— Одно сердце?
Паладин очнулся. Вот и замечательно.
— Одно, — подтверждаю я. — Так что у кого-то из вас есть возможность еще пожить.
Паладин насмешливо фыркает. Рыжик, закончивший с уборкой, тенью скользит к моему креслу, садится и замирает.
— Напрасно не веришь, церковник. Мне действительно нужно всего одно сердце, обращенное к Свету. Не могу сказать, что отпущу второго, но возможны разные варианты.
— И кого из нас ты убьешь?
А это уже книжник. Я все так же лениво пожимаю плечами.
— Сами решайте. Сейчас вас отвяжут и дадут по ножу. Впрочем, нет. Нож получишь ты, — я киваю ученому. — А паладину оставим одну руку привязанной. Это немного уравняет шансы.
— А если мы не будем драться? — с нехорошим блеском в глазах интересуется паладин. — Если попробуем вместо драки прикончить одну нечестивую мразь? Только не говори, что ты об этом не подумал.
Я улыбаюсь ему.
— Он наверняка что-то придумал, Дорин, — подает голос книжник.
Значит, Дорин? Запомню.
— Попробуй, — ласково говорю паладину. — Но учти, что ты сам это выбрал.
— Не сходится, — доносится от стены. — Я тебе не верю, колдун. Ты сказал, что тебе нужно сердце служителя Света. Как может служить Свету тот, кто поднимет руку на своего товарища, брата в Господе?
— А как же мне отделить истинно светлого от того, кто только притворяется? — почти мурлычу я в ответ. — В этом-то и дело… Тот, кто позволит себя убить, лишь бы не убить самому — сохранит в себе Свет. А тот, кто согрешит убийством — обратится к Тьме. Разве не ясно?
— А если мы не станем? — настаивает книжник. — Не оскверним себя в угоду твоим планам?
— Выберу жребием, — скучающим тоном сообщаю я. — А второй сдохнет. Или Рыжику отдам. Но советую хорошенько подумать. Если вам так уж не хочется играть в мою игру — обойдемся и без нее. В конце концов, я могу просто убить обоих, с кем-то да повезет. Поэтому и заказывал двоих, кстати.
Они молчат. И я молчу тоже. Рыжик вообще еле дышит, медленно придвигаясь, пока снова не прилипает к моему колену щекой.
— Я тебе не верю, — наконец тихо говорит книжник. Паладин молчит, губы у него сжаты так, что белеют даже на фоне бледного лица.
— Дело ваше. Но я не настолько человек, чтобы врать, — снова повторяю я, улыбаясь. — Могу дать любую клятву, что мне нужно сердце только одного из вас. Видите ли, сложность изготовления Щита в том, что его создатель должен ни разу в жизни не солгать. А таких даже среди фэйри немного. Потому и Щитов за всю историю было создано не больше дюжины.
— Это правда, — говорит книжник. — Я… читал об этом.
— Вот видишь, как полезно быть образованным, — улыбаюсь я. — Теперь ты знаешь, что я не лгу. Просто не могу солгать, чтобы не испортить работу. Кстати, придумал. Чтобы вы меньше раздумывали, я клянусь отправить того, кто выживет, к архиепископу Домициану. Отличная возможность узнать правду, не так ли?
— Ты… не можешь, — растерянно произносит книжник. — Мы тебя видели, были в твоем убежище… Ты не посмеешь… отпустить.
— И что с того? — интересуюсь я. — Вас привезли без сознания, дорогу все равно описать не сможете. А что я целитель и чародей, делающий амулеты, Домициан прекрасно знает и без вас. Когда уже вы поймете это? Мне нет никакого дела до вашей религии, я просто мастер, которому можно заказать редкую вещь. И лишние смерти мне совершенно не нужны.
— Где-то здесь... подвох, — хрипло произносит паладин.
Надо же, он пытается думать без приказа!
— Дорин, ты же не веришь ему? — В голосе книжника отчетливо слышится дрожь. — Он нас обманывает. Не знаю, как — но обманывает. А если даже говорит правду, неужели ты готов спастись такой ценой?
— Почему же он? — вмешиваюсь я. — А вдруг повезет тебе?
— Я не буду драться. Не стану спасать свою жизнь ценой чужой!
Паладин молчит. У него даже пот выступил, не иначе, как от непривычных умственных усилий.
