Как безумно давно она не прикасалась к ней, вязкой, норовящей склеить пальцы, залепить рот, корочкой покрыть сердце - люби меня, мол, одну?... Как давно не поднимала из бесформенного комочка тонкую, как игла, вазу, - поздней осенью такие шли нарасхват для последней в саду розы. А толстобокие формочки для жаркого, а кружки-обманки, чтоб разыгрывать приятелей, а изящная урна для мальчишки-поэта, который только что сгоряча сжёг охапку своих тетрадей и теперь спешит сохранить хотя бы их прах?..
- Где как не здесь меня поймут! - с жаром прошептала она.
Девочка поднялась на вершину холма, где её дожидался глиняный истукан, заглянула в его тусклые, словно снегом припорошенные глаза. Страшно не было, потому что это был конец её пути. Больше никаких сокровенных тайн и никаких несчастных случайностей, от которых карандаш так и пляшет по карте, отмечая путь. Вот она держит за запястье своего неуловимого противника - дальше можно отправляться только домой.
- Ну, здравствуй, мой Господин, - сказала она, - я думала, ты сердишься сильней. Немудрено, если чувствуешь себя преданным и покинутым. Погляди на меня, я из тех, кто в этом виноват.
Всё так же глядя чудовищу в лицо, она обхватила мизинец безвольно висящей лапы, отломила его и бросила оземь.
- Да, я гончарка, сколько помню себя, а ты мой покровитель, которого всегда хотело иметь сердце, тот, кто должен стоять у печи, когда я закрываю её и скрещиваю пальцы на удачу - чтобы не треснуло, не лопнуло, не разбилось вдребезги. Но я тебя никогда не звала и не знала.
Лиза продолжала обламывать пальцы - так садовник ощипывает сливовую ветку в пору урожая. Это было ничуть не трудно. Потом она смяла в руках и выкрутила зверю ладони - два комочка глины упали на землю и тут же слились с нею. Плоть от плоти.
- Ты тоже поступил с нами плохо, оживляя чудовищ, развязывая войну. От тебя отступятся, - а нас просто сметут, как хлебные крошки со стола, чтоб не кололи руки. Ты же знаешь, что в Хунти, во всей огромной богатой стране, от моря до моря так не осталось ни одного гончара? Что с ними сталось тогда?..
Она встала на цыпочки и сняла с головы гиганта жёлтую корону то ли рогов, то ли зубчатых гребней, скатала мягкую, как рисовая пудра, как яблочная пастила, как моток шёлковых нитей, светлую глину в шар и засунула в рукав.
- Впрочем, это и неважно. Может, даже твои чудовищные твари - и не твари вовсе, а ты просто толком не знаешь, как выглядят звери, заселяющие сегодня землю. Неважно. Ты вдохнул жизнь в глину, но и сам ты весь до последней косточки глиняный, а я - я та, что придаёт ей форму. А иногда - когда заглядывает с заказом пасечник - я ещё и делаю формы из глины. Тебе нужно и то, и другое, да, Господин?
Лиза вытащила глаза зверя - два тяжёлых стеклянных шарика с серым дымком внутри. Оглянулась, но не нашла ничего лучше, чем засунуть их за щеку, подальше от грязи, а то упадут, укатятся - а какой ремесленник мечтает о слепом боге? После сняла его грузную голову и расплющила меж ладоней. Потом гладила плечи, нежно отламывая по кусочку. Опрокинула в грязь длинное, как у хищного зверя, тело. Сломала и вмяла в землю ноги.
- Я уж не знаю, милый, о чём думали те народы, у которых ты родился. Но нам ты достался в наследство. Вместе с каменными башнями, страхом темноты и любовью к тинистому мясу речной рыбы, даром что крохотные косточки впиваются в нёбо, а уж хитрая она - поди поймай! Так что нам обоим придётся немного потрудиться, чтоб ужиться.
Со стекляшками во рту, тяжёлыми и холодившими зубы, Лиза говорила, слегка картавя, но смеяться тут было некому. Она встряхнулась - подготовка позади. Жаль было ломать такую живую, древнюю красоту, но теперь настала пора поработать, а в это время всякие сомнения покидали её кудрявую голову.
