться, симпатизируете или нет?
Инна ничего не ответила, но подумала: «Не десять, а двадцать лет они с Митей знают друг друга. А все двадцать лет Митя ей именно симпатизирует. А любит он других».
Весь вечер Инна думала о том, что Алина сейчас на Дне рождения в доме Нестеренко. Сестра всё же снизошла до Митиной просьбы и теперь сидит за столом с его родителями. Интересно, как Митя объяснил её присутствие на семейном празднике: сказал, что Алина его любимая, или даже невеста, или ничего не сказал, все и так всё поняли.
Но вечером Инна узнала, как прошло семейное торжество у Нестеренко.
– Квартира у них обалденная, – восторженно делилась Алина впечатлениями с сестрой, – вся прихожая в зеркалах, полы мраморные…
– Я это знаю, я у них была. Ты расскажи, как прошло?
– Никак. Дядя Витя двух слов не сказал, а тётя Настя, как всегда, рта не закрывала. Когда устала вещать, меня принялась расспрашивать. Что я люблю? Какие у меня планы? Я ресницами захлопала, ответила, что обожаю танцы и ходить по клубам. Мечтаю стать танцовщицей в ночном клубе, а ещё участвую в конкурсах «мокрая майка» и «мисс бикини». Ты бы видела, как у Митьки физиономия вытянулась, залепетал: «Алина шутит. Алина в иняз готовится». А я: «Ни разу не шучу. Сейчас фоты в телефоне найду, где я мисс Мокрая майка. Думаю, я тогда победила, потому что у меня соски больше, чем у других, торчали».
Инна испытала испанский стыд за сестру:
– Зачем ты поставила Митю в дурацкое положение?
– Затем, что он мистер Скука. Мог бы шутку поддержать, что-то для прикола подкинуть, но «рождённый ползать летать не может».
Вечером, засыпая, Инна вела свой бесконечный диалог с мамой:
– Как Алина глупо поступила! Ему теперь надо будет родителям объяснять, что Алина вовсе не вульгарная пустышка.
Смеющаяся девушка с фотографии погладила Инну по руке:
– Доченька, а что ты так расстраиваешься? Ты же страдала из-за этих отношений. Себе боялась признаться, что ревнуешь сестру и сама на её месте хотела бы быть.
– Конечно, хотела бы быть. Но где мне…
– Значит, будешь. Только сама потом не пожалей.
Наступила зима, у Алины начались напряженные занятия на курсах и с репетитором по английскому, полным ходом в школе пошла подготовка к новогодним праздникам, к тому же на занятиях по языку и репетициях завязались новые знакомства, и девушка окончательно прекратила встречаться с Митей. Своими страданиями он вновь часами делился с Инной, а подруга детства сочувственно слушала, успокаивала:
– Всё проходит, и это тоже пройдёт. Ты вспомни: год назад ты только о Кате мог говорить. А весной про неё даже не вспоминал.
– Это совсем другое. Меня тогда не само расставание с Катей, а уязвлённое самолюбие мучило. А без Алины я просто не могу – мне без неё воздуха не хватает.
После таких разговоров, вернувшись домой, Инна корила сестру, убеждала, что вряд ли удастся когда-нибудь ещё встретить такого прекрасного парня, одновременно и доброго, и красивого, и порядочного, и образованного. Инна горячо доказывала, что Митя готов на всё, чтобы вернуть утраченные отношения, но Алина равнодушно слушала сестру: какой смысл что-то объяснять, если Инна не видит, что «добрый и хороший» не значит «единственный и любимый».
– У нас энергетика не совпадает. Митька живёт как будто медведь на велосипеде ездит.
– При чём здесь медведь? – не поняла Инна.
– Медведь крутит педали, потому что дрессировщик велел, а сам радости от езды не получает.
Инна в который раз подумала, что ей никогда так красиво не сказать, да что там «не сказать», даже не подумать, как сестра. Поэтому, Инна вздохнула, и не полюбит её никогда Митя – нет в ней утончённости речей, нет легкости мыслей, как у Алины.
За окнами больницы кружились снежные хлопья. Инна отодвинула учебник, залюбовавшись снегопадом. Дежурство было спокойное, что нечасто бывает в травматологии, и Инна могла сосредоточенно позаниматься. Осенью она собиралась продолжить учёбу, поэтому усиленно взялась за изучение химии и биологии. Слава предлагал дочери обратиться к частным репетиторам, но Инна сначала решила попробовать разобраться самостоятельно, и, вооружившись книгами для сдачи ЕГЭ, всё свободное время посвящала подготовке к предстоящим экзаменам.