— Если эта мразь права... — откашлявшись, наконец роняет он, — кто-то из нас должен вернуться. Кто-то должен спросить архиепископа, правда ли все это?
Я кошусь на часы. Половина песка пересыпалась. На столе все давно готово: начерчены символы, разложены оправа и кусок горного хрусталя для амулета.
— Хорошая мысль, — усмехаюсь я. — Ну так что? Чем поклясться, чтобы вы мне поверили?
— Так нельзя, Дорин! — в голосе второго звенит отчаяние. — Ты не веришь архиепископу, наместнику Господа?! Он не мог отдать нас на заклание! Если мы погибнем…
— То эта мразь... все равно сделает свой поганый амулет, — перебивает его Дорин. — А мы так и не узнаем... правды. И архиепископ не узнает, что с нами случилось. Этот чертов паук будет и дальше сидеть в своей уютной норке и ловить людей. От кого — сердце, от кого — кровь, от кого еще что! Я не хочу умирать как баран, чтобы кто-то получил защиту от всего на свете.
— И бессмертие, — мурлычу я. — Достойная цена, чтобы немного изменить принципам. Думаю, Домициан как умный человек это понимает.
— И ты ему веришь?! Дорин, ты веришь, что он кого-то отпустит?
Паладин хмурится. Тяжело дышит. Смотрит на меня, переводит взгляд на своего спутника и снова на меня.
— У тебя есть портал?
— Конечно, — подтверждаю я. — Не думаешь же ты, что я трачу свое драгоценное время, добираясь до покупателей? Но портал на одного.
— Отдай его своему щенку. И пусть подойдет ко мне. Им ты рисковать не станешь, верно? Когда сделаю дело — заберу у него портал.
— Дорин!
Паладин сплевывает кровавую слюну на пол. Скотина. Рыжик только вымыл! Но чего и ждать от монаха?
— Прости, Санс. Ты все равно попадешь на небеса как мученик. А мне всю жизнь отмаливать этот грех. Но я должен узнать правду. И остановить это.
Я вытаскиваю из кармана янтарную каплю на цепочке. Трогаю Рыжика за плечо. Мальчишка удивленно смотрит на меня.
— Ты ведь слышал? Иди, развяжи его. И ничего не бойся.
— Я должен его отпустить?
В голосе Рыжика непонимание. Я киваю и улыбаюсь мальчишке, поправляя рыжую прядь, лезущую ему в глаза.
— Да, так надо. Он тебе ничего не сделает. Паладин!
Ловлю его взгляд своим.
— Портал пока побудет у меня. А то ты можешь решить, что проще увильнуть от сделки, сбежав сразу. А Рыжик постоит рядом с тобой. Сделаешь дело — и мы обменяемся.
Янтарная капля ровно и сильно светится в моих руках. Портал заряжен — это видно издалека. Паладин облизывает губы, глядя на него. Потом — на Рыжика, холодно, оценивающе. А неплохо на него подействовал эликсир — прямо оживил.
— И учти, — добавляю я. — Просто обменяться не выйдет. Рыжик мне нужен. Но этот заказ мне нужен тоже. Не рискуй, монах. Ты в моем доме, на моей земле. Попытаешься причинить вред мальчику — сделка расторгнута. Будете умирать так, что позавидуете мертвым.
— Хорошо. Согласен, — хрипло отзывается он.
— Иди, мальчик, — говорю я Рыжику. — Не бойся. Ты же мне веришь?
Он улыбается неумело, но куда лучше, чем год назад. Поднимается, делает несколько шагов и подходит к раме с паладином. Узлы затянуты намертво, и Рыжик оглядывается на меня.
— На столе нож, — подсказываю я.
— Дор! Не надо!
Морщусь от крика и отчаяния, звучащего в нем. Ничего, уже недолго. А потом спать — на сутки, не меньше.
— Прости, Санс, — повторяет он. — Мне жаль. Я быстро, не бойся.
Рыжик перерезает веревки. Первым делом освобожденный паладин хватает его за запястье и отнимает нож. Я вижу, как вздрагивает мальчишка, невольно рванув руку, морщится от боли — и сам напрягаюсь.
— Осторожнее. Он не любит чужих рук.
— Твои зато любит, да? — брезгливо кривит рот паладин. — Ничего, минуту потерпит.
