– Отныне и навеки ты не имеешь права входить в Сталочную под угрозой смерти. Также ты будешь убит при обнаружении в лесу. Отныне ты не сталк и не подсталкр. Иди в лес, и да пребудет с тобой Первосталк.
Велк Зор отошёл в сторону, открывая Стану путь в лес. Бывший подсталкр надел ножны на пояс и неуверенно пошёл навстречу пугающей неизвестности леса к востоку от деревни. У границы травы и деревьев он приостановился и подмигнул Ласу. А потом глубоко вздохнул и вступил в лес.
Через несколько мгновений его уже не было видно: солнце заходило, так что в лесу царил быстро сгущающийся мрак.
Изгнание состоялось.
Сталки начали понемногу расходиться. Некоторые небольшими группами продолжали стоять на месте и негромко переговариваться.
– Я пойду, – сказала Ксюня. – Уже поздно…
– Хорошо. До завтра, – ответил Лас, провожая её взглядом.
Подсталкр собрался было зайти к себе домой, чтобы лечь спать и приготовиться к новому дню, но тут к нему подошёл велк Зор.
– Лас, – обратился тот к юноше, – мне сказали, что ты сегодня заходил к Стану поговорить. А когда он уходил в лес, я видел, как он подмигнул тебе. О чём вы с ним говорили в бане? Что ты ему сказал?
– Ничего особенного, велче. – По тому, что Лас употребил устаревшую форму обращения, и его жёсткой прохладной интонации наставник понял, что подсталкр не хочет ему отвечать, но и не лжёт, а так, говорит лишь самое общее. – Просто дружеское напутствие, вот и всё.
– Дружеское?.. – нахмурился велк, но Лас перебил его – впервые за всё время обучения:
– Если вы позволите, я пойду. Уже поздно, а завтра занятия…
И, пока наставник осмысливал то, что ему сказали, делал выводы и планировал своё следующее действие или реплику, Лас развернулся и вошёл к себе в дом, мягко прикрыв за собой дверь.
«Ну и молодёжь нынче пошла! – подумал велк, направившись к своему жилищу. – Липнут к сталочкам, ругаются, дерутся, убивают друг друга и, наконец, грубят старшим! Один Плющ ещё туда-сюда… А, к Первосталку их! Пусть живут, как умеют; это их жизнь, а не моя».
6. Соревнования
Деревня Сталочная, 30-й год после Звездопада, 77-й день лета, вечер.
Мачет несколько раз перекувыркнулся в воздухе и под углом воткнулся в дерево примерно одним врехом лезвия у самого острия. Повисел немного в таком положении, а потом тихо упал вниз. «Ну, уже неплохо…» – подумал Лас, подбирая оружие; теперь он с двадцати шагов попадал в цель пять–шесть раз из десяти – намного лучше по сравнению с тем, что было весной.
А вот у Плюща в последние дни что-то плохо получалось. Но его можно было понять: мачет совсем новый (старый покоился под обрывом за Краем леса), надо примериться, набить заново на нём руку… Но три–четыре попадания на десять бросков он выдавал и сейчас, надеясь, что к сталкатлону вернёт прежнюю форму – примерно такую же, как и у Ласа.
– Зараза… – пробормотал Плющ, когда его выкованное пять дней назад оружие в седьмой раз подряд отскочило от ствола сусьвы рукоятью.
Подсталкры тренировались в тот момент вдвоём: велк Зор отпустил их ещё в середине времени между полуднем и закатом, чего раньше, до того злополучного похода и изгнания Стана, никогда не делал. Но после суда над его учеником, в котором – в смысле в суде – велк Зор принимал участие, наставника словно подменили: ходил какой-то загруженный, перестал улыбаться, пусть даже изредка, по мелочам, начал рано завершать занятия. Подсталкры понимали, что ему тяжело (ещё бы – такой удар!), но велк сам по себе сильный, со временем должен с этим справиться, – и занимались сами после его уходов почти что до заката, как было и раньше – полтора прошлых года. Ласу после этого оставалось время разве что на то, чтобы сказать Ксюне несколько тёплых слов любви и пожелать спокойной ночи.
