— Простудишься. — Голос Виттара был хрипловат спросонья.
— Я не хотела тебя разбудить.
— Что-то случилось? — Он подошел и набросил на плечи девушки одеяло, а потом еще обнял.
— Нет… ничего, просто дождь.
Капли ползут по стеклу и подоконнику, по серому камню стены, по винограду, в пятипалой листве которого уже прячутся черные ягоды, маня птиц. Дождь снимет с крыши дома пыль и наполнит оцинкованные трубы водостоков.
— Слушай. — Тора оперлась на грудь мужа. — Он тоже поет.
О том, что осень вступает в свои права.
И тепло вот-вот иссякнет.
Розы в парке почти отцвели, но лужайки останутся зелеными до первого снега. О ночах, которые станут длиннее, и гаснущем солнце.
Но вместе с тем песня дождя приносила странное умиротворение.
Виттар молчал, однако Тора чувствовала, что ему становится легче. В последние дни он был сам не свой. Из-за той ссоры, свадьбы и Одена.
— У тебя никогда не было ощущения, что ты совершаешь ошибку? — Виттар первым нарушил молчание.
— Было.
— И оно оправдывалось?
— Иногда… Иногда — нет.
Прежде Виттар не сомневался в том, что делает. И Торе непривычно было видеть его таким.
— Это… связано со свадьбой?
Девушка замерла. Какое право она имеет спрашивать? Но Виттар не разозлился, только провел тыльной стороной ладони по щеке.
— Да.
Дождь уговаривал не спешить. И Тора прислушалась к совету. Ее муж молчал, и шелест за окном не делал молчание тяжелым.
— Я хочу его защитить. Но я не знаю, как и от чего. И надо ли вообще. Он… не видит, насколько изменился.
Виттар сел на пол, и Тора устроилась рядом.
— Конечно, было бы наивно ждать, что он останется прежним, но эта его… одержимость. Зависимость. Это страшно. Я не вижу, где заканчивается его воля и начинается ее. Я вообще не уверен, что он свободен в своих решениях. Ты ведь помнишь, каким он был без… своей альвы?
Неживым.
И Виттар готов был на все, чтобы спасти брата.
Спас, но снова недоволен.
— Может… — Тора подвинулась, уступая место. Растянувшись на ковре, Виттар устроил голову на ее коленях. — Может, все не так, как тебе кажется?
Ночью легко говорить.
Днем бы она не осмелилась, да и Виттар вряд ли стал бы откровенничать.
— Не знаю. Сегодня он мне отписал, что после свадьбы намерен уехать за Перевал. Вот скажи, это разумное решение?
Тора промолчала.
— Его место здесь.
— Почему?
Полумрак менял лицо Виттара, делая черты его мягче, и Тора призналась самой себе, что ей нравится смотреть на мужа. Хорошо бы родился мальчик, вот такой, с упрямым подбородком и светлыми, почти бесцветными глазами.
— Здесь жилы. И если есть надежда, что живое железо вернется, то уходить нельзя. Да и зачем? — Перехватив руку жены, Виттар прижал ее к губам. — Ему ведь всегда нравилось в поместье. Да и мне тоже… возвращаешься на каникулы — и пара недель тишины и покоя. Никто по утрам не будит, хотя привычка все равно остается. Просыпаешься и лежишь, разглядываешь потолок, думаешь ни о чем. А внизу завтрак готов… нормальный, не то что в школе дают. Я оладьи с кленовым сиропом любил до умопомрачения, и чтобы непременно горячие. На кухню пробирался, потому что в столовой скучно было завтракать одному. Оден к этому времени уже выезжал, дел было много, но на меня их не вешали, давали отдохнуть.
Он говорил, и губы касались подушечек пальцев, дразнили.