- Ты будешь молодым. Не чересчур, конечно, но... Потому что и вещи, которые мы создаём, не служат долго: немного горя, когда подтолкнёшь нечаянно локтем любимую кружку, немного радости, пока выбираешь новую, а мы, гончары, тем и живём. И у тебя будет лёгкий нрав, чтобы больше не скорбеть о прошедшем - ни о той же разбитой кружке, ни о былых временах, когда земля с луной миловались, потираясь каменными носами.
Лизе не с кого было лепить Господину новое тело, кроме как с себя. Так что как она ни старалась зачерпнуть побольше глины, всё равно он получался не слишком высоким и крепким. Зато уж с лицом она расстаралась: горбинка на тяжёлом носу, улыбка, легко растягивающая тонкие губы, и гладко обритая голова - чтобы ему, привыкшему к гладкому, прохладному, текучему телу, жилось легко. Острые плечи окутала мантия, плотная, перетекающую из складки в складку, - не одежда, а настоящий водоворот, благо глины оказалось предостаточно. Лиза даже вырезала застёжкой от заколки узор по подолу - ни то ни сё, яблочные косточки, жёлуди и звёзды вперемешку, что ли? И вышло красиво, хоть и несерьёзно.
Наконец, мастерица вытерла о рубаху серые стекляшки и бережно вдавила их под веки своему изваянию. На человеческом лице они больше не казались ни мелкими, ни колючими - настороженные, по-совиному круглые, и только узкие щели зрачков смотрели с усмешкой из далёкой давности. Отошла на полшага и ахнула.
- Ладный ты какой, друг мой, даже не жалко, что привкус глины остался на языке, - протянула она удивлённо. Пока лепила, выглаживала шею и жилистые запястья, не чувствовала неловкости - ну какое может быть смущение перед чудовищем? А теперь перед ней стоит красивый мужчина с широкой плутовской улыбкой и бровями вразлёт, сразу и не поймёшь, такого то ли достопочтенным господином называть, то ли по-свойски - славным дядькой. - О, чуть не забыла!
Девочка погрузила ладонь в глиняного человека, туда, где, будь он из плоти, смыкались бы рёбра, осторожно расширила лунку. Достала из рукава жёлтый, как гусиный пух, комок, сдула налипшую нитку, сгладила острые углы - да так и вложила в своего бога.
- Люди - слабые создания: ни когтей, ни клыков, ни рогов. Но у нас есть сердце, а это порой пострашнее будет. Твоё будет неладное, зато твёрдое - не расколешь, не разломишь, как и положено тому, кто проживёт ещё вечность. С таким будешь не слишком обязательным - зато и не слишком требовательным. Самый лучший покровитель для тех, кто привык жить вообще без какого-либо, да? - и она замазала ему дыру в груди так, что не осталось и трещинки.
Посмотрела терпеливо, выжидающе - мол, давай, оживай. Потом с беспокойством. Потом со страхом. Потом с облегчением.
- Точно! Я и забыла, зачем сюда шла, когда решила скроить новую шкуру чудовищу!
Ей пришлось ещё раз вымазать руки в глине. Каким-то чудом старый плащ пережил все горные тропы и перевалы, почти не нахватав прорех, и на нём-то, расстеленном на голой земле, Лиза и вылепила странную поделку: маленький круглобокий домик. В просветах окон было видно, как между столбами, похожими на пухлые витые рожки единорожьих жеребят, глиняные болванчики отправляют какой-то сложный ритуал.
- Тебе не хватало храмов, так что я построила один. Маленький, самый первый, - юная гончарка протянула истукану безделушку, - и, покуда ещё действует твоя магия, он оживёт! Скажешь, я немного смошенничала тут, да? Но обещаю, что когда-нибудь он станет самым настоящим, и туда будут заходить самые настоящие люди: слушать перестук глиняных барабанов, закапывать черепки любимых кувшинов на заднем дворе.