Сейчас было ещё не сильно поздно. Солнце не коснулось своей нижней частью верхушек деревьев на западе, но юноши уже выдыхались. Без Стана и Квильда тренироваться было намного спокойнее и скучнее, энтузиазм – типа «я им всем ещё покажу!..» – почти что безвозвратно терялся, так что результаты, если они были, радовали меньше, чем в то странное время, когда подсталкров на поляне собиралось четверо. Но Лас и Плющ продолжали изнурять себя: на сталкатлоне им в любом случае придётся показать всё, на что они способны, потому что, если показатели окажутся так себе, то из них двоих сталкером может не стать никто. А могли – и они оба…
– Если так и дальше будет продолжаться, – сказал Плющ, отходя от дерева-мишени на положенные двадцать шагов, – то сталкатлон я, наверное, завалю…
– Во-первых, у тебя ещё есть время – больше двадцати дней, – ответил Лас, в очередной раз отправляя свой мачет в полёт. – А во-вторых, можно сделать так, чтобы все увидели, что способности у нас равные.
– Это как? Попросить велков засчитать нам ничью по всем состязаниям? – удивился Плющ.
– Нет. никто, кроме нас, ничего знать не будет. Нам просто надо: а), – Лас сжал ладонь в кулак и разогнул один палец, – добежать по лесу до деревни за одно и то же время; b), – второй палец, – с одинаковой скоростью проплыть вресть по Сталке; v), – третий, – попасть мачетом в цель одно и то же число раз – желательно хотя бы пять; г), – четвёртый палец, – делать вид, будто дерёмся, до тех пор, пока всем не надоест; и д), – Лас разжал последний палец и помахал открытой ладонью, – отгадать одно и то же число загадок, в этом либо ты меня быстренько поднатаскаешь, либо на соревновании «случайно» затупишь. Ну как, идёт?
– Чуть-чуть схитрить? – задал Плющ риторический вопрос и задумался.
Знал бы Лас, какая сейчас душевная борьба шла внутри «предсказателя погоды», – ни за что бы не предложил тому сыграть на сталкатлоне по договорённости. Плющ, хоть и не считал нужным иногда придерживаться установленных правил, но на жульничество, даже такое, в обычных обстоятельствах пойти никак не мог.
– Да мы и так с тобой примерно наравне, – начал убеждать его Лас. – Так мы просто ещё сильнее друг друга уравняем. К тому же, можно сделать и по-иному: допустим, я выиграю два состязания – например, бег по лесу и бросание мачетов, ты тоже два – ну, скажем, заплыв и загадки, а бой сведём вничью? Если так, то нам вообще почти не придётся притворяться: ты умнее меня, я чуть быстрее тебя; я могу поддаться тебе в плавании, а ты мне – в метании…
– А никто не заметит? – всё ещё колебался Плющ.
– Если мы никому не скажем и будет вести себя естественно, то нет.
– Что ж, тогда… – Плющ, наконец, прицелился и метнул свой мачет. Тот, хвала Первосталку, вонзился в дерево, как надо. – …я согласен.
– Ну и хорошо. Посмотрим, как оно всё обернётся… О, вот и Ксюня идёт. Давай закругляться.
– Давай, – ответил Плющ, идя к дереву с торчащим из него «ножиком»; Ксюня уже подходила со стороны селения.
– Ты не знаешь, как там Лина? – спросил у его спины Лас.
– Ходит сама не своя, грустит, по ночам – плачет. Всё. Не знаю, сможет ли она найти себе второго такого же…
– О чём говорим? – поинтересовалась Ксюня, будучи явно в хорошем настроении, подходя и обнимая Ласа. – Что за «второй такой же»?..
– Лина и Квильд.
Ксюня всё поняла – и тихонько вздохнула.
– Жалко их… – сказала она.