– О, клетка как биологическая система, – прочёл заголовок дежурный врач Мишкин, остановившийся рядом со столом медсестры. – Поступать на будущий год собралась?
– Да, попробую.
– Это правильно. Из тебя, Инна, хороший врач получиться. Если что непонятно, – доктор кивнул на учебник, – спрашивай, не стесняйся.
Мишкин хотел ещё что-то сказать, однако промолчал и, резко развернувшись, быстро пошёл в ординаторскую.
Инна смотрела на сутуловатую спину удаляющегося доктора, и вспомнилось Ритино «такого даже воробьи во дворе унизить могут». Разумеется, Мишкин прекрасный специалист, его ценят коллеги, уважают больные, но какая-то неприкаянность во всем его облике вызывала у Инны сочувствие. Вспомнила про его семейную драму – развод, запрет видеться с ребёнком, – и захотелось сделать для Мишкина что-то хорошее. Достала принесённые из дома жареные пирожки с картошкой и понесла их в ординаторскую.
– Вот, Дмитрий Игоревич, Вам как дежурному врачу, – Инна протянула пакет с пирожками и густо покраснела – подумала: вдруг Мишкин вспомнит разговор в перевязочной и решит, что Инна его соблазняет.
– Спасибо! Тогда давай чайку попьем, пока в отделении затишье, – Мишкин сделал вид, что не заметил смущения девушки.
– Нет, спасибо! Вы сами, а я не хочу, я сыта, – залепетала Инна и выскочила в коридор.
Девушка вернулась на сестринский пост и вновь принялась за чтение, но сосредоточится на клеточном строении организмов не получалось. Вокруг неё бурлили чувства – ликовала охваченная страстью Рита (к ней после выписки переехал Кремнёв), страдал от неразделённой любви Митя, мучился разлучённый с сыном Мишкин… Инна третий раз перечитывала фразу «прокариоты (доядерные) – одноклеточные живые организмы без оформленного клеточного ядра», но смысл прочитанного ускользал. Ей уже двадцать лет, а она подобна доядерным клеткам, не развивающимся и не дифференцирующимся в многоклеточную форму.
– Инна, пойдём всё же чай пить, – рядом с сестринским постом возник Мишкин, – чайник вскипел.
– Дмитрий Игоревич, как Вы неслышно подошли, – Инна смутилась. – Спасибо за приглашение, но мне, правда, не хочется. Мне надо сегодня эту главу доучить.
– Ну, извини, что помешал. Занимайся, – тоже смущенно пробормотал Мишкин.
Оставшись одна, Инна задумалась: ведь понятно уже, что учёба сегодня не идёт, так почему она отказалась составить компанию дежурному врачу? Это её непреодолимая робость, стеснение, некоммуникабельность? Надо как-то себя менять… Вот Алина легко бы откликнулась на приглашение, если бы захотела поболтать, или так же легко отказалась, если бы не захотела идти. И всё у сестры получилось бы просто и непринуждённо. Митя как-то сказал, что страдает без Алининой энергетики. Не без Алины, а без её энергетики. А как прокачать эту самую энергетику?
Пока Инна размышляла, как повысить свою внутреннюю энергию, благостное время закончилось – из приемного отделения вызвали дежурного травматолога (скорая привезла пациента с травмой головы), а потом потребовалась и Иннина помощь. И хотя пострадавшего с черепно-мозговой травмой определили не в травматологию, а в интенсивную терапию, но умиротворение в Иннином отделении закончилось. Срочно потребовалась помощь недавно прооперированному больному, другого пациента нужно было немедленно стабилизировать в связи с угрозой внутреннего кровотечения. Далеко за полночь Инна и Мишкин облегчённо вздохнули – они всё сделали правильно и спасли человека, теперь можно немного передохнуть.
– Ступай, поспи. Я через полчаса схожу в палату, посмотрю, как там дела, – устало сказал Мишкин.
Но, несмотря на усталость, спать не хотелось, и уже не думая, насколько это удобно, Инна принесла в ординаторскую свою чашку и включила чайник. Мишкин достал из тумбочки пакет с карамельками, поставил на стол Иннины пирожки. Разговор начался с обсуждения её подготовки к поступлению институт.
– Ты смотри, замуж сейчас не выскочи. А то вся учёба к чертям полетит, – небрежно бросил Мишкин, отхлёбывая чай.
– Не выскочу, мне не за кого выходить.