Глиняный человек неуверенно шевельнулся - кожа его становилась всё светлей, как будто вязкая масса просыхала на глазах, а одеяние, наоборот, темнело до густого багряного цвета. Слегка подался вперёд, качнулся, привыкая к новому, прямому и лёгкому телу, и всё же совладал с собой. Прижал широкие ладони к ладоням Лизы, обнимая и поддерживая её - свой! - маленький храм, где, тоже посветлев, вздрогнули и на долю мгновения ожили, поворачивая головы и руки, куколки жрецов. Глиняный господин медленно наклонился и прикоснулся губами к её мокрому от пота лбу.
- Какой горячий, - только и успела подумать она, любуясь на подрагивающую, совсем живую жилку на его запястье, а потом кожа Господина враз стала бледной, как яичная скорлупа, и раскалённой, как шипящее, плюющееся масло. В голове, там, где глиняный бог поцеловал её, что-то дёрнуло, как будто вытащили занозу - только эта заноза была не болезненной, а привычной, желанной. Лиза закричала пронзительно - больше от гнева, чем от страха.
А что с ней случилось, Лиза, примирившаяся с Глиняным Господином, так и не успела понять.
За две дюжины дней пути на юго-запад от горного храма, старик, запертый в земляной яме, вдруг почувствовал, как ломит в плечах и гудят усталые ноги. Впервые за сотни лет. Он улыбнулся этой немощи, как тюремщику, отпирающему дверь темницы. А потом испустил последний вздох, и милосердная земля обрушила своды, навсегда скрыв Уттара от людских глаз.
За дюжину дюжин дней пути на северо-восток от горного храма - если б хоть когда-нибудь нашёлся храбрец, сумевший преодолеть этот путь, не поседев и не начав петь на птичьем языке, - худой человек в истрёпанном балахоне подошёл к остывающей печи. Голова его то и дело подёргивалась, как будто он вёл долгую и заведомо проигранную битву со сном. На миг тусклая лампа подсветила лицо - серое лицо живого мертвеца, по которому нельзя даже сказать, мужчина это или женщина. Привычным жестом он запустил ладонь в грязные, всклокоченные волосы, потом, помявшись, сложил пальцы в щепотку и сделал вид, будто кидает пыль через плечо. Как будто это могло помочь после всего, что с ним случилось!
Осторожно взялся за ручку. Скрипнула чугунная дверца - он отшатнулся, вжался спиной в кирпичи и закрыл лицо руками. Но ничего не случилось: вокруг было тихо, и только где-то вдалеке распевались сверчки.
Человек набрался смелости и заглянул в тёмную пасть печки. Оттуда смурыми глазами пялилась на него большеухая птица - на правом зрачке темнел застывший потёк глазури.
- Глина! - прошептал измученный человечек, - да ты просто кусок бездыханной глины! Как раньше!
Он вытащил ещё тёплую, неповоротливую птичью тушу, тоненько то ли всхлипнул, то ли рассмеялся, и швырнул её под ноги. Когда она и впрямь разлетелась на осколки, смех перешёл в безудержный хохот. Безумный от радости гончар достал ухват и, засунув его в печное жерло, принялся крушить своих нерождённых созданий.
Когда лампа догорела и кончик фитиля, зашипев, утонул в масле, человек, свернувшись прямо на битых черепках, спал наконец крепким сном без сновидений.
Еши очнулся на склоне холма. Холм был самый настоящий: камешки выворачивались из-под лап, сползали, цепляясь друг за друга. Впереди расстилалось грязными лоскутами плоскогорье, а далеко за ним, обещала Мать Богиня, - последние тёплые долины, где во влажном мху кувыркаются его сторожкие рыжие собратья. Приключение было достаточно долгим, а спутники достаточно счастливыми, чтобы он забыл дорогу домой. Что он помнил, так это то, что лисья жизнь слишком коротка для сожалений по былым временам и рухнувшим царствам - зато приходится в самый раз, чтобы урвать парочку жирных пищух.
Еши уткнулся мордой в землю - скорее по привычке, чем по необходимости, - втянул носом влажный, железистый запах камней. Подобрался и пустился против ветра, глубже в горы, на северо-запад.