— Печь старая. И кухарка тоже. Она была поперек себя шире и волосы красной косынкой подвязывала. Я даже теперь помню и косынку, и фартук с длинными завязками, которые прятались в складках жира. И еще бадью с тестом… и огромную чугунную сковороду, на которую тесто льется. Печь чадит, жир горит, но оладьи выходят пышные, легкие. Их сразу в миску отправляют. У меня никогда не хватало терпения дождаться, когда они остынут. Хватал горячими, язык обжигал, но так вкуснее…
Наверное, тогда он был по-настоящему счастлив, хотя вряд ли осознавал это. Тора и сама не понимала, пока не лишилась всего.
Счастье — это просто.
Дом. Семья и еще обеды за круглым столом. Окна, раскрытые настежь, — на побережье лето длинное. Брат капризничает, не желая есть сельдерей, но мама настаивает. А отец, глядя на эту обычную, привычную даже ссору, только головой качает. Он тоже сельдерей не любит. И цветную капусту.
А мама требует: овощи полезны…
— Потом возвращался Оден. Куда бы его ни заносило, он всегда выбирался на мои каникулы. Рассказывал о… разном. Учил… с ним у меня получалось лучше, чем с мастерами в школе. Или вот рыбалка… или на деревню бегали. Мать я почти не помню. Отец всегда был слишком занят. Оден же… он самый близкий мне человек. Был.
Виттар все-таки поцеловал раскрытую ладонь.
— А сейчас я не в состоянии его понять. Даже поговорить не могу. Знаю, что надо, но боюсь вспылить, опять сказать что-нибудь не то. И тогда все окончательно испортится.
Прозрачная лужа расползалась по подоконнику.
— Еще король… он кое-что предложил. Лекарство своего рода, и шансы действительно неплохие. Но Оден не согласится. Если же без согласия… я не хочу ему лгать. И причинять боль. Как я ему в глаза смотреть буду? Не простит ведь…
Он сжал руку, точно пытался найти в Торхилд опору.
— Однажды я уже ошибся, и очень страшно. Должен был предупредить… я не хочу повторить ошибку. Оставить все как есть? И он будет сидеть на привязи до скончания дней. Уедет за Перевал… проклятье, он и близко не представляет, насколько там опасно! И чем заниматься станет? Мемуары писать?
— Ты злишься.
— Злюсь. Не на тебя, золотце мое.
— Я знаю.
— Ты не замерзла еще?
— Нет.
А дождь прекратился. Светало. И небо окрасилось лиловым и алым…
— Позволь ему выбрать самому. — Тора не стала сопротивляться, когда Виттар, перекатившись, потянул ее на себя. — Это будет честно. Или хотя бы поговори с ним.
Муж проворчал что-то невнятное.
Иногда он вел себя совершенно непоследовательно. Но Тора не имела ничего против.
Его драгоценная девочка все-таки уснула. Она выбралась из-под одеяла и обнимала подушку, прижав к животу, пока еще плоскому. И Виттар, не удержавшись, прилег на подушку.
Он слышал, как там, внутри, очень и очень быстро стучало маленькое сердце.
Его жена.
Его ребенок.
Его семья.
И Оден — часть этой семьи, что бы он себе ни придумал.
Выбравшись из постели, Виттар поежился: окно осталось приоткрытым, и в комнате к утру стало свежо. Дождь больше не поет… а и вправду пел, нашептывал, уговаривая поделиться тем, чем Виттар никогда ни с кем не делился. Он отвык рассказывать кому-то о своих сомнениях, и, пожалуй, если бы не дождь, не ночь, не готовность Торы слушать, промолчал бы.
— Ты уходишь?
Сонные глаза были не лиловыми — темно-синими.
— Я вернусь. — Ее щека теплая, мягкая. — Я действительно попробую поговорить с ним. И вернусь.
— И слушать…
— Что?
Тора, зевнув, потянула подушку к себе:
— Когда разговариваешь, слушать тоже надо…
Чудо медноволосое. Страшно подумать, что его могло бы не быть.
Виттар прикрыл дверь спальни. Дом, зарастивший раны, встретил запахом свежего лака, дерева и кофе, который пить одному было неуютно. Утренняя почта не отвлекала от недобрых мыслей.