Мишкин удивленно посмотрел на Инну. И сама того не ожидая, всегда замкнутая, неразговорчивая с малознакомыми, она стала рассказывать о себе, о том, что много лет ей очень нравится один человек, они друзья, но он влюбляется в других, а её в качестве любимой девушки даже не рассматривает.
За окнами кружились белые хлопья снега, превращая чёрную декабрьскую ночь в сказочное царство. Мишкин внимательно слушал, иногда что-то уточняя и кивая в такт её словам. Инну никто так не слушал. Ничего особенного той ночью не произошло – медсестра и врач попили чаю на дежурстве, поговорили о странностях любви. Вернее, говорила Инна и видела, что её слушают не из вежливости, а потому что её слова могут быть кому-то действительно интересны. И вспоминая потом этот ночной разговор, Инна думала: как хорошо, когда можно с кружкой горячего чая сидеть у окна, за которым кружится снег, и как хорошо, что есть человек, который может выслушать и понять.
Инна шла домой из больницы по заснеженным улицам. Каким красивым стал за ночь город! Деревья в снежном уборе, на дорогах вместо грязных луж белое, бархатные покрывало; машины сбавляют скорость, люди замедляют шаги, мир начинает жить особенной зимней жизнью.
– Ага, «дружим», – Рита презрительно фыркнула, – поэтому, когда от тебе звонит, ты в лице меняешься. Ты бы себя видела, когда со своим мажором по телефону разговариваешь: глаза сияют, голос звенит, и потом полдня в себя прийти не можешь.
– Митя не мажор. Мажоры – это избалованные папенькины сынки. А Митя очень порядочный, душевный. С ним интересно – он много знает…
– А если порядочный, – перебила Рита, – чем на него любоваться, давно бы залетела, и он на тебе бы женился. Тем более, что Алинке он, сама говоришь, не нужен.
– Каким образом залетела? Я же объясняю тебе: у нас с ним дружеские отношения. Ни о чём таком даже речь не идёт.
– А надо, чтобы шла. Давно надо было с ним переспать.
Инна молчала: слишком диким казалось, что говорила Рита. Митя, в понимании Инны, был почти небожителем – воплощением мужской красоты, ума и сосредоточением лучших душевных качеств.
– Хотя понимаю, – Рита продолжала развивать тему, – тебе это непросто. Вообще-то с девственностью давно пора было расстаться. Третий десяток уже.
– Двадцать лет – это ещё не третий десяток, – зачем-то начала оправдываться Инна, – да и нет у меня никого, с кем можно было бы.
– Что значит «нет никого»? Мужиков полно. Вон хотя бы Мишкин-Шишкин. Сколько раз с ним ночью дежурила? Могла бы и пасть в объятия.
– Скажешь тоже: Мишкин... Лучше навсегда девушкой остаться, чем отдаться Мишкину.
– Какая же ты, Инка, высоконравственная. Я бы сказала, что лучше даже Мишкину отдаться, чем навсегда оставаться девушкой, – Рита обернулась и осеклась на полуслове: в дверях перевязочной стоял доктор Мишкин.
Мишкин густо покраснел: он явно слышал окончание разговора. Сразу же покраснела и Инна. Рита испуганно затараторила:
– Дмитрий Игоревич, мы сейчас уже заканчиваем. Вот журнал «Учет работы сухожарового шкафа» заполню, и всё закрываем. Или Вам перевязочная будет нужна?
Вернувшись домой, Инна поведала Алине о неловкой ситуации, в которую они с Ритой попали.
– Ты не представляешь, как было стыдно!
– А чего вы вдруг решили обсуждать, стоит ли Мишкину отдаваться? – Алина заинтересовалась рассказом сестры.
Инна замялась: не объяснять же, что разговор начался с обсуждения её отношений с Митей. Но неожиданно Алина сама заговорила о своем поклоннике:
– Инн, выручи, пожалуйста. В пятницу у Митьки день рождения.
– Знаю. Он же нас всех в субботу на пинбол пригласил.
– Это он массово с друзьями и подругами будет днюху отмечать, туда мы с тобой сходим. А в пятницу, день в день, он в кругу семьи справлять будет – с мамой, папой за столом. Так он придумал, чтобы я тоже с ними отмечала. Сходи вместо меня.
– С ума сошла! Он же тебя позвал! – Инна не находила слов, чтобы растолковать сестре безумие её предложения.
– Я не могу, у меня в пятницу репетитор по английскому.
– А перенести занятие нельзя?