День медленно перетекал в вечер, и разморенное небо перетянули длинные, как хлопковые канаты, облака. На маленький безлюдный тупичок уже начали наползать тени крыш. Белая козочка - мягкий нос и подвеска на шее выдавали в ней храмовую любимицу, улизнувшую на волю, - с наслаждением чесала бок о глухую стену склада: старые доски, рассохшиеся и посеревшие, скребли не хуже жёсткой щётки. Дом напротив, нарядный и свежевыкрашенный, был повёрнут к тупику широким торцом. Из запотевших оконцев, прорубленных под самой крышей, слышался приглушённый плеск, смех и болтовня - не иначе, купальня. Земляные голуби, мелкие пугливые пташки, сновали туда-сюда, выковыривали сор и шелуху, забившуюся в щели мостовой, прихорашивались, роняя ржаво-красные перья. Гуляющий над домами ветерок доносил издалека скрипучий голос пилы, счастливое верещание ребятни, повторявшей незнакомую считалку, дразнил запахом разваренного мяса.
В этом-то уютном уголке и очутились четверо друзей, словно их вытряхнуло из невидимой пригоршни. Сперва озирались в изумлении - после безмолвных гор даже этот закоулочек казался шумным, с горкой полным запахов и разноцветья. Потом бросились друг к другу с радостными возгласами, хотя после храмовых видений мысли были так спутаны, а возвращаться к настоящей жизни так непросто, что сказать толком было нечего. Каждый думал про себя: знают ли они?.. случилось ли с ними то же самое, или со мной одним?.. Но каждого успокаивали просветлевшие лица друзей. Кажется, всё в порядке. И раз уж сама Лиза, собравшая их в этот поход, улыбается, можно отложить вопросы на потом.
Грязи, облепившей во сне ноги, как не бывало, а Анабель с удивлением почувствовала, что после жестокой драки на ней не осталось ни синяка, ни ушиба. И только у Лизы оказалась в руке маленькая котомочка, перевязанная красиво, как праздничный торт.
- Это что у тебя? - удивилась Анабель. Тёплые ручки подруги обвили её, так что она с трудом могла вывернуться и посмотреть на сумку, - Гостинец?
- Не...напоминание, скорей, - улыбнулась Лиза. И тут же поморщилась, отодвинула кудряшки со лба, - Анабель, у меня тут что-нибудь есть? Болит...
- С виду всё в порядке. Тебя туда глиняное чудище ударило?
- Ударило? Нет, с чего бы! Поцеловало... - Лизино удивление было таким искренним, что Анабель вдруг подумала - может, она погорячилась, когда лезла в драку?.. Но говорить об этом было как-то неловко, да и поздно уже. Что сделано, то сделано.
Иол, распустив тесёмки на сумке, ерошил какую-то книжку, потом заметил, что руки у него в саже, и добрая половина пролистнутых страниц уже отмечена той печатью, которой природа снабдила даже кошек, - оттисками пальцев. Но всегда опрятный Иол против обыкновения не разозлился, а только рассмеялся.
- Вы смотрите, грязь, значит, нам только приснилась, а вот следы карандаша были на самом деле!
- А ты что, записки ему писал? Или тоже целовался? - ещё больше нахмурилась Анабель, но Иол только хитро улыбнулся, закидывая сумку на плечо. Мол, всему своё время, и он не собирается рассказывать о своих достижениях впопыхах.
- Может, нам всем и привиделось разное, - Явор приобнял подругу за плечи, успокаивая, и мимоходом ласково взъерошил перья Игг, - я вот точно ничего не писал. Ещё будет время обсудить, да? А пока пойдёмте-ка найдём колодец. Лизе не помешает остудить больную голову. Наш сочинитель отмыл бы руки, а я, честно говоря, страсть как хочу пить!