Газеты… тоска биржевых сводок. И старые сплетни светской хроники.
Скупая, явно обрезанная цензурой статья о «прискорбном происшествии в деревне Н.».
И она же, перепечатанная уже в «Сплетнике», куда более красочная, едва прикрытая фиговыми листочками деланой анонимности. Грязная газетенка, но весьма любимая простонародьем. Виттар, скользнув взглядом по рисункам, перевернул страницу.
Снимок он узнал сразу.
Его присылали на одобрение, равно как и выхолощенный, преисполненный восторга текст свадебного интервью. Вот только «Сплетник» писал вовсе не о свадьбе.
Каждое слово — пощечина.
…Гримхольд.
…роковая ночь и падение неприступной крепости…
…героическая смерть гарнизона… и единственный выживший… не только выживший, но и вернувшийся домой целым, в здравом уме и твердой памяти.
…королева Мэб.
…чудесное спасение.
…альва, что сидела в кресле, чуть склонив голову. Она смотрела прямо, с вызовом, с издевкой почти.
Скомкав газету, Виттар швырнул ею в стену.
Надо успокоиться. Это ложь.
Грамотная, аккуратная ложь, которой поверят многие. В суд подать за клевету? В статье нет прямых обвинений, напротив, она написана так, что оспорить не выйдет. Факты изложены верно, а остальное… слишком зыбко. Виттар поднял газету и, расправив ком, сложил вчетверо.
Одену будет полезно выглянуть в реальный мир.
Оден, пробежавшись по строкам, газету отодвинул.
— Я не понимаю, почему ты злишься, — спокойно сказал он. — Сплетни были и будут.
— То есть тебе все равно?
— Нет. Но гнев ничего не изменит. Надеюсь, ты не собираешься судиться с ними? — Он потер пальцы, пытаясь избавиться от черной типографской краски. Печатали «Сплетник» на дешевой бумаге, да и на прочем экономили безбожно, хотя Виттар точно знал, что газетенка приносит владельцу немалый доход.
— Но я рад, что ты наконец-то решил поговорить со мной.
Решил, хотя Виттар подозревал, что разговора не получится.
— Почему ты хочешь уехать?
Оден поднялся. Виттар хорошо знал эту его привычку: на ногах брату думалось легче. Он не ходил, скорее перекатывался с пятки на носок, порой сам за собой не замечая этого движения. Застывал секунд на пять… или десять… и вновь возобновлял движение.
— Это, — он указал на газету, — лишь начало. Ты ведь понимаешь, что одной статьей все не ограничится. Будет вторая… третья… а если не будет, то слухи пойдут. И чем дальше, тем гаже.
— Тем более ты должен остаться…
— И доказать всем, что они неправы? Виттар, у меня нет желания что-то кому-то доказывать.
— Твое имя…
— Или утопят, или очистят без моего участия. — Он замер, опираясь на спинку кресла. — Я устал, Виттар. И больше не хочу войны ни в каком виде. А здесь меня в покое не оставят.
— Тебя или ее?
— Меня. А ее тем более. Она храбрая девочка, но очень хрупкая. И не заслужила той грязи, в которой ее искупают.
— А ты заслужил?
Оден разорвал газету пополам. Сложил. И снова разорвал.
— За эти четыре года я слышал много лжи. — Оден аккуратно высыпал клочки бумаги в бронзовую чашу. — Как-то… научился не заострять внимание.
Он впервые сам обмолвился о том, что с ним было.
Да, Оден отвечал на вопросы, которые Виттар должен был задать.
И рассказывал сухо. Отстраненно. Словно все происходившее происходило вовсе не с ним.
— Эйо — другое дело. Ей нужно место, которое она могла бы назвать домом. Да и мне.
Оден говорил со спокойной уверенностью безумца.
В ящике стола нашелся коробок спичек, старый, мятый, верно, не один год ждавший, когда же он станет нужен.
— Твой дом здесь.
— Был когда-то. — Спичка чиркнула по серному боку и сломалась. — Но я чувствую себя… больным.