– Раз место освободилось, – вдруг пробормотал Плющ, засунув мачет в ножны, соя недалеко от товарища и задумчиво глядя вверх и вдаль, – то, может, со временем я смогу его занять…
– Попробуй, – ответил ему Лас. – В любом случае, навредить ты можешь разве что ей или себе. И то, – если совсем уж не повезёт. Всё, до завтра. Пошли, Ксюнька, погуляем… не пропадать же твоему хорошему настроению…
* * *
В тот же день, чуть ранее.
Ксюня, закончив большинство запланированных на сегодня дел, принялась за последнее – уборку в доме. Название процесса было чисто символическим: так, вымести из дома немного накопившейся пыли, поставить ровно две скамьи у стен и две – у стола, а также проветрить помещение…
Ксюня всегда быстро с этим справлялась, поэтому сейчас она решила, что на скорую руку приберётся в доме и поспешит к Ласу, в чём Старик ей, как была почти уверена сталочка, не помешает. Сегодня он весь день лежал на качающемся полотне, натянутом между двумя столбами в восточной части деревни – рядом с домом Ласа, и должен был вернуться разве что к ночи.
Ксюня взяла стоявший в углу пучок прутьев и стала подметать пол – не земляной, как было в большинстве домов, а дощатый, – стараясь не наступать всем своим весом на те места, где находились известные ей тайники её предков.
Вдруг, когда девочка подмела уже полкомнаты, она почувствовала, наступив на одну из досок, что под ней, в смысле под доской, тоже есть тайник. Небольшой, но всё же.
Ксюне стало интересно. Ещё бы: самостоятельно найти закладку кого-то из умерших (она надеялась, что это тайник не Старика) членов своей семьи! Сталочка отбросила импровизированный «веник» и, встав на колени около того места, – если честно, она почти не видела разницы между «чистым» и «грязным» полом, – стала искать способ вскрыть этот тайник.
Это ей удалось не сразу. Крышка закладки оказалась частью доски и была так плотно пригнана к окружавшему её полу, что её было очень трудно заметить, хоть зрение у Ксюни и было идеальное, и ещё труднее поднять; девочка справилась с этим ценой трёх поломанных ногтей. Трудно – но возможно.
У Ксюни, признаться, немного дрожали руки, когда она открывала тот тайник. Наконец, крышка была вынута из отверстия и отложена в сторону, и можно было увидеть, что там, внизу.
В закладке оказалась тонкая стопка кусков брешти – очевидно, чьи-то записки. Ксюня знала буквы, все двадцать восемь, и хорошо умела читать: всё-таки труды велка Ыйима не пропали даром! Да и словарный запас у неё по меркам деревни был неплохим, так что она посчитала, что сможет понять эти записи.
У неё перехватило дыхание, когда её взгляд упал на верхний из семи листов брезевой коры – а вернее, на первую строку рукописи, представлявшую собой, скорее всего, имя автора: «Эйала, дочь Шфина и Кумбры». Ксюня вспомнила: Эйала – так звали её мать, умершую, когда дочери было восемь лет! Любопытно, что та хотела оставить в наследство потомкам, какие такие знания?..
Сталочка перевела взгляд чуть ниже. «Той, которая не хочет, чтобы…» – так начинался собственно текст рукописи. Ксюня начала читать – и поняла, что у её матери, кажется, были такие же затруднения, как и у неё самой: до шестнадцати лет ждать ещё долго, но уже есть, скажем так, хороший друг из подсталкров, который время от времени намекает на своё желание первой близости с ней, а она боится, как бы чего из этого не вышло!.. Как видно, Эйала смогла найти решение проблемы, записать и надёжно спрятать, чтобы рукопись не нашёл подслеповатый Старик! Ксюня поняла, что гордится своими предками – всеми, кроме задолбавшего всех и вся в деревне, начинающего выживать из ума прапрадеда.
Текст сталочка прочла на одном дыхании, запомнив при этом все ключевые моменты. А потом, убрав рукопись обратно в тайник, поняла, что в скором времени сможет дать Ласу согласие на следующий шаг в их отношениях, и так этому обрадовалась, что забыла про незаконченную уборку – Старик со своим «великим горем» всё равно ничего не заметит – и отправилась на очередное свидание с Ласом…
* * *
В тот же день, на закате.