- Колодец, а потом, чур, самую настоящую харчевню! Вы подумайте только, сидеть на лавке, зачерпывать ложкой из миски тёплое, жирное рагу, - размечталась Анабель, - и никакого больше вяленого мяса, от которого скорее зубы свои проглотишь, чем наешься. И между прочим, что это за город, Иол? Судя по тёплому воздуху - да благословят его Пряхи! достаточно мы намёрзлись в горах - мы всё ещё у тебя на родине.
- Где как не здесь меня поймут! - с жаром прошептала она.
Девочка поднялась на вершину холма, где её дожидался глиняный истукан, заглянула в его тусклые, словно снегом припорошенные глаза. Страшно не было, потому что это был конец её пути. Больше никаких сокровенных тайн и никаких несчастных случайностей, от которых карандаш так и пляшет по карте, отмечая путь. Вот она держит за запястье своего неуловимого противника - дальше можно отправляться только домой.
- Ну, здравствуй, мой Господин, - сказала она, - я думала, ты сердишься сильней. Немудрено, если чувствуешь себя преданным и покинутым. Погляди на меня, я из тех, кто в этом виноват.
Всё так же глядя чудовищу в лицо, она обхватила мизинец безвольно висящей лапы, отломила его и бросила оземь.
- Да, я гончарка, сколько помню себя, а ты мой покровитель, которого всегда хотело иметь сердце, тот, кто должен стоять у печи, когда я закрываю её и скрещиваю пальцы на удачу - чтобы не треснуло, не лопнуло, не разбилось вдребезги. Но я тебя никогда не звала и не знала.
Лиза продолжала обламывать пальцы - так садовник ощипывает сливовую ветку в пору урожая. Это было ничуть не трудно. Потом она смяла в руках и выкрутила зверю ладони - два комочка глины упали на землю и тут же слились с нею. Плоть от плоти.
- Ты тоже поступил с нами плохо, оживляя чудовищ, развязывая войну. От тебя отступятся, - а нас просто сметут, как хлебные крошки со стола, чтоб не кололи руки. Ты же знаешь, что в Хунти, во всей огромной богатой стране, от моря до моря так не осталось ни одного гончара? Что с ними сталось тогда?..
Она встала на цыпочки и сняла с головы гиганта жёлтую корону то ли рогов, то ли зубчатых гребней, скатала мягкую, как рисовая пудра, как яблочная пастила, как моток шёлковых нитей, светлую глину в шар и засунула в рукав.
- Впрочем, это и неважно. Может, даже твои чудовищные твари - и не твари вовсе, а ты просто толком не знаешь, как выглядят звери, заселяющие сегодня землю. Неважно. Ты вдохнул жизнь в глину, но и сам ты весь до последней косточки глиняный, а я - я та, что придаёт ей форму. А иногда - когда заглядывает с заказом пасечник - я ещё и делаю формы из глины. Тебе нужно и то, и другое, да, Господин?
Лиза вытащила глаза зверя - два тяжёлых стеклянных шарика с серым дымком внутри. Оглянулась, но не нашла ничего лучше, чем засунуть их за щеку, подальше от грязи, а то упадут, укатятся - а какой ремесленник мечтает о слепом боге? После сняла его грузную голову и расплющила меж ладоней. Потом гладила плечи, нежно отламывая по кусочку. Опрокинула в грязь длинное, как у хищного зверя, тело. Сломала и вмяла в землю ноги.
- Я уж не знаю, милый, о чём думали те народы, у которых ты родился. Но нам ты достался в наследство. Вместе с каменными башнями, страхом темноты и любовью к тинистому мясу речной рыбы, даром что крохотные косточки впиваются в нёбо, а уж хитрая она - поди поймай! Так что нам обоим придётся немного потрудиться, чтоб ужиться.
Со стекляшками во рту, тяжёлыми и холодившими зубы, Лиза говорила, слегка картавя, но смеяться тут было некому. Она встряхнулась - подготовка позади. Жаль было ломать такую живую, древнюю красоту, но теперь настала пора поработать, а в это время всякие сомнения покидали её кудрявую голову.