— И поэтому отказываешься от шанса?
— Какого? Что живое железо однажды вернется? Лет через пять? Десять? Пятнадцать? А если нет? Как надолго хватит моей веры? И когда я начну сходить с ума от того, что очередного чуда не происходит? Мне надо научиться жить так, как есть. Лучше всего в месте, свободном от воспоминаний.
Со второй спички слетела фосфорная головка… и третья просто рассыпалась в пальцах Одена. Он вытер пальцы о брюки.
— Я допускаю, что не смогу жить где-то еще и вернусь. Но я должен попробовать.
Вытряхнув содержимое коробка на столешницу, Оден принялся перебирать спички, выискивая ту самую, которая все-таки породит огонек.
— Это ошибка.
Его спокойствие выводило из себя.
— Пускай, но это будет моя ошибка. — Оден посмотрел в глаза брату. — Скажи, я останавливал тебя когда-нибудь? Например, когда ты решил, что хочешь пойти в разведку. Мне твой выбор пришелся, мягко говоря, не по вкусу. Но разве я вмешался?
Лучше бы вмешался.
Остановил. Запретил. Впрочем, когда на Виттара действовали запреты?
— Хотя я рад, что ты с ними все-таки развязался…
Немой вопрос, и Виттар кивает: развязался. Война дала шанс, но совесть не успокоила.
— Хорошо. И это опять же был исключительно твой выбор.
Оден вправе требовать той же свободы, но… если бы знать, что решение уйти действительно принято им. Он же счел вопрос закрытым и сказал:
— Меня беспокоит завтрашнее… торжество.
Три спички влево. Четыре — вправо. Оден выравнивает их большим пальцем, и ярко-красные головки, соприкасаясь друг с другом, рассыпаются.
— Званых гостей, как понимаю, будет немного?
— Да.
— А незваных?
Взгляд внимательный, чуть насмешливый. Он по-прежнему видит Виттара, если не насквозь, то почти. И как когда-то терпеливо ждет, когда Виттар сам признается.
Шалости остались в детстве.
Безумные выходки — в юности.
Сейчас все много серьезней.
— Дюжина… возможно, больше. Действительно опасен один, но его будут ждать ловцы.
Кивок. И еще одна спичка влево.
— Он знает, но попытается прорваться. Ему нужен не столько ты, сколько я.
— Бешеный?
— Да. Но способен думать.
И еще спичка… Оден выкладывает из них квадрат.
— Гости будут из разведки. Особый отдел. Двойное оцепление из королевских гвардейцев, но проход оставят.
От квадрата начинается дорожка к чернильнице.
Верно. Дом и лужайка, уже убранная к завтрашнему торжеству. Резная беседка. Цветы, банты и что там еще положено в подобных случаях?
— Насколько он силен?
— Очень.
— Плохо. И если у него действительно есть хоть капля мозгов, он не пойдет вашим коридором. Где?
Виттар указал:
— Здесь, если помнишь, ров, а за ним сразу болота начинаются. Охрану поставят, конечно, но путь наиболее логичен. По ограде установлен контур. Как только стая пройдет, контур замкнут.
— И выбраться им не удастся. Разумно. Но они не пойдут от болота… — Оден задумался и обошел стол. — Скорее разделятся… я бы разделил стаю. Одну на прорыв, там, где ждут. Вторую… Зависит от того, есть ли у него союзники. Как я понимаю, наши гости… не очень хорошо знакомы друг с другом.
— Предусмотрели.
Оден, хмыкнув, заметил:
— Чем больше людей, тем больше сумятицы. Нельзя предусмотреть все. Исходи из того, что внешний контур они преодолеют. Что с внутренним? — Большие пальцы указали на обе стороны дорожки из спичек: — Заслоны слева и справа. Сзади?
— Да. Королевская гвардия.
— Хорошо. В теории… — Он поморщился и обошел стол с другой стороны. — Кто из высших будет?
— Я. Серебро. Платина…
— Сколько?