– Зачем? Чтобы убить вечер в компании Митькиных родителей. А тебя, кстати, тётя Настя очень нежно любит. Вы бы с ней и курлыкали.
– Алин, если ты не хочешь встречаться с Митей, так прямо ему и скажи. Это будет честно. Хотя, я уверена, ты потом об этом будешь очень жалеть, – Инна наконец высказала то, о чём думала всё последнее время.
– С чего ты взяла, что я не хочу с ним встречаться? Вот в субботу на пинбол с удовольствием отправлюсь. И вообще с Митькой удобно: он всегда отвезёт куда надо и мать с ним вечером в клуб отпускает. Но он любит мне по ушам постоянно ездить или вот – придумал в пятницу мне с его родней весь вечер сидеть. Меня не Митька, а его формат отношений не устраивает.
Инна хотя и была не согласна с Алиной, но не могла не восхититься сестрой: «формат отношений» – как красиво Алина умеет выразить свою мысль. Если бы она умела так оригинально думать, как младшая сестра, и так же образно говорить, то Митя смотрел бы на неё совсем по-иному, чем сейчас!
***
После того неприятного случая в перевязочной Инна густо краснела, сталкиваясь с Мишкиным в коридоре отделения. Окружающие это замечали, и вскоре все сотрудники, да и больные тоже были уверены, что молоденькая медсестричка Инна влюбилась в доктора Мишкина.
– Чего ты краснеешь, как помидор, – Рита строго посмотрела на подругу. – Тебя уже Шишкин-Мишкин бояться стал.
– Я же не нарочно. Просто вспомню, что мы про него говорили и что он про нас подумал, и кровь к лицу приливает.
– Ох, тяжелый случай с нашей коровой! Мы с Шишкиным давно уже забыли, а ты все чего-то вспоминаешь.
– Ты думаешь, что Мишкин уже про тот разговор забыл?
– Естественно. Это только ты у нас такая не в меру впечатлительная.
В этот момент к сестринскому посту подошёл Мишкин и, стараясь не смотреть на моментально покрасневшую и потупившую голову Инну, обратился к Рите:
– В десятую палату Кремнёву лидокоин надо ввести. Я сейчас назначение запишу.
– Дмитрий Игоревич, – Рита незаметно ткнула Инну в бок и весело посмотрела на врача, – между нами недавно недоразумение произошло. Мы с Инной извиниться хотим. Вы наш разговор слышали и могли неправильно растолковать.
– Я не понимаю, Маргарита, о чём ты говоришь, – оборвал Риту Мишкин. – К Кремнёву в десятую поторопись, пожалуйста.
Отдав распоряжение, Мишкин заспешил в ординаторскую, а Рита подмигнула Инне:
– Что я говорила! Инцидент исчерпан. А ты куда это подхватилась?
– В десятую, Кремнёву обезболивающее ставить.
– Мишкин мне сказал. И вообще, – Рита лукаво улыбнулась, – Кремнёв мой больной.
– В смысле?
– В смысле, неженат, работает в автомастерской, и мы друг другу симпатизируем.
– Ты про рыжего у окна со сломанной ногой?
– Ага.
– И когда вы симпатизировать стали? Он три дня назад к нам поступил.
– А что, надо как ты со своим мажором: десять лет дружить и не разобраться, симпатизируете или нет?
Инна ничего не ответила, но подумала: «Не десять, а двадцать лет они с Митей знают друг друга. А все двадцать лет Митя ей именно симпатизирует. А любит он других».
Весь вечер Инна думала о том, что Алина сейчас на Дне рождения в доме Нестеренко. Сестра всё же снизошла до Митиной просьбы и теперь сидит за столом с его родителями. Интересно, как Митя объяснил её присутствие на семейном празднике: сказал, что Алина его любимая, или даже невеста, или ничего не сказал, все и так всё поняли.
Но вечером Инна узнала, как прошло семейное торжество у Нестеренко.
– Квартира у них обалденная, – восторженно делилась Алина впечатлениями с сестрой, – вся прихожая в зеркалах, полы мраморные…
– Я это знаю, я у них была. Ты расскажи, как прошло?
– Никак. Дядя Витя двух слов не сказал, а тётя Настя, как всегда, рта не закрывала. Когда устала вещать, меня принялась расспрашивать. Что я люблю? Какие у меня планы? Я ресницами захлопала, ответила, что обожаю танцы и ходить по клубам. Мечтаю стать танцовщицей в ночном клубе, а ещё участвую в конкурсах «мокрая майка» и «мисс бикини». Ты бы видела, как у Митьки физиономия вытянулась, залепетал: «Алина шутит. Алина в иняз готовится». А я: «Ни разу не шучу. Сейчас фоты в телефоне найду, где я мисс Мокрая майка. Думаю, я тогда победила, потому что у меня соски больше, чем у других, торчали».