- Ты будешь молодым. Не чересчур, конечно, но... Потому что и вещи, которые мы создаём, не служат долго: немного горя, когда подтолкнёшь нечаянно локтем любимую кружку, немного радости, пока выбираешь новую, а мы, гончары, тем и живём. И у тебя будет лёгкий нрав, чтобы больше не скорбеть о прошедшем - ни о той же разбитой кружке, ни о былых временах, когда земля с луной миловались, потираясь каменными носами.
Лизе не с кого было лепить Господину новое тело, кроме как с себя. Так что как она ни старалась зачерпнуть побольше глины, всё равно он получался не слишком высоким и крепким. Зато уж с лицом она расстаралась: горбинка на тяжёлом носу, улыбка, легко растягивающая тонкие губы, и гладко обритая голова - чтобы ему, привыкшему к гладкому, прохладному, текучему телу, жилось легко. Острые плечи окутала мантия, плотная, перетекающую из складки в складку, - не одежда, а настоящий водоворот, благо глины оказалось предостаточно. Лиза даже вырезала застёжкой от заколки узор по подолу - ни то ни сё, яблочные косточки, жёлуди и звёзды вперемешку, что ли? И вышло красиво, хоть и несерьёзно.
Наконец, мастерица вытерла о рубаху серые стекляшки и бережно вдавила их под веки своему изваянию. На человеческом лице они больше не казались ни мелкими, ни колючими - настороженные, по-совиному круглые, и только узкие щели зрачков смотрели с усмешкой из далёкой давности. Отошла на полшага и ахнула.
- Ладный ты какой, друг мой, даже не жалко, что привкус глины остался на языке, - протянула она удивлённо. Пока лепила, выглаживала шею и жилистые запястья, не чувствовала неловкости - ну какое может быть смущение перед чудовищем? А теперь перед ней стоит красивый мужчина с широкой плутовской улыбкой и бровями вразлёт, сразу и не поймёшь, такого то ли достопочтенным господином называть, то ли по-свойски - славным дядькой. - О, чуть не забыла!
Девочка погрузила ладонь в глиняного человека, туда, где, будь он из плоти, смыкались бы рёбра, осторожно расширила лунку. Достала из рукава жёлтый, как гусиный пух, комок, сдула налипшую нитку, сгладила острые углы - да так и вложила в своего бога.
- Люди - слабые создания: ни когтей, ни клыков, ни рогов. Но у нас есть сердце, а это порой пострашнее будет. Твоё будет неладное, зато твёрдое - не расколешь, не разломишь, как и положено тому, кто проживёт ещё вечность. С таким будешь не слишком обязательным - зато и не слишком требовательным. Самый лучший покровитель для тех, кто привык жить вообще без какого-либо, да? - и она замазала ему дыру в груди так, что не осталось и трещинки.
Посмотрела терпеливо, выжидающе - мол, давай, оживай. Потом с беспокойством. Потом со страхом. Потом с облегчением.
- Точно! Я и забыла, зачем сюда шла, когда решила скроить новую шкуру чудовищу!
Ей пришлось ещё раз вымазать руки в глине. Каким-то чудом старый плащ пережил все горные тропы и перевалы, почти не нахватав прорех, и на нём-то, расстеленном на голой земле, Лиза и вылепила странную поделку: маленький круглобокий домик. В просветах окон было видно, как между столбами, похожими на пухлые витые рожки единорожьих жеребят, глиняные болванчики отправляют какой-то сложный ритуал.
- Тебе не хватало храмов, так что я построила один. Маленький, самый первый, - юная гончарка протянула истукану безделушку, - и, покуда ещё действует твоя магия, он оживёт! Скажешь, я немного смошенничала тут, да? Но обещаю, что когда-нибудь он станет самым настоящим, и туда будут заходить самые настоящие люди: слушать перестук глиняных барабанов, закапывать черепки любимых кувшинов на заднем дворе.
Глиняный человек неуверенно шевельнулся - кожа его становилась всё светлей, как будто вязкая масса просыхала на глазах, а одеяние, наоборот, темнело до густого багряного цвета. Слегка подался вперёд, качнулся, привыкая к новому, прямому и лёгкому телу, и всё же совладал с собой. Прижал широкие ладони к ладоням Лизы, обнимая и поддерживая её - свой! - маленький храм, где, тоже посветлев, вздрогнули и на долю мгновения ожили, поворачивая головы и руки, куколки жрецов. Глиняный господин медленно наклонился и прикоснулся губами к её мокрому от пота лбу.