— Пятеро. Для одного щенка более чем достаточно.
— Я не хотела тебя разбудить.
— Что-то случилось? — Он подошел и набросил на плечи девушки одеяло, а потом еще обнял.
— Нет… ничего, просто дождь.
Капли ползут по стеклу и подоконнику, по серому камню стены, по винограду, в пятипалой листве которого уже прячутся черные ягоды, маня птиц. Дождь снимет с крыши дома пыль и наполнит оцинкованные трубы водостоков.
— Слушай. — Тора оперлась на грудь мужа. — Он тоже поет.
О том, что осень вступает в свои права.
И тепло вот-вот иссякнет.
Розы в парке почти отцвели, но лужайки останутся зелеными до первого снега. О ночах, которые станут длиннее, и гаснущем солнце.
Но вместе с тем песня дождя приносила странное умиротворение.
Виттар молчал, однако Тора чувствовала, что ему становится легче. В последние дни он был сам не свой. Из-за той ссоры, свадьбы и Одена.
— У тебя никогда не было ощущения, что ты совершаешь ошибку? — Виттар первым нарушил молчание.
— Было.
— И оно оправдывалось?
— Иногда… Иногда — нет.
Прежде Виттар не сомневался в том, что делает. И Торе непривычно было видеть его таким.
— Это… связано со свадьбой?
Девушка замерла. Какое право она имеет спрашивать? Но Виттар не разозлился, только провел тыльной стороной ладони по щеке.
— Да.
Дождь уговаривал не спешить. И Тора прислушалась к совету. Ее муж молчал, и шелест за окном не делал молчание тяжелым.
— Я хочу его защитить. Но я не знаю, как и от чего. И надо ли вообще. Он… не видит, насколько изменился.
Виттар сел на пол, и Тора устроилась рядом.
— Конечно, было бы наивно ждать, что он останется прежним, но эта его… одержимость. Зависимость. Это страшно. Я не вижу, где заканчивается его воля и начинается ее. Я вообще не уверен, что он свободен в своих решениях. Ты ведь помнишь, каким он был без… своей альвы?
Неживым.
И Виттар готов был на все, чтобы спасти брата.
Спас, но снова недоволен.
— Может… — Тора подвинулась, уступая место. Растянувшись на ковре, Виттар устроил голову на ее коленях. — Может, все не так, как тебе кажется?
Ночью легко говорить.
Днем бы она не осмелилась, да и Виттар вряд ли стал бы откровенничать.
— Не знаю. Сегодня он мне отписал, что после свадьбы намерен уехать за Перевал. Вот скажи, это разумное решение?
Тора промолчала.
— Его место здесь.
— Почему?
Полумрак менял лицо Виттара, делая черты его мягче, и Тора призналась самой себе, что ей нравится смотреть на мужа. Хорошо бы родился мальчик, вот такой, с упрямым подбородком и светлыми, почти бесцветными глазами.
— Здесь жилы. И если есть надежда, что живое железо вернется, то уходить нельзя. Да и зачем? — Перехватив руку жены, Виттар прижал ее к губам. — Ему ведь всегда нравилось в поместье. Да и мне тоже… возвращаешься на каникулы — и пара недель тишины и покоя. Никто по утрам не будит, хотя привычка все равно остается. Просыпаешься и лежишь, разглядываешь потолок, думаешь ни о чем. А внизу завтрак готов… нормальный, не то что в школе дают. Я оладьи с кленовым сиропом любил до умопомрачения, и чтобы непременно горячие. На кухню пробирался, потому что в столовой скучно было завтракать одному. Оден к этому времени уже выезжал, дел было много, но на меня их не вешали, давали отдохнуть.
Он говорил, и губы касались подушечек пальцев, дразнили.