Инна испытала испанский стыд за сестру:
– Зачем ты поставила Митю в дурацкое положение?
– Затем, что он мистер Скука. Мог бы шутку поддержать, что-то для прикола подкинуть, но «рождённый ползать летать не может».
Вечером, засыпая, Инна вела свой бесконечный диалог с мамой:
– Как Алина глупо поступила! Ему теперь надо будет родителям объяснять, что Алина вовсе не вульгарная пустышка.
Смеющаяся девушка с фотографии погладила Инну по руке:
– Доченька, а что ты так расстраиваешься? Ты же страдала из-за этих отношений. Себе боялась признаться, что ревнуешь сестру и сама на её месте хотела бы быть.
– Конечно, хотела бы быть. Но где мне…
– Значит, будешь. Только сама потом не пожалей.
ГЛАВА 7
Наступила зима, у Алины начались напряженные занятия на курсах и с репетитором по английскому, полным ходом в школе пошла подготовка к новогодним праздникам, к тому же на занятиях по языку и репетициях завязались новые знакомства, и девушка окончательно прекратила встречаться с Митей. Своими страданиями он вновь часами делился с Инной, а подруга детства сочувственно слушала, успокаивала:
– Всё проходит, и это тоже пройдёт. Ты вспомни: год назад ты только о Кате мог говорить. А весной про неё даже не вспоминал.
– Это совсем другое. Меня тогда не само расставание с Катей, а уязвлённое самолюбие мучило. А без Алины я просто не могу – мне без неё воздуха не хватает.
После таких разговоров, вернувшись домой, Инна корила сестру, убеждала, что вряд ли удастся когда-нибудь ещё встретить такого прекрасного парня, одновременно и доброго, и красивого, и порядочного, и образованного. Инна горячо доказывала, что Митя готов на всё, чтобы вернуть утраченные отношения, но Алина равнодушно слушала сестру: какой смысл что-то объяснять, если Инна не видит, что «добрый и хороший» не значит «единственный и любимый».
– У нас энергетика не совпадает. Митька живёт как будто медведь на велосипеде ездит.
– При чём здесь медведь? – не поняла Инна.
– Медведь крутит педали, потому что дрессировщик велел, а сам радости от езды не получает.
Инна в который раз подумала, что ей никогда так красиво не сказать, да что там «не сказать», даже не подумать, как сестра. Поэтому, Инна вздохнула, и не полюбит её никогда Митя – нет в ней утончённости речей, нет легкости мыслей, как у Алины.
***
За окнами больницы кружились снежные хлопья. Инна отодвинула учебник, залюбовавшись снегопадом. Дежурство было спокойное, что нечасто бывает в травматологии, и Инна могла сосредоточенно позаниматься. Осенью она собиралась продолжить учёбу, поэтому усиленно взялась за изучение химии и биологии. Слава предлагал дочери обратиться к частным репетиторам, но Инна сначала решила попробовать разобраться самостоятельно, и, вооружившись книгами для сдачи ЕГЭ, всё свободное время посвящала подготовке к предстоящим экзаменам.
– О, клетка как биологическая система, – прочёл заголовок дежурный врач Мишкин, остановившийся рядом со столом медсестры. – Поступать на будущий год собралась?
– Да, попробую.
– Это правильно. Из тебя, Инна, хороший врач получиться. Если что непонятно, – доктор кивнул на учебник, – спрашивай, не стесняйся.
Мишкин хотел ещё что-то сказать, однако промолчал и, резко развернувшись, быстро пошёл в ординаторскую.
Инна смотрела на сутуловатую спину удаляющегося доктора, и вспомнилось Ритино «такого даже воробьи во дворе унизить могут». Разумеется, Мишкин прекрасный специалист, его ценят коллеги, уважают больные, но какая-то неприкаянность во всем его облике вызывала у Инны сочувствие. Вспомнила про его семейную драму – развод, запрет видеться с ребёнком, – и захотелось сделать для Мишкина что-то хорошее. Достала принесённые из дома жареные пирожки с картошкой и понесла их в ординаторскую.
– Вот, Дмитрий Игоревич, Вам как дежурному врачу, – Инна протянула пакет с пирожками и густо покраснела – подумала: вдруг Мишкин вспомнит разговор в перевязочной и решит, что Инна его соблазняет.