Я смотрю на Рыжика, внимательно смотрю, и под моим взглядом мальчишка успокаивается. Вместе с паладином покорно делает несколько шагов к стене, где, не стесняясь, всхлипывает невысокий полноватый человечек в изодранной рясе. Не сопротивляясь, встает рядом, не сводя с меня взгляда.
— Не надо, Дор… Прошу тебя…
— Прости, — снова повторяет паладин. — Я всю жизнь буду молиться…
В последний момент киваю. Резкое движение — короткий блеск. Выдернув запястье, Рыжик отпрыгивает назад. А на пол, к ногам привязанного, тихо всхлипывающего священника, медленно заваливается огромное тело. Паладин Дорин так высок, что голова едва не упирается в мое кресло, когда он безжизненно распластывается на полу. Из шеи, немного ниже уха, торчит рукоятка ножа.
И в этот момент меня все-таки скручивает. В голове вспыхивает кусок солнца, обжигая, заливая расплавом левый висок и дальше… Мир вокруг превращается в слепящую пустоту, и не сколько мгновений я не могу даже дышать. Потом проявляются очертания лаборатории, испуганное лицо Рыжика, замершего в двух шагах. Молчит. Умничка. Раскаленный прилив в мозгу отступает, оставляя меня хватать воздух ртом. Знал ведь, что нельзя работать во время приступа, но что делать? Нужное сочетание звезд бывает раз в год и длится всего несколько часов. Рыжик вопросительно смотрит на меня, потом молча показывает на пустую чашку.
— Нет, мальчик. Всё. Прошло. Иди сюда.
За его спиной давится хрипом книжник Санс, а Рыжик, переступив через паладина, кидается ко мне. Ну разве что хвостиком не виляет. Славный мальчик. Сла-а-вный… Мысли чуть путаются, это от спорыньи, но не настолько, чтобы помешать.
— Мразь! — доносится от стены, заставляя меня снова поморщиться.
И вправду, что ли, рот заткнуть?
— Разве я солгал? — отзываюсь вместо этого я, словно со стороны слыша свой бесцветный голос. — Мне нужно было сердце человека, принадлежащего добру. Ах да, забыл сказать, что человека следует убивать, когда он обратится к Тьме, как вы ее понимаете. Принцип равновесия, книжник, только и всего.
— Вы все это нарочно, господин?
В голосе Рыжика восторг, даже его проняло. Или это от недавнего убийства. Я приподнимаю подбородок мальчишки, уже прижавшегося к моим коленям, глажу большим пальцем щеку.
— Конечно, мальчик. Неужели ты думал, что я позволю кому-то причинить тебе зло? Ты все сделал правильно, радость моя.
Санс у стены тихонечко скулит, пытаясь что-то сказать, но выходят только неразборчивые всхлипы. Неважно, все равно для Ронана-Рыжика сейчас во всем мире существую только я. Глаза мальчишки сияют, как цветущий луг, покрытый росой. До чего же он красив сейчас, когда душа озаряет изнутри все существо!
— Спасибо, господин. Вы не сердитесь?
— Нет, конечно, — улыбаюсь я, запуская пальцы в рыжие пряди, прижимая его сильнее, пока вторая ладонь ложится на худенькую спину, ласково поглаживая. — Что толку на тебя сердиться, малыш? Ты не виноват. А сегодня я бы без тебя не справился. Ты мне очень нужен, Рыжик.
— Правда?
Вот как оно выглядит, счастье. Золотая вспышка, пронизывающая ауру. Чистая, ничем не замутненная любовь. Свет, сияющий во тьме.
— Да, мальчик. Правда, клянусь. Без тебя ничего не вышло бы. И без твоей любви. Ты ведь меня любишь?
Равновесие. И-де-аль-но!
— Ронан! Нет!
Поздно. Что Рыжику крики какого-то монаха? Он тянется ко мне, раскрываясь, отдавая сердце, душу, плоть… И от жара его души почти больно. Глаза в глаза. Ладонь на его шее, вторая — под подбородком. Одно движение — тихий хруст. Чистая, незамутненная болью или страхом синева мальчишеских глаз. Безупречен. Лучшее, что можно было найти!
Я подхватываю на руки обмякшее тело, бережно кладу его на пол рядом с креслом. Закрываю глаза. Что-то настойчиво мешается на грани сознания, не дает сосредоточиться. Ах да, монах… Придется ему немного подождать. Шуршат, пересыпаясь, песчинки… В верхнем сосудике еще чуть меньше трети. Я успеваю. Все правильно. Раскаленная лава вновь накатывает слева, но в этот раз отступает быстрее, оставляя солоноватый привкус во рту и звон в ушах.