…Лас возвращался домой, заразившись Ксюниным хорошим настроением. Вроде всё и было как обычно, но Ласу почему-то казалось, что сталочка еле сдерживает какое-то непонятное возбуждение – может быть, то самое… Короче, Лас отчасти радовался ещё и потому, что, очевидно, постепенно приближался тот самый миг, которого он ждал с праздника Конца года…
«Но, конечно, не этот», – подумал подсталкр, на подходе к своему дому с запада увидев Старика, лежащего на качающемся полотне между двумя столбами. (Слово «гамак» в языке сталков отсутствовало.) Он хотел было обойти нежелательного встречного за несколько домов, но Старик вдруг открыл один глаз, увидел Ласа, открыл другом глаз и заговорил:
– А, это ты… Слушай, не уходя, давай поболтаем, как… как бывший велк с будущим сталкером.
– С чего бы такая готовность к переговорам? – буркнул Лас, подходя к предку своей подружки.
Так как было лето, Старик давно расстался со своим серым кафтаном, оставив на себе тонкую рубаху того же цвета, так что до Ласа теперь отчётливо доносился его запах – вонь старости и, чего уж греха таить, лёгкого безумия.
– Сразу скажу: с Ксюней я не расстанусь, и не мечтайте! – сказал Лас, стараясь не вдыхать воздух, «испорченный» его давним ненавистником.
– Это я уж давно понял… Короче, так: я, так и быть, разрешаю вам встречаться.
– Этим мы уже всё лето без вашего разрешения занимаемся, – холодно вставил Лас.
– …но ничего сверх невинных разговоров и… и всего того, что у вас пока есть! Узнаю, что вы… ну ты понял… лично прикончу! Обоих!
– Посмотрим, – пожал плечами подсталкр и, обойдя бывшего велка по широкой дуге, вошёл в своё жилище.
А Старик с кряхтением слез на землю и, пошатываясь (ноги переставали держать его; сколько ему ещё осталось?..), направился к себе – сообщить то же самое Ксюне.
* * *
В оставшееся до сталкатлона время ничего особо важного не произошло.
Лас и Плющ продолжали усиленно тренироваться под руководством велка Зора, который со временем приходил в норму. Наставник видел и сравнивал достижения учеников и всё чаще задумывался о том, что не знает, кто из них победит; если честно, велка устроил бы любой вариант, при котором сталкерское звание достанется хоть кому-то. Мыслей о том, что это равенство может быть подстроено, у него не появлялось: незаметно было, что кто-то из подсталкров поддаётся.
Лас с Ксюней продолжали наслаждаться жизнью. Каждый день у них находилось хоть немного времени, чтобы встретиться и ещё больше укрепиться в мысли о том, что они нужны друг другу. Даже когда настало время уборки урожая и все, включая и подсталкров, с утра до ночи были загружены работой, эти двое по дороге от поля до деревни успевали шепнуть друг другу что-то нежно-весёлое и, если никто не видит, несколько раз коротко или один – длинно и страстно поцеловаться.
Лина постепенно отходила от того горя, которое настигло её при возвращении отряда из леса. Да, она всё ещё грустила и не улыбалась, носила преимущественно тёмную одежду, но той отрешённости и ухода с головой в себя, как в первые дни после страшного известия, уже не было. А работа в поле и вовсе почти что излечила её: Квильд остался в прошлом, и переживать теперь о нём было бы глупо; а настоящее пока было пустым, не заполненным никем. Из «свободных» юношей в деревне остался один только Плющ, но у Лины душа к нему что-то не лежала; однако этот вариант больше не представлялся сталочке невозможным.
Мать Стана в это время умерла от горя, не перенеся изгнания единственного сына. Муж, похоронив её, запил: в подвале дома стояло много кувшинов с хлебно-овощной перегонкой, – бросил мастерскую, перестал ходить на охоту, а за три дня до сталкатлона исчез. Записка, найденная после этого на столе в его доме, гласила: «Пашол тапитца»; впрочем, без ошибок в деревне писали только велки и Плющ. Дом опустел; его старались обходить стороной, потому что понимали, что такое место счастья уже не подарит.