- Какой горячий, - только и успела подумать она, любуясь на подрагивающую, совсем живую жилку на его запястье, а потом кожа Господина враз стала бледной, как яичная скорлупа, и раскалённой, как шипящее, плюющееся масло. В голове, там, где глиняный бог поцеловал её, что-то дёрнуло, как будто вытащили занозу - только эта заноза была не болезненной, а привычной, желанной. Лиза закричала пронзительно - больше от гнева, чем от страха.
А что с ней случилось, Лиза, примирившаяся с Глиняным Господином, так и не успела понять.
За две дюжины дней пути на юго-запад от горного храма, старик, запертый в земляной яме, вдруг почувствовал, как ломит в плечах и гудят усталые ноги. Впервые за сотни лет. Он улыбнулся этой немощи, как тюремщику, отпирающему дверь темницы. А потом испустил последний вздох, и милосердная земля обрушила своды, навсегда скрыв Уттара от людских глаз.
За дюжину дюжин дней пути на северо-восток от горного храма - если б хоть когда-нибудь нашёлся храбрец, сумевший преодолеть этот путь, не поседев и не начав петь на птичьем языке, - худой человек в истрёпанном балахоне подошёл к остывающей печи. Голова его то и дело подёргивалась, как будто он вёл долгую и заведомо проигранную битву со сном. На миг тусклая лампа подсветила лицо - серое лицо живого мертвеца, по которому нельзя даже сказать, мужчина это или женщина. Привычным жестом он запустил ладонь в грязные, всклокоченные волосы, потом, помявшись, сложил пальцы в щепотку и сделал вид, будто кидает пыль через плечо. Как будто это могло помочь после всего, что с ним случилось!
Осторожно взялся за ручку. Скрипнула чугунная дверца - он отшатнулся, вжался спиной в кирпичи и закрыл лицо руками. Но ничего не случилось: вокруг было тихо, и только где-то вдалеке распевались сверчки.
Человек набрался смелости и заглянул в тёмную пасть печки. Оттуда смурыми глазами пялилась на него большеухая птица - на правом зрачке темнел застывший потёк глазури.
- Глина! - прошептал измученный человечек, - да ты просто кусок бездыханной глины! Как раньше!
Он вытащил ещё тёплую, неповоротливую птичью тушу, тоненько то ли всхлипнул, то ли рассмеялся, и швырнул её под ноги. Когда она и впрямь разлетелась на осколки, смех перешёл в безудержный хохот. Безумный от радости гончар достал ухват и, засунув его в печное жерло, принялся крушить своих нерождённых созданий.
Когда лампа догорела и кончик фитиля, зашипев, утонул в масле, человек, свернувшись прямо на битых черепках, спал наконец крепким сном без сновидений.
Еши очнулся на склоне холма. Холм был самый настоящий: камешки выворачивались из-под лап, сползали, цепляясь друг за друга. Впереди расстилалось грязными лоскутами плоскогорье, а далеко за ним, обещала Мать Богиня, - последние тёплые долины, где во влажном мху кувыркаются его сторожкие рыжие собратья. Приключение было достаточно долгим, а спутники достаточно счастливыми, чтобы он забыл дорогу домой. Что он помнил, так это то, что лисья жизнь слишком коротка для сожалений по былым временам и рухнувшим царствам - зато приходится в самый раз, чтобы урвать парочку жирных пищух.
Еши уткнулся мордой в землю - скорее по привычке, чем по необходимости, - втянул носом влажный, железистый запах камней. Подобрался и пустился против ветра, глубже в горы, на северо-запад.