ЩИТ АТЕЙНЕ. ЧАС ВТОРОЙ И ДАЛЕЕ
— Зачем?
Как же хорошо, что он не кричит. Теперь и поговорить можно. Даже нужно.
— Что именно?
— Зачем именно этот мальчик? Неужели…
Я открываю глаза, разлепляя мокрые ресницы. Смотрю на собеседника.
— Ты ведь понял, что я собираюсь делать, монах. Ты не тупой паладин и не маленький влюбленный убийца. Даже пытался предупредить. Неужели ты не понимаешь? Симметрия. Светлое сердце, обратившееся к Тьме, темное — призвавшее Свет. В этом и есть справедливость.
— Я… понял, — откашливается он, потом упорно продолжает. — Но почему именно Ронан? Он… любил тебя. По-своему, конечно, — быстро поправляется испуганный своей нечестивой мыслью Санс. — Но ведь любил. Неужели ты не нашел кого-то другого? Хотя бы менее полезного для тебя?
Вот за последнюю реплику он мне начинает нравиться. Люблю умных, с ними проще.
Прежде, чем ответить, собираюсь с мыслями. Кажется, с зельем я действительно перестарался.
— Да, Рыжик был полезен. И очень мил по-своему, как ты верно заметил. Разумеется, я мог найти кого-то другого. Но что бы я тогда делал с мальчиком?
— Не понимаю, — отзывается священник.
— Я ведь рассказывал его историю. Тот надзиратель не был единственным, всего лишь первым. В его смерти Рыжика как раз никто не обвинил — у мальчика хватило хитрости представить все случайностью. А вот потом… Сам подумай, об одержимости злым духом зря не говорят даже ваши собратья. И никто не стал бы вызывать псов инквизиции ради потехи. Рыжик действительно не переносил чужих прикосновений. Мальчишки, которые его толкали, новый надзиратель, кухарка, мимоходом потрепавшая мальчика по голове…
— Господи… — сдавленно отзывается Санс.
— Да, ты понял. У меня ушел почти год, чтобы Рыжик перестал ненавидеть одно-единственное существо: меня самого. Знаешь, бывают такие уязвимые души, с которых не стереть то, что однажды впечаталось. Он очень старался ради меня, но из Рыжика никогда не вышло бы мага. Идеальный помощник — да. Но мне не нужны исполнительные куклы. А человеком ему было уже не стать. Из Рыжика даже палача не вышло бы: он слишком увлекался процессом. И просто выгнать его было нельзя. Все равно что чуму выпустить на волю. Все, что я мог сделать для Рыжика, — убить его без боли и страха, уж это он заслужил.
— Господи, — шепчет Санс, — прими души рабов твоих Дорина и Ронана…
Не выдержав, я фыркаю.
— Прости, — сразу же извиняюсь, — не хотел оскорбить твои чувства, но это твой товарищ обещал за тебя молиться. Не забавно ли? Впрочем, вижу, для тебя не забавно.
— Я не вижу ничего смешного в человеческой смерти.
— Не смешного, монах. Забавного. Вы, люди, вечно путаете эти понятия... Неважно. Если бы не я, Рыжик мог умереть два года назад и гораздо более неприятной смертью. Поверь, я был с ним куда добрее, чем со многими до него.
Священник облизывает пересохшие губы, пытается сглотнуть.
— Он не виноват... Не виноват, что родился таким. И что с ним сделали... это.
— А разве я его в чем-то винил? Это пустой разговор, друг мой.
— Не пустой, — решительно возражает священник. — Ты разыгрываешь людей, как карты. Но этот юноша любил тебя. Как ты не понимаешь, что нет ничего важнее любви? Если он мог любить...
— Такого, как я? — подсказываю запнувшемуся книжнику. — Не бойся, продолжай.
— Да! Такого, как ты. Значит, его душа была не безнадежна. Да и не бывает безнадежных душ... Он мог вернуться из Тьмы!
— Разумеется, мог, — негромко соглашаюсь я, щурясь от болезненных ударов крови в висках. — Иначе какой смысл был в его использовании для Щита? Не бывает безнадежных душ? Возможно, ты и прав. Но стоит ли живописцу терять время, рисуя шедевр на песке?