— Печь старая. И кухарка тоже. Она была поперек себя шире и волосы красной косынкой подвязывала. Я даже теперь помню и косынку, и фартук с длинными завязками, которые прятались в складках жира. И еще бадью с тестом… и огромную чугунную сковороду, на которую тесто льется. Печь чадит, жир горит, но оладьи выходят пышные, легкие. Их сразу в миску отправляют. У меня никогда не хватало терпения дождаться, когда они остынут. Хватал горячими, язык обжигал, но так вкуснее…
Наверное, тогда он был по-настоящему счастлив, хотя вряд ли осознавал это. Тора и сама не понимала, пока не лишилась всего.
Счастье — это просто.
Дом. Семья и еще обеды за круглым столом. Окна, раскрытые настежь, — на побережье лето длинное. Брат капризничает, не желая есть сельдерей, но мама настаивает. А отец, глядя на эту обычную, привычную даже ссору, только головой качает. Он тоже сельдерей не любит. И цветную капусту.
А мама требует: овощи полезны…
— Потом возвращался Оден. Куда бы его ни заносило, он всегда выбирался на мои каникулы. Рассказывал о… разном. Учил… с ним у меня получалось лучше, чем с мастерами в школе. Или вот рыбалка… или на деревню бегали. Мать я почти не помню. Отец всегда был слишком занят. Оден же… он самый близкий мне человек. Был.
Виттар все-таки поцеловал раскрытую ладонь.
— А сейчас я не в состоянии его понять. Даже поговорить не могу. Знаю, что надо, но боюсь вспылить, опять сказать что-нибудь не то. И тогда все окончательно испортится.
Прозрачная лужа расползалась по подоконнику.
— Еще король… он кое-что предложил. Лекарство своего рода, и шансы действительно неплохие. Но Оден не согласится. Если же без согласия… я не хочу ему лгать. И причинять боль. Как я ему в глаза смотреть буду? Не простит ведь…
Он сжал руку, точно пытался найти в Торхилд опору.
— Однажды я уже ошибся, и очень страшно. Должен был предупредить… я не хочу повторить ошибку. Оставить все как есть? И он будет сидеть на привязи до скончания дней. Уедет за Перевал… проклятье, он и близко не представляет, насколько там опасно! И чем заниматься станет? Мемуары писать?
— Ты злишься.
— Злюсь. Не на тебя, золотце мое.
— Я знаю.
— Ты не замерзла еще?
— Нет.
А дождь прекратился. Светало. И небо окрасилось лиловым и алым…
— Позволь ему выбрать самому. — Тора не стала сопротивляться, когда Виттар, перекатившись, потянул ее на себя. — Это будет честно. Или хотя бы поговори с ним.
Муж проворчал что-то невнятное.
Иногда он вел себя совершенно непоследовательно. Но Тора не имела ничего против.
Его драгоценная девочка все-таки уснула. Она выбралась из-под одеяла и обнимала подушку, прижав к животу, пока еще плоскому. И Виттар, не удержавшись, прилег на подушку.
Он слышал, как там, внутри, очень и очень быстро стучало маленькое сердце.
Его жена.
Его ребенок.
Его семья.
И Оден — часть этой семьи, что бы он себе ни придумал.
Выбравшись из постели, Виттар поежился: окно осталось приоткрытым, и в комнате к утру стало свежо. Дождь больше не поет… а и вправду пел, нашептывал, уговаривая поделиться тем, чем Виттар никогда ни с кем не делился. Он отвык рассказывать кому-то о своих сомнениях, и, пожалуй, если бы не дождь, не ночь, не готовность Торы слушать, промолчал бы.
— Ты уходишь?
Сонные глаза были не лиловыми — темно-синими.
— Я вернусь. — Ее щека теплая, мягкая. — Я действительно попробую поговорить с ним. И вернусь.
— И слушать…
— Что?
Тора, зевнув, потянула подушку к себе:
— Когда разговариваешь, слушать тоже надо…
Чудо медноволосое. Страшно подумать, что его могло бы не быть.
Виттар прикрыл дверь спальни. Дом, зарастивший раны, встретил запахом свежего лака, дерева и кофе, который пить одному было неуютно. Утренняя почта не отвлекала от недобрых мыслей.
Газеты… тоска биржевых сводок. И старые сплетни светской хроники.