А тем временем лето как-то подошло к концу. Настал день состязаний.
Велк Зор отошёл в сторону, открывая Стану путь в лес. Бывший подсталкр надел ножны на пояс и неуверенно пошёл навстречу пугающей неизвестности леса к востоку от деревни. У границы травы и деревьев он приостановился и подмигнул Ласу. А потом глубоко вздохнул и вступил в лес.
Через несколько мгновений его уже не было видно: солнце заходило, так что в лесу царил быстро сгущающийся мрак.
Изгнание состоялось.
Сталки начали понемногу расходиться. Некоторые небольшими группами продолжали стоять на месте и негромко переговариваться.
– Я пойду, – сказала Ксюня. – Уже поздно…
– Хорошо. До завтра, – ответил Лас, провожая её взглядом.
Подсталкр собрался было зайти к себе домой, чтобы лечь спать и приготовиться к новому дню, но тут к нему подошёл велк Зор.
– Лас, – обратился тот к юноше, – мне сказали, что ты сегодня заходил к Стану поговорить. А когда он уходил в лес, я видел, как он подмигнул тебе. О чём вы с ним говорили в бане? Что ты ему сказал?
– Ничего особенного, велче. – По тому, что Лас употребил устаревшую форму обращения, и его жёсткой прохладной интонации наставник понял, что подсталкр не хочет ему отвечать, но и не лжёт, а так, говорит лишь самое общее. – Просто дружеское напутствие, вот и всё.
– Дружеское?.. – нахмурился велк, но Лас перебил его – впервые за всё время обучения:
– Если вы позволите, я пойду. Уже поздно, а завтра занятия…
И, пока наставник осмысливал то, что ему сказали, делал выводы и планировал своё следующее действие или реплику, Лас развернулся и вошёл к себе в дом, мягко прикрыв за собой дверь.
«Ну и молодёжь нынче пошла! – подумал велк, направившись к своему жилищу. – Липнут к сталочкам, ругаются, дерутся, убивают друг друга и, наконец, грубят старшим! Один Плющ ещё туда-сюда… А, к Первосталку их! Пусть живут, как умеют; это их жизнь, а не моя».
6. Соревнования
Деревня Сталочная, 30-й год после Звездопада, 77-й день лета, вечер.
Мачет несколько раз перекувыркнулся в воздухе и под углом воткнулся в дерево примерно одним врехом лезвия у самого острия. Повисел немного в таком положении, а потом тихо упал вниз. «Ну, уже неплохо…» – подумал Лас, подбирая оружие; теперь он с двадцати шагов попадал в цель пять–шесть раз из десяти – намного лучше по сравнению с тем, что было весной.
А вот у Плюща в последние дни что-то плохо получалось. Но его можно было понять: мачет совсем новый (старый покоился под обрывом за Краем леса), надо примериться, набить заново на нём руку… Но три–четыре попадания на десять бросков он выдавал и сейчас, надеясь, что к сталкатлону вернёт прежнюю форму – примерно такую же, как и у Ласа.
– Зараза… – пробормотал Плющ, когда его выкованное пять дней назад оружие в седьмой раз подряд отскочило от ствола сусьвы рукоятью.
Подсталкры тренировались в тот момент вдвоём: велк Зор отпустил их ещё в середине времени между полуднем и закатом, чего раньше, до того злополучного похода и изгнания Стана, никогда не делал. Но после суда над его учеником, в котором – в смысле в суде – велк Зор принимал участие, наставника словно подменили: ходил какой-то загруженный, перестал улыбаться, пусть даже изредка, по мелочам, начал рано завершать занятия. Подсталкры понимали, что ему тяжело (ещё бы – такой удар!), но велк сам по себе сильный, со временем должен с этим справиться, – и занимались сами после его уходов почти что до заката, как было и раньше – полтора прошлых года. Ласу после этого оставалось время разве что на то, чтобы сказать Ксюне несколько тёплых слов любви и пожелать спокойной ночи.