Паладин очнулся. Вот и замечательно.
— Одно, — подтверждаю я. — Так что у кого-то из вас есть возможность еще пожить.
Паладин насмешливо фыркает. Рыжик, закончивший с уборкой, тенью скользит к моему креслу, садится и замирает.
— Напрасно не веришь, церковник. Мне действительно нужно всего одно сердце, обращенное к Свету. Не могу сказать, что отпущу второго, но возможны разные варианты.
— И кого из нас ты убьешь?
А это уже книжник. Я все так же лениво пожимаю плечами.
— Сами решайте. Сейчас вас отвяжут и дадут по ножу. Впрочем, нет. Нож получишь ты, — я киваю ученому. — А паладину оставим одну руку привязанной. Это немного уравняет шансы.
— А если мы не будем драться? — с нехорошим блеском в глазах интересуется паладин. — Если попробуем вместо драки прикончить одну нечестивую мразь? Только не говори, что ты об этом не подумал.
Я улыбаюсь ему.
— Он наверняка что-то придумал, Дорин, — подает голос книжник.
Значит, Дорин? Запомню.
— Попробуй, — ласково говорю паладину. — Но учти, что ты сам это выбрал.
— Не сходится, — доносится от стены. — Я тебе не верю, колдун. Ты сказал, что тебе нужно сердце служителя Света. Как может служить Свету тот, кто поднимет руку на своего товарища, брата в Господе?
— А как же мне отделить истинно светлого от того, кто только притворяется? — почти мурлычу я в ответ. — В этом-то и дело… Тот, кто позволит себя убить, лишь бы не убить самому — сохранит в себе Свет. А тот, кто согрешит убийством — обратится к Тьме. Разве не ясно?
— А если мы не станем? — настаивает книжник. — Не оскверним себя в угоду твоим планам?
— Выберу жребием, — скучающим тоном сообщаю я. — А второй сдохнет. Или Рыжику отдам. Но советую хорошенько подумать. Если вам так уж не хочется играть в мою игру — обойдемся и без нее. В конце концов, я могу просто убить обоих, с кем-то да повезет. Поэтому и заказывал двоих, кстати.
Они молчат. И я молчу тоже. Рыжик вообще еле дышит, медленно придвигаясь, пока снова не прилипает к моему колену щекой.
— Я тебе не верю, — наконец тихо говорит книжник. Паладин молчит, губы у него сжаты так, что белеют даже на фоне бледного лица.
— Дело ваше. Но я не настолько человек, чтобы врать, — снова повторяю я, улыбаясь. — Могу дать любую клятву, что мне нужно сердце только одного из вас. Видите ли, сложность изготовления Щита в том, что его создатель должен ни разу в жизни не солгать. А таких даже среди фэйри немного. Потому и Щитов за всю историю было создано не больше дюжины.
— Это правда, — говорит книжник. — Я… читал об этом.
— Вот видишь, как полезно быть образованным, — улыбаюсь я. — Теперь ты знаешь, что я не лгу. Просто не могу солгать, чтобы не испортить работу. Кстати, придумал. Чтобы вы меньше раздумывали, я клянусь отправить того, кто выживет, к архиепископу Домициану. Отличная возможность узнать правду, не так ли?
— Ты… не можешь, — растерянно произносит книжник. — Мы тебя видели, были в твоем убежище… Ты не посмеешь… отпустить.
— И что с того? — интересуюсь я. — Вас привезли без сознания, дорогу все равно описать не сможете. А что я целитель и чародей, делающий амулеты, Домициан прекрасно знает и без вас. Когда уже вы поймете это? Мне нет никакого дела до вашей религии, я просто мастер, которому можно заказать редкую вещь. И лишние смерти мне совершенно не нужны.
— Где-то здесь... подвох, — хрипло произносит паладин.
Надо же, он пытается думать без приказа!
— Дорин, ты же не веришь ему? — В голосе книжника отчетливо слышится дрожь. — Он нас обманывает. Не знаю, как — но обманывает. А если даже говорит правду, неужели ты готов спастись такой ценой?
— Почему же он? — вмешиваюсь я. — А вдруг повезет тебе?
— Я не буду драться. Не стану спасать свою жизнь ценой чужой!
Паладин молчит. У него даже пот выступил, не иначе, как от непривычных умственных усилий.