Скупая, явно обрезанная цензурой статья о «прискорбном происшествии в деревне Н.».
И она же, перепечатанная уже в «Сплетнике», куда более красочная, едва прикрытая фиговыми листочками деланой анонимности. Грязная газетенка, но весьма любимая простонародьем. Виттар, скользнув взглядом по рисункам, перевернул страницу.
Снимок он узнал сразу.
Его присылали на одобрение, равно как и выхолощенный, преисполненный восторга текст свадебного интервью. Вот только «Сплетник» писал вовсе не о свадьбе.
Каждое слово — пощечина.
…Гримхольд.
…роковая ночь и падение неприступной крепости…
…героическая смерть гарнизона… и единственный выживший… не только выживший, но и вернувшийся домой целым, в здравом уме и твердой памяти.
…королева Мэб.
…чудесное спасение.
…альва, что сидела в кресле, чуть склонив голову. Она смотрела прямо, с вызовом, с издевкой почти.
Скомкав газету, Виттар швырнул ею в стену.
Надо успокоиться. Это ложь.
Грамотная, аккуратная ложь, которой поверят многие. В суд подать за клевету? В статье нет прямых обвинений, напротив, она написана так, что оспорить не выйдет. Факты изложены верно, а остальное… слишком зыбко. Виттар поднял газету и, расправив ком, сложил вчетверо.
Одену будет полезно выглянуть в реальный мир.
Оден, пробежавшись по строкам, газету отодвинул.
— Я не понимаю, почему ты злишься, — спокойно сказал он. — Сплетни были и будут.
— То есть тебе все равно?
— Нет. Но гнев ничего не изменит. Надеюсь, ты не собираешься судиться с ними? — Он потер пальцы, пытаясь избавиться от черной типографской краски. Печатали «Сплетник» на дешевой бумаге, да и на прочем экономили безбожно, хотя Виттар точно знал, что газетенка приносит владельцу немалый доход.
— Но я рад, что ты наконец-то решил поговорить со мной.
Решил, хотя Виттар подозревал, что разговора не получится.
— Почему ты хочешь уехать?
Оден поднялся. Виттар хорошо знал эту его привычку: на ногах брату думалось легче. Он не ходил, скорее перекатывался с пятки на носок, порой сам за собой не замечая этого движения. Застывал секунд на пять… или десять… и вновь возобновлял движение.
— Это, — он указал на газету, — лишь начало. Ты ведь понимаешь, что одной статьей все не ограничится. Будет вторая… третья… а если не будет, то слухи пойдут. И чем дальше, тем гаже.
— Тем более ты должен остаться…
— И доказать всем, что они неправы? Виттар, у меня нет желания что-то кому-то доказывать.
— Твое имя…
— Или утопят, или очистят без моего участия. — Он замер, опираясь на спинку кресла. — Я устал, Виттар. И больше не хочу войны ни в каком виде. А здесь меня в покое не оставят.
— Тебя или ее?
— Меня. А ее тем более. Она храбрая девочка, но очень хрупкая. И не заслужила той грязи, в которой ее искупают.
— А ты заслужил?
Оден разорвал газету пополам. Сложил. И снова разорвал.
— За эти четыре года я слышал много лжи. — Оден аккуратно высыпал клочки бумаги в бронзовую чашу. — Как-то… научился не заострять внимание.
Он впервые сам обмолвился о том, что с ним было.
Да, Оден отвечал на вопросы, которые Виттар должен был задать.
И рассказывал сухо. Отстраненно. Словно все происходившее происходило вовсе не с ним.
— Эйо — другое дело. Ей нужно место, которое она могла бы назвать домом. Да и мне.
Оден говорил со спокойной уверенностью безумца.
В ящике стола нашелся коробок спичек, старый, мятый, верно, не один год ждавший, когда же он станет нужен.
— Твой дом здесь.
— Был когда-то. — Спичка чиркнула по серному боку и сломалась. — Но я чувствую себя… больным.