Сейчас было ещё не сильно поздно. Солнце не коснулось своей нижней частью верхушек деревьев на западе, но юноши уже выдыхались. Без Стана и Квильда тренироваться было намного спокойнее и скучнее, энтузиазм – типа «я им всем ещё покажу!..» – почти что безвозвратно терялся, так что результаты, если они были, радовали меньше, чем в то странное время, когда подсталкров на поляне собиралось четверо. Но Лас и Плющ продолжали изнурять себя: на сталкатлоне им в любом случае придётся показать всё, на что они способны, потому что, если показатели окажутся так себе, то из них двоих сталкером может не стать никто. А могли – и они оба…
– Если так и дальше будет продолжаться, – сказал Плющ, отходя от дерева-мишени на положенные двадцать шагов, – то сталкатлон я, наверное, завалю…
– Во-первых, у тебя ещё есть время – больше двадцати дней, – ответил Лас, в очередной раз отправляя свой мачет в полёт. – А во-вторых, можно сделать так, чтобы все увидели, что способности у нас равные.
– Это как? Попросить велков засчитать нам ничью по всем состязаниям? – удивился Плющ.
– Нет. никто, кроме нас, ничего знать не будет. Нам просто надо: а), – Лас сжал ладонь в кулак и разогнул один палец, – добежать по лесу до деревни за одно и то же время; b), – второй палец, – с одинаковой скоростью проплыть вресть по Сталке; v), – третий, – попасть мачетом в цель одно и то же число раз – желательно хотя бы пять; г), – четвёртый палец, – делать вид, будто дерёмся, до тех пор, пока всем не надоест; и д), – Лас разжал последний палец и помахал открытой ладонью, – отгадать одно и то же число загадок, в этом либо ты меня быстренько поднатаскаешь, либо на соревновании «случайно» затупишь. Ну как, идёт?
– Чуть-чуть схитрить? – задал Плющ риторический вопрос и задумался.
Знал бы Лас, какая сейчас душевная борьба шла внутри «предсказателя погоды», – ни за что бы не предложил тому сыграть на сталкатлоне по договорённости. Плющ, хоть и не считал нужным иногда придерживаться установленных правил, но на жульничество, даже такое, в обычных обстоятельствах пойти никак не мог.
– Да мы и так с тобой примерно наравне, – начал убеждать его Лас. – Так мы просто ещё сильнее друг друга уравняем. К тому же, можно сделать и по-иному: допустим, я выиграю два состязания – например, бег по лесу и бросание мачетов, ты тоже два – ну, скажем, заплыв и загадки, а бой сведём вничью? Если так, то нам вообще почти не придётся притворяться: ты умнее меня, я чуть быстрее тебя; я могу поддаться тебе в плавании, а ты мне – в метании…
– А никто не заметит? – всё ещё колебался Плющ.
– Если мы никому не скажем и будет вести себя естественно, то нет.
– Что ж, тогда… – Плющ, наконец, прицелился и метнул свой мачет. Тот, хвала Первосталку, вонзился в дерево, как надо. – …я согласен.
– Ну и хорошо. Посмотрим, как оно всё обернётся… О, вот и Ксюня идёт. Давай закругляться.
– Давай, – ответил Плющ, идя к дереву с торчащим из него «ножиком»; Ксюня уже подходила со стороны селения.
– Ты не знаешь, как там Лина? – спросил у его спины Лас.
– Ходит сама не своя, грустит, по ночам – плачет. Всё. Не знаю, сможет ли она найти себе второго такого же…
– О чём говорим? – поинтересовалась Ксюня, будучи явно в хорошем настроении, подходя и обнимая Ласа. – Что за «второй такой же»?..
– Лина и Квильд.
Ксюня всё поняла – и тихонько вздохнула.
– Жалко их… – сказала она.
– Раз место освободилось, – вдруг пробормотал Плющ, засунув мачет в ножны, соя недалеко от товарища и задумчиво глядя вверх и вдаль, – то, может, со временем я смогу его занять…
– Попробуй, – ответил ему Лас. – В любом случае, навредить ты можешь разве что ей или себе. И то, – если совсем уж не повезёт. Всё, до завтра. Пошли, Ксюнька, погуляем… не пропадать же твоему хорошему настроению…
* * *
В тот же день, чуть ранее.