– Спасибо! Тогда давай чайку попьем, пока в отделении затишье, – Мишкин сделал вид, что не заметил смущения девушки.
– Нет, спасибо! Вы сами, а я не хочу, я сыта, – залепетала Инна и выскочила в коридор.
Девушка вернулась на сестринский пост и вновь принялась за чтение, но сосредоточится на клеточном строении организмов не получалось. Вокруг неё бурлили чувства – ликовала охваченная страстью Рита (к ней после выписки переехал Кремнёв), страдал от неразделённой любви Митя, мучился разлучённый с сыном Мишкин… Инна третий раз перечитывала фразу «прокариоты (доядерные) – одноклеточные живые организмы без оформленного клеточного ядра», но смысл прочитанного ускользал. Ей уже двадцать лет, а она подобна доядерным клеткам, не развивающимся и не дифференцирующимся в многоклеточную форму.
– Инна, пойдём всё же чай пить, – рядом с сестринским постом возник Мишкин, – чайник вскипел.
– Дмитрий Игоревич, как Вы неслышно подошли, – Инна смутилась. – Спасибо за приглашение, но мне, правда, не хочется. Мне надо сегодня эту главу доучить.
– Ну, извини, что помешал. Занимайся, – тоже смущенно пробормотал Мишкин.
Оставшись одна, Инна задумалась: ведь понятно уже, что учёба сегодня не идёт, так почему она отказалась составить компанию дежурному врачу? Это её непреодолимая робость, стеснение, некоммуникабельность? Надо как-то себя менять… Вот Алина легко бы откликнулась на приглашение, если бы захотела поболтать, или так же легко отказалась, если бы не захотела идти. И всё у сестры получилось бы просто и непринуждённо. Митя как-то сказал, что страдает без Алининой энергетики. Не без Алины, а без её энергетики. А как прокачать эту самую энергетику?
Пока Инна размышляла, как повысить свою внутреннюю энергию, благостное время закончилось – из приемного отделения вызвали дежурного травматолога (скорая привезла пациента с травмой головы), а потом потребовалась и Иннина помощь. И хотя пострадавшего с черепно-мозговой травмой определили не в травматологию, а в интенсивную терапию, но умиротворение в Иннином отделении закончилось. Срочно потребовалась помощь недавно прооперированному больному, другого пациента нужно было немедленно стабилизировать в связи с угрозой внутреннего кровотечения. Далеко за полночь Инна и Мишкин облегчённо вздохнули – они всё сделали правильно и спасли человека, теперь можно немного передохнуть.
– Ступай, поспи. Я через полчаса схожу в палату, посмотрю, как там дела, – устало сказал Мишкин.
Но, несмотря на усталость, спать не хотелось, и уже не думая, насколько это удобно, Инна принесла в ординаторскую свою чашку и включила чайник. Мишкин достал из тумбочки пакет с карамельками, поставил на стол Иннины пирожки. Разговор начался с обсуждения её подготовки к поступлению институт.
– Ты смотри, замуж сейчас не выскочи. А то вся учёба к чертям полетит, – небрежно бросил Мишкин, отхлёбывая чай.
– Не выскочу, мне не за кого выходить.
Мишкин удивленно посмотрел на Инну. И сама того не ожидая, всегда замкнутая, неразговорчивая с малознакомыми, она стала рассказывать о себе, о том, что много лет ей очень нравится один человек, они друзья, но он влюбляется в других, а её в качестве любимой девушки даже не рассматривает.
За окнами кружились белые хлопья снега, превращая чёрную декабрьскую ночь в сказочное царство. Мишкин внимательно слушал, иногда что-то уточняя и кивая в такт её словам. Инну никто так не слушал. Ничего особенного той ночью не произошло – медсестра и врач попили чаю на дежурстве, поговорили о странностях любви. Вернее, говорила Инна и видела, что её слушают не из вежливости, а потому что её слова могут быть кому-то действительно интересны. И вспоминая потом этот ночной разговор, Инна думала: как хорошо, когда можно с кружкой горячего чая сидеть у окна, за которым кружится снег, и как хорошо, что есть человек, который может выслушать и понять.
Инна шла домой из больницы по заснеженным улицам. Каким красивым стал за ночь город! Деревья в снежном уборе, на дорогах вместо грязных луж белое, бархатные покрывало; машины сбавляют скорость, люди замедляют шаги, мир начинает жить особенной зимней жизнью.