Глава 18. По старым следам
День медленно перетекал в вечер, и разморенное небо перетянули длинные, как хлопковые канаты, облака. На маленький безлюдный тупичок уже начали наползать тени крыш. Белая козочка - мягкий нос и подвеска на шее выдавали в ней храмовую любимицу, улизнувшую на волю, - с наслаждением чесала бок о глухую стену склада: старые доски, рассохшиеся и посеревшие, скребли не хуже жёсткой щётки. Дом напротив, нарядный и свежевыкрашенный, был повёрнут к тупику широким торцом. Из запотевших оконцев, прорубленных под самой крышей, слышался приглушённый плеск, смех и болтовня - не иначе, купальня. Земляные голуби, мелкие пугливые пташки, сновали туда-сюда, выковыривали сор и шелуху, забившуюся в щели мостовой, прихорашивались, роняя ржаво-красные перья. Гуляющий над домами ветерок доносил издалека скрипучий голос пилы, счастливое верещание ребятни, повторявшей незнакомую считалку, дразнил запахом разваренного мяса.
В этом-то уютном уголке и очутились четверо друзей, словно их вытряхнуло из невидимой пригоршни. Сперва озирались в изумлении - после безмолвных гор даже этот закоулочек казался шумным, с горкой полным запахов и разноцветья. Потом бросились друг к другу с радостными возгласами, хотя после храмовых видений мысли были так спутаны, а возвращаться к настоящей жизни так непросто, что сказать толком было нечего. Каждый думал про себя: знают ли они?.. случилось ли с ними то же самое, или со мной одним?.. Но каждого успокаивали просветлевшие лица друзей. Кажется, всё в порядке. И раз уж сама Лиза, собравшая их в этот поход, улыбается, можно отложить вопросы на потом.
Грязи, облепившей во сне ноги, как не бывало, а Анабель с удивлением почувствовала, что после жестокой драки на ней не осталось ни синяка, ни ушиба. И только у Лизы оказалась в руке маленькая котомочка, перевязанная красиво, как праздничный торт.
- Это что у тебя? - удивилась Анабель. Тёплые ручки подруги обвили её, так что она с трудом могла вывернуться и посмотреть на сумку, - Гостинец?
- Не...напоминание, скорей, - улыбнулась Лиза. И тут же поморщилась, отодвинула кудряшки со лба, - Анабель, у меня тут что-нибудь есть? Болит...
- С виду всё в порядке. Тебя туда глиняное чудище ударило?
- Ударило? Нет, с чего бы! Поцеловало... - Лизино удивление было таким искренним, что Анабель вдруг подумала - может, она погорячилась, когда лезла в драку?.. Но говорить об этом было как-то неловко, да и поздно уже. Что сделано, то сделано.
Иол, распустив тесёмки на сумке, ерошил какую-то книжку, потом заметил, что руки у него в саже, и добрая половина пролистнутых страниц уже отмечена той печатью, которой природа снабдила даже кошек, - оттисками пальцев. Но всегда опрятный Иол против обыкновения не разозлился, а только рассмеялся.
- Вы смотрите, грязь, значит, нам только приснилась, а вот следы карандаша были на самом деле!
- А ты что, записки ему писал? Или тоже целовался? - ещё больше нахмурилась Анабель, но Иол только хитро улыбнулся, закидывая сумку на плечо. Мол, всему своё время, и он не собирается рассказывать о своих достижениях впопыхах.
- Может, нам всем и привиделось разное, - Явор приобнял подругу за плечи, успокаивая, и мимоходом ласково взъерошил перья Игг, - я вот точно ничего не писал. Ещё будет время обсудить, да? А пока пойдёмте-ка найдём колодец. Лизе не помешает остудить больную голову. Наш сочинитель отмыл бы руки, а я, честно говоря, страсть как хочу пить!
- Колодец, а потом, чур, самую настоящую харчевню! Вы подумайте только, сидеть на лавке, зачерпывать ложкой из миски тёплое, жирное рагу, - размечталась Анабель, - и никакого больше вяленого мяса, от которого скорее зубы свои проглотишь, чем наешься. И между прочим, что это за город, Иол? Судя по тёплому воздуху - да благословят его Пряхи! достаточно мы намёрзлись в горах - мы всё ещё у тебя на родине.