Ксюня, закончив большинство запланированных на сегодня дел, принялась за последнее – уборку в доме. Название процесса было чисто символическим: так, вымести из дома немного накопившейся пыли, поставить ровно две скамьи у стен и две – у стола, а также проветрить помещение…
Ксюня всегда быстро с этим справлялась, поэтому сейчас она решила, что на скорую руку приберётся в доме и поспешит к Ласу, в чём Старик ей, как была почти уверена сталочка, не помешает. Сегодня он весь день лежал на качающемся полотне, натянутом между двумя столбами в восточной части деревни – рядом с домом Ласа, и должен был вернуться разве что к ночи.
Ксюня взяла стоявший в углу пучок прутьев и стала подметать пол – не земляной, как было в большинстве домов, а дощатый, – стараясь не наступать всем своим весом на те места, где находились известные ей тайники её предков.
Вдруг, когда девочка подмела уже полкомнаты, она почувствовала, наступив на одну из досок, что под ней, в смысле под доской, тоже есть тайник. Небольшой, но всё же.
Ксюне стало интересно. Ещё бы: самостоятельно найти закладку кого-то из умерших (она надеялась, что это тайник не Старика) членов своей семьи! Сталочка отбросила импровизированный «веник» и, встав на колени около того места, – если честно, она почти не видела разницы между «чистым» и «грязным» полом, – стала искать способ вскрыть этот тайник.
Это ей удалось не сразу. Крышка закладки оказалась частью доски и была так плотно пригнана к окружавшему её полу, что её было очень трудно заметить, хоть зрение у Ксюни и было идеальное, и ещё труднее поднять; девочка справилась с этим ценой трёх поломанных ногтей. Трудно – но возможно.
У Ксюни, признаться, немного дрожали руки, когда она открывала тот тайник. Наконец, крышка была вынута из отверстия и отложена в сторону, и можно было увидеть, что там, внизу.
В закладке оказалась тонкая стопка кусков брешти – очевидно, чьи-то записки. Ксюня знала буквы, все двадцать восемь, и хорошо умела читать: всё-таки труды велка Ыйима не пропали даром! Да и словарный запас у неё по меркам деревни был неплохим, так что она посчитала, что сможет понять эти записи.
У неё перехватило дыхание, когда её взгляд упал на верхний из семи листов брезевой коры – а вернее, на первую строку рукописи, представлявшую собой, скорее всего, имя автора: «Эйала, дочь Шфина и Кумбры». Ксюня вспомнила: Эйала – так звали её мать, умершую, когда дочери было восемь лет! Любопытно, что та хотела оставить в наследство потомкам, какие такие знания?..
Сталочка перевела взгляд чуть ниже. «Той, которая не хочет, чтобы…» – так начинался собственно текст рукописи. Ксюня начала читать – и поняла, что у её матери, кажется, были такие же затруднения, как и у неё самой: до шестнадцати лет ждать ещё долго, но уже есть, скажем так, хороший друг из подсталкров, который время от времени намекает на своё желание первой близости с ней, а она боится, как бы чего из этого не вышло!.. Как видно, Эйала смогла найти решение проблемы, записать и надёжно спрятать, чтобы рукопись не нашёл подслеповатый Старик! Ксюня поняла, что гордится своими предками – всеми, кроме задолбавшего всех и вся в деревне, начинающего выживать из ума прапрадеда.
Текст сталочка прочла на одном дыхании, запомнив при этом все ключевые моменты. А потом, убрав рукопись обратно в тайник, поняла, что в скором времени сможет дать Ласу согласие на следующий шаг в их отношениях, и так этому обрадовалась, что забыла про незаконченную уборку – Старик со своим «великим горем» всё равно ничего не заметит – и отправилась на очередное свидание с Ласом…
* * *
В тот же день, на закате.