— И поэтому отказываешься от шанса?
— Какого? Что живое железо однажды вернется? Лет через пять? Десять? Пятнадцать? А если нет? Как надолго хватит моей веры? И когда я начну сходить с ума от того, что очередного чуда не происходит? Мне надо научиться жить так, как есть. Лучше всего в месте, свободном от воспоминаний.
Со второй спички слетела фосфорная головка… и третья просто рассыпалась в пальцах Одена. Он вытер пальцы о брюки.
— Я допускаю, что не смогу жить где-то еще и вернусь. Но я должен попробовать.
Вытряхнув содержимое коробка на столешницу, Оден принялся перебирать спички, выискивая ту самую, которая все-таки породит огонек.
— Это ошибка.
Его спокойствие выводило из себя.
— Пускай, но это будет моя ошибка. — Оден посмотрел в глаза брату. — Скажи, я останавливал тебя когда-нибудь? Например, когда ты решил, что хочешь пойти в разведку. Мне твой выбор пришелся, мягко говоря, не по вкусу. Но разве я вмешался?
Лучше бы вмешался.
Остановил. Запретил. Впрочем, когда на Виттара действовали запреты?
— Хотя я рад, что ты с ними все-таки развязался…
Немой вопрос, и Виттар кивает: развязался. Война дала шанс, но совесть не успокоила.
— Хорошо. И это опять же был исключительно твой выбор.
Оден вправе требовать той же свободы, но… если бы знать, что решение уйти действительно принято им. Он же счел вопрос закрытым и сказал:
— Меня беспокоит завтрашнее… торжество.
Три спички влево. Четыре — вправо. Оден выравнивает их большим пальцем, и ярко-красные головки, соприкасаясь друг с другом, рассыпаются.
— Званых гостей, как понимаю, будет немного?
— Да.
— А незваных?
Взгляд внимательный, чуть насмешливый. Он по-прежнему видит Виттара, если не насквозь, то почти. И как когда-то терпеливо ждет, когда Виттар сам признается.
Шалости остались в детстве.
Безумные выходки — в юности.
Сейчас все много серьезней.
— Дюжина… возможно, больше. Действительно опасен один, но его будут ждать ловцы.
Кивок. И еще одна спичка влево.
— Он знает, но попытается прорваться. Ему нужен не столько ты, сколько я.
— Бешеный?
— Да. Но способен думать.
И еще спичка… Оден выкладывает из них квадрат.
— Гости будут из разведки. Особый отдел. Двойное оцепление из королевских гвардейцев, но проход оставят.
От квадрата начинается дорожка к чернильнице.
Верно. Дом и лужайка, уже убранная к завтрашнему торжеству. Резная беседка. Цветы, банты и что там еще положено в подобных случаях?
— Насколько он силен?
— Очень.
— Плохо. И если у него действительно есть хоть капля мозгов, он не пойдет вашим коридором. Где?
Виттар указал:
— Здесь, если помнишь, ров, а за ним сразу болота начинаются. Охрану поставят, конечно, но путь наиболее логичен. По ограде установлен контур. Как только стая пройдет, контур замкнут.
— И выбраться им не удастся. Разумно. Но они не пойдут от болота… — Оден задумался и обошел стол. — Скорее разделятся… я бы разделил стаю. Одну на прорыв, там, где ждут. Вторую… Зависит от того, есть ли у него союзники. Как я понимаю, наши гости… не очень хорошо знакомы друг с другом.
— Предусмотрели.
Оден, хмыкнув, заметил:
— Чем больше людей, тем больше сумятицы. Нельзя предусмотреть все. Исходи из того, что внешний контур они преодолеют. Что с внутренним? — Большие пальцы указали на обе стороны дорожки из спичек: — Заслоны слева и справа. Сзади?
— Да. Королевская гвардия.
— Хорошо. В теории… — Он поморщился и обошел стол с другой стороны. — Кто из высших будет?
— Я. Серебро. Платина…
— Сколько?
— Пятеро. Для одного щенка более чем достаточно.