— Если эта мразь права... — откашлявшись, наконец роняет он, — кто-то из нас должен вернуться. Кто-то должен спросить архиепископа, правда ли все это?
Я кошусь на часы. Половина песка пересыпалась. На столе все давно готово: начерчены символы, разложены оправа и кусок горного хрусталя для амулета.
— Хорошая мысль, — усмехаюсь я. — Ну так что? Чем поклясться, чтобы вы мне поверили?
— Так нельзя, Дорин! — в голосе второго звенит отчаяние. — Ты не веришь архиепископу, наместнику Господа?! Он не мог отдать нас на заклание! Если мы погибнем…
— То эта мразь... все равно сделает свой поганый амулет, — перебивает его Дорин. — А мы так и не узнаем... правды. И архиепископ не узнает, что с нами случилось. Этот чертов паук будет и дальше сидеть в своей уютной норке и ловить людей. От кого — сердце, от кого — кровь, от кого еще что! Я не хочу умирать как баран, чтобы кто-то получил защиту от всего на свете.
— И бессмертие, — мурлычу я. — Достойная цена, чтобы немного изменить принципам. Думаю, Домициан как умный человек это понимает.
— И ты ему веришь?! Дорин, ты веришь, что он кого-то отпустит?
Паладин хмурится. Тяжело дышит. Смотрит на меня, переводит взгляд на своего спутника и снова на меня.
— У тебя есть портал?
— Конечно, — подтверждаю я. — Не думаешь же ты, что я трачу свое драгоценное время, добираясь до покупателей? Но портал на одного.
— Отдай его своему щенку. И пусть подойдет ко мне. Им ты рисковать не станешь, верно? Когда сделаю дело — заберу у него портал.
— Дорин!
Паладин сплевывает кровавую слюну на пол. Скотина. Рыжик только вымыл! Но чего и ждать от монаха?
— Прости, Санс. Ты все равно попадешь на небеса как мученик. А мне всю жизнь отмаливать этот грех. Но я должен узнать правду. И остановить это.
Я вытаскиваю из кармана янтарную каплю на цепочке. Трогаю Рыжика за плечо. Мальчишка удивленно смотрит на меня.
— Ты ведь слышал? Иди, развяжи его. И ничего не бойся.
— Я должен его отпустить?
В голосе Рыжика непонимание. Я киваю и улыбаюсь мальчишке, поправляя рыжую прядь, лезущую ему в глаза.
— Да, так надо. Он тебе ничего не сделает. Паладин!
Ловлю его взгляд своим.
— Портал пока побудет у меня. А то ты можешь решить, что проще увильнуть от сделки, сбежав сразу. А Рыжик постоит рядом с тобой. Сделаешь дело — и мы обменяемся.
Янтарная капля ровно и сильно светится в моих руках. Портал заряжен — это видно издалека. Паладин облизывает губы, глядя на него. Потом — на Рыжика, холодно, оценивающе. А неплохо на него подействовал эликсир — прямо оживил.
— И учти, — добавляю я. — Просто обменяться не выйдет. Рыжик мне нужен. Но этот заказ мне нужен тоже. Не рискуй, монах. Ты в моем доме, на моей земле. Попытаешься причинить вред мальчику — сделка расторгнута. Будете умирать так, что позавидуете мертвым.
— Хорошо. Согласен, — хрипло отзывается он.
— Иди, мальчик, — говорю я Рыжику. — Не бойся. Ты же мне веришь?
Он улыбается неумело, но куда лучше, чем год назад. Поднимается, делает несколько шагов и подходит к раме с паладином. Узлы затянуты намертво, и Рыжик оглядывается на меня.
— На столе нож, — подсказываю я.
— Дор! Не надо!
Морщусь от крика и отчаяния, звучащего в нем. Ничего, уже недолго. А потом спать — на сутки, не меньше.
— Прости, Санс, — повторяет он. — Мне жаль. Я быстро, не бойся.
Рыжик перерезает веревки. Первым делом освобожденный паладин хватает его за запястье и отнимает нож. Я вижу, как вздрагивает мальчишка, невольно рванув руку, морщится от боли — и сам напрягаюсь.
— Осторожнее. Он не любит чужих рук.
— Твои зато любит, да? — брезгливо кривит рот паладин. — Ничего, минуту потерпит.