…Лас возвращался домой, заразившись Ксюниным хорошим настроением. Вроде всё и было как обычно, но Ласу почему-то казалось, что сталочка еле сдерживает какое-то непонятное возбуждение – может быть, то самое… Короче, Лас отчасти радовался ещё и потому, что, очевидно, постепенно приближался тот самый миг, которого он ждал с праздника Конца года…
«Но, конечно, не этот», – подумал подсталкр, на подходе к своему дому с запада увидев Старика, лежащего на качающемся полотне между двумя столбами. (Слово «гамак» в языке сталков отсутствовало.) Он хотел было обойти нежелательного встречного за несколько домов, но Старик вдруг открыл один глаз, увидел Ласа, открыл другом глаз и заговорил:
– А, это ты… Слушай, не уходя, давай поболтаем, как… как бывший велк с будущим сталкером.
– С чего бы такая готовность к переговорам? – буркнул Лас, подходя к предку своей подружки.
Так как было лето, Старик давно расстался со своим серым кафтаном, оставив на себе тонкую рубаху того же цвета, так что до Ласа теперь отчётливо доносился его запах – вонь старости и, чего уж греха таить, лёгкого безумия.
– Сразу скажу: с Ксюней я не расстанусь, и не мечтайте! – сказал Лас, стараясь не вдыхать воздух, «испорченный» его давним ненавистником.
– Это я уж давно понял… Короче, так: я, так и быть, разрешаю вам встречаться.
– Этим мы уже всё лето без вашего разрешения занимаемся, – холодно вставил Лас.
– …но ничего сверх невинных разговоров и… и всего того, что у вас пока есть! Узнаю, что вы… ну ты понял… лично прикончу! Обоих!
– Посмотрим, – пожал плечами подсталкр и, обойдя бывшего велка по широкой дуге, вошёл в своё жилище.
А Старик с кряхтением слез на землю и, пошатываясь (ноги переставали держать его; сколько ему ещё осталось?..), направился к себе – сообщить то же самое Ксюне.
* * *
В оставшееся до сталкатлона время ничего особо важного не произошло.
Лас и Плющ продолжали усиленно тренироваться под руководством велка Зора, который со временем приходил в норму. Наставник видел и сравнивал достижения учеников и всё чаще задумывался о том, что не знает, кто из них победит; если честно, велка устроил бы любой вариант, при котором сталкерское звание достанется хоть кому-то. Мыслей о том, что это равенство может быть подстроено, у него не появлялось: незаметно было, что кто-то из подсталкров поддаётся.
Лас с Ксюней продолжали наслаждаться жизнью. Каждый день у них находилось хоть немного времени, чтобы встретиться и ещё больше укрепиться в мысли о том, что они нужны друг другу. Даже когда настало время уборки урожая и все, включая и подсталкров, с утра до ночи были загружены работой, эти двое по дороге от поля до деревни успевали шепнуть друг другу что-то нежно-весёлое и, если никто не видит, несколько раз коротко или один – длинно и страстно поцеловаться.
Лина постепенно отходила от того горя, которое настигло её при возвращении отряда из леса. Да, она всё ещё грустила и не улыбалась, носила преимущественно тёмную одежду, но той отрешённости и ухода с головой в себя, как в первые дни после страшного известия, уже не было. А работа в поле и вовсе почти что излечила её: Квильд остался в прошлом, и переживать теперь о нём было бы глупо; а настоящее пока было пустым, не заполненным никем. Из «свободных» юношей в деревне остался один только Плющ, но у Лины душа к нему что-то не лежала; однако этот вариант больше не представлялся сталочке невозможным.
Мать Стана в это время умерла от горя, не перенеся изгнания единственного сына. Муж, похоронив её, запил: в подвале дома стояло много кувшинов с хлебно-овощной перегонкой, – бросил мастерскую, перестал ходить на охоту, а за три дня до сталкатлона исчез. Записка, найденная после этого на столе в его доме, гласила: «Пашол тапитца»; впрочем, без ошибок в деревне писали только велки и Плющ. Дом опустел; его старались обходить стороной, потому что понимали, что такое место счастья уже не подарит.
А тем временем лето как-то подошло к концу. Настал день состязаний.