Я смотрю на Рыжика, внимательно смотрю, и под моим взглядом мальчишка успокаивается. Вместе с паладином покорно делает несколько шагов к стене, где, не стесняясь, всхлипывает невысокий полноватый человечек в изодранной рясе. Не сопротивляясь, встает рядом, не сводя с меня взгляда.
— Не надо, Дор… Прошу тебя…
— Прости, — снова повторяет паладин. — Я всю жизнь буду молиться…
В последний момент киваю. Резкое движение — короткий блеск. Выдернув запястье, Рыжик отпрыгивает назад. А на пол, к ногам привязанного, тихо всхлипывающего священника, медленно заваливается огромное тело. Паладин Дорин так высок, что голова едва не упирается в мое кресло, когда он безжизненно распластывается на полу. Из шеи, немного ниже уха, торчит рукоятка ножа.
И в этот момент меня все-таки скручивает. В голове вспыхивает кусок солнца, обжигая, заливая расплавом левый висок и дальше… Мир вокруг превращается в слепящую пустоту, и не сколько мгновений я не могу даже дышать. Потом проявляются очертания лаборатории, испуганное лицо Рыжика, замершего в двух шагах. Молчит. Умничка. Раскаленный прилив в мозгу отступает, оставляя меня хватать воздух ртом. Знал ведь, что нельзя работать во время приступа, но что делать? Нужное сочетание звезд бывает раз в год и длится всего несколько часов. Рыжик вопросительно смотрит на меня, потом молча показывает на пустую чашку.
— Нет, мальчик. Всё. Прошло. Иди сюда.
За его спиной давится хрипом книжник Санс, а Рыжик, переступив через паладина, кидается ко мне. Ну разве что хвостиком не виляет. Славный мальчик. Сла-а-вный… Мысли чуть путаются, это от спорыньи, но не настолько, чтобы помешать.
— Мразь! — доносится от стены, заставляя меня снова поморщиться.
И вправду, что ли, рот заткнуть?
— Разве я солгал? — отзываюсь вместо этого я, словно со стороны слыша свой бесцветный голос. — Мне нужно было сердце человека, принадлежащего добру. Ах да, забыл сказать, что человека следует убивать, когда он обратится к Тьме, как вы ее понимаете. Принцип равновесия, книжник, только и всего.
— Вы все это нарочно, господин?
В голосе Рыжика восторг, даже его проняло. Или это от недавнего убийства. Я приподнимаю подбородок мальчишки, уже прижавшегося к моим коленям, глажу большим пальцем щеку.
— Конечно, мальчик. Неужели ты думал, что я позволю кому-то причинить тебе зло? Ты все сделал правильно, радость моя.
Санс у стены тихонечко скулит, пытаясь что-то сказать, но выходят только неразборчивые всхлипы. Неважно, все равно для Ронана-Рыжика сейчас во всем мире существую только я. Глаза мальчишки сияют, как цветущий луг, покрытый росой. До чего же он красив сейчас, когда душа озаряет изнутри все существо!
— Спасибо, господин. Вы не сердитесь?
— Нет, конечно, — улыбаюсь я, запуская пальцы в рыжие пряди, прижимая его сильнее, пока вторая ладонь ложится на худенькую спину, ласково поглаживая. — Что толку на тебя сердиться, малыш? Ты не виноват. А сегодня я бы без тебя не справился. Ты мне очень нужен, Рыжик.
— Правда?
Вот как оно выглядит, счастье. Золотая вспышка, пронизывающая ауру. Чистая, ничем не замутненная любовь. Свет, сияющий во тьме.
— Да, мальчик. Правда, клянусь. Без тебя ничего не вышло бы. И без твоей любви. Ты ведь меня любишь?
Равновесие. И-де-аль-но!
— Ронан! Нет!
Поздно. Что Рыжику крики какого-то монаха? Он тянется ко мне, раскрываясь, отдавая сердце, душу, плоть… И от жара его души почти больно. Глаза в глаза. Ладонь на его шее, вторая — под подбородком. Одно движение — тихий хруст. Чистая, незамутненная болью или страхом синева мальчишеских глаз. Безупречен. Лучшее, что можно было найти!
Я подхватываю на руки обмякшее тело, бережно кладу его на пол рядом с креслом. Закрываю глаза. Что-то настойчиво мешается на грани сознания, не дает сосредоточиться. Ах да, монах… Придется ему немного подождать. Шуршат, пересыпаясь, песчинки… В верхнем сосудике еще чуть меньше трети. Я успеваю. Все правильно. Раскаленная лава вновь накатывает слева, но в этот раз отступает быстрее, оставляя солоноватый привкус во рту и звон в ушах.
Глава 9
ЩИТ АТЕЙНЕ. ЧАС ВТОРОЙ И ДАЛЕЕ
— Зачем?
Как же хорошо, что он не кричит. Теперь и поговорить можно. Даже нужно.
— Что именно?
— Зачем именно этот мальчик? Неужели…
Я открываю глаза, разлепляя мокрые ресницы. Смотрю на собеседника.
— Ты ведь понял, что я собираюсь делать, монах. Ты не тупой паладин и не маленький влюбленный убийца. Даже пытался предупредить. Неужели ты не понимаешь? Симметрия. Светлое сердце, обратившееся к Тьме, темное — призвавшее Свет. В этом и есть справедливость.
— Я… понял, — откашливается он, потом упорно продолжает. — Но почему именно Ронан? Он… любил тебя. По-своему, конечно, — быстро поправляется испуганный своей нечестивой мыслью Санс. — Но ведь любил. Неужели ты не нашел кого-то другого? Хотя бы менее полезного для тебя?
Вот за последнюю реплику он мне начинает нравиться. Люблю умных, с ними проще.
Прежде, чем ответить, собираюсь с мыслями. Кажется, с зельем я действительно перестарался.
— Да, Рыжик был полезен. И очень мил по-своему, как ты верно заметил. Разумеется, я мог найти кого-то другого. Но что бы я тогда делал с мальчиком?
— Не понимаю, — отзывается священник.
— Я ведь рассказывал его историю. Тот надзиратель не был единственным, всего лишь первым. В его смерти Рыжика как раз никто не обвинил — у мальчика хватило хитрости представить все случайностью. А вот потом… Сам подумай, об одержимости злым духом зря не говорят даже ваши собратья. И никто не стал бы вызывать псов инквизиции ради потехи. Рыжик действительно не переносил чужих прикосновений. Мальчишки, которые его толкали, новый надзиратель, кухарка, мимоходом потрепавшая мальчика по голове…
— Господи… — сдавленно отзывается Санс.
— Да, ты понял. У меня ушел почти год, чтобы Рыжик перестал ненавидеть одно-единственное существо: меня самого. Знаешь, бывают такие уязвимые души, с которых не стереть то, что однажды впечаталось. Он очень старался ради меня, но из Рыжика никогда не вышло бы мага. Идеальный помощник — да. Но мне не нужны исполнительные куклы. А человеком ему было уже не стать. Из Рыжика даже палача не вышло бы: он слишком увлекался процессом. И просто выгнать его было нельзя. Все равно что чуму выпустить на волю. Все, что я мог сделать для Рыжика, — убить его без боли и страха, уж это он заслужил.
— Господи, — шепчет Санс, — прими души рабов твоих Дорина и Ронана…
Не выдержав, я фыркаю.
— Прости, — сразу же извиняюсь, — не хотел оскорбить твои чувства, но это твой товарищ обещал за тебя молиться. Не забавно ли? Впрочем, вижу, для тебя не забавно.
— Я не вижу ничего смешного в человеческой смерти.
— Не смешного, монах. Забавного. Вы, люди, вечно путаете эти понятия... Неважно. Если бы не я, Рыжик мог умереть два года назад и гораздо более неприятной смертью. Поверь, я был с ним куда добрее, чем со многими до него.
Священник облизывает пересохшие губы, пытается сглотнуть.
— Он не виноват... Не виноват, что родился таким. И что с ним сделали... это.
— А разве я его в чем-то винил? Это пустой разговор, друг мой.
— Не пустой, — решительно возражает священник. — Ты разыгрываешь людей, как карты. Но этот юноша любил тебя. Как ты не понимаешь, что нет ничего важнее любви? Если он мог любить...
— Такого, как я? — подсказываю запнувшемуся книжнику. — Не бойся, продолжай.
— Да! Такого, как ты. Значит, его душа была не безнадежна. Да и не бывает безнадежных душ... Он мог вернуться из Тьмы!
— Разумеется, мог, — негромко соглашаюсь я, щурясь от болезненных ударов крови в висках. — Иначе какой смысл был в его использовании для Щита? Не бывает безнадежных душ? Возможно, ты и прав. Но стоит ли живописцу терять время, рисуя шедевр на песке?
