- Постой-ка, – спохватилась Анабель, - помнишь, что Осанна говорила? Ты это летучее создание в хорошем расположении духа лепила?
- Ох…нет, честно говоря, я была так расстроена мировой несправедливостью, - протянула Лиза, - тем, что мне нельзя делать то, что хорошо получается, и тем, что не будет никаких чудес, и всей этой стариковской выдумкой про зверолюдов, и тем, что бога нам не досталось. И моя бабочка получилась злая?
Она протянула руку, и в тот же миг раздалось шуршание глиняных крыльев, и бабочка уселась ей на палец.
- Зная тебя, разве что ну очень ворчливая, - вздохнула Анабель, наклонившись и пристально рассматривая насекомое, - может, будет прилетать к людям по ночам и жаловаться, навевая унылые сны. Вот уж чудовище, достойное упоминания в атласах… Ты смотри, и ножки как настоящие, и волоски на толстом тельце, и хоботок. Только всё глиняное. Думаешь, ей надо питаться? На крыльях капельки то ли росы, то ли тумана, а ей хоть бы что! Ты ведь её не обжигала?
- Нет, об этом можно и не думать, печь загрузить – целое дело, вполглаза за таким не приглядишь, так что папа непременно увидел бы. Он и так наверняка меня пуще прежнего пасёт после разукрашенных мисочек.
- Ты что, думала, как бы ещё их таких напечь?!
- Но посмотри, какая она красивая! Какая маленькая и сильная: наверняка её просто так не сомнёшь в кулаке. Ей бы подружку или две…или нет, - она посмотрела на вытянувшееся лицо Анабели, и голос у неё совсем стих. – Ты считаешь, не стоит мне даже об этом думать, да?
- Это тебя до добра не доведёт! Уж поверь, я сбегала из дома, дурила важных чиновников и дерзила придворным, но это всё детские шалости по сравнению с тем, чтоб нарушать старинные запреты. Ведь это можно назвать и запретной магией. Как…ты понимаешь! Как тех магов, которые не гнушаются рыться в братских могилах! Так что это ни чуточки не забавно. Пообещай мне, что больше не будешь этого делать.
Лизу передёрнуло. Ещё вчера она была уверена, что не сможет принести в мир никакого зла: глиняные зверьки, волшебные плошки на подмогу хозяйкам, плитка, на которой ноги сами пускаются в пляс. Она даже малышкой червей не располовинивала, как ей в голову придёт оживить что-то смертоносное или отвратительное! Но если её дела и впрямь достойны моровых магов…
- Хорошо…хорошо, Анабель, обещаю тебе никогда больше не пытаться сделать из глины что-нибудь живое или волшебное, пока мы обе не удостоверимся, что это доброе и неопасное дело! Так сойдёт?
- Эх ты, всё веришь в лучшее! Но да, душа моя будет спокойна теперь.
- Но эту бабочку я убивать не буду, да и тебе не позволю!
- Да ты подумай, сколько ты всяких зловредных комаров погубила за свою жизнь, капустных гусениц и жуков-вредителей, и ни о ком из них не пожалела. А тут какая-то малая тварь, которая неизвестно ещё, чувствует ли что вообще! Ну что ж ты предлагаешь с ней делать?
Бабочка невозмутимо продолжала сидеть на Лизиной руке. Осанна говорила, глиняные создания отличаются неповиновением, но эта как будто ждала хозяйкиных приказов. Лиза наклонилась и зашептала, как любит её, маленькую, но не может защитить. Ей на ум пришли давешние картинки развалин из Атласа, и она принялась уговаривать крылатую лететь на дальний север. За Старое Королевство, за леса, где там и сям высыпали деревеньки любителей черёмухи и квашеной редиски, туда, где медленно разваливаются серые башни, а у редких полудиких жителей и сил не достанет гоняться за одинокой бабочкой… И когда девочка совсем уже выдохлась, летунья слегка качнулась, как будто кивая, вспорхнула, зависла на миг над серой гладью воды и унеслась прочь. Лиза смотрела, как мелькает рыжее пятнышко среди мшистых стволов, пока оно вовсе не исчезло. Анабель запрокинула голову, пытаясь высмотреть среди ветвей солнце.
- Ты смотри, и впрямь поняла, двинулась на север! – Покачала она головой. Лиза зашмыгала носом. – Ну полно тебе! Увидели б её в храме Прях, так не пожалели бы! Другое дело – безлюдные места. Ты сама знаешь, как глина хранится – черепок может триста лет в земле пролежать, и хоть бы что ему! Нас ещё переживёт твоя бабочка.
Анабель стиснула Лизины плечи так, что у той клацнули зубы и захрустели косточки, но гончарова дочка и не подумала отстраняться.
Домой возвращались долгой, кружной дорогой. Анабель, прикрыв глаза, балансировала на трухлявых стволах, проскальзывала под тяжёлыми еловыми лапами или срывала на быстром ходу неприметные стебельки лесных цветов. Лиза так и не поняла – неужто подруга узнавала их, будто пчела, по тонкому аромату? Получалось пока с грехом пополам: волосы все слиплись от паутины, а один потревоженный ткач и вовсе висел у Анабель над ухом, горестно простирая лапки. Руки нещадно саднило от падений и схваченной по промашке крапивы. Лиза то и дело поднимала и отряхивала её, но готова была поклясться, что подруга стала ловчее и проворней обычного, будто Осанна одними словами вдохнула в неё надежду. Что ж, быть может, проклятия и обереги – просто морок, страх предсказанной неудачи?.. В отличие от глиняной магии, конечно, сказала она себе. Тут уж всё вещественней некуда.
Лиза и раньше частенько увлекалась чем-нибудь, да так, что могла часами смотреть затуманенным, невидящим взглядом на древесные прожилки на стене, видя очертания старых карт, сплетения рук, вздымающийся вал штормового моря. Чего стоили одни бродячие актёры из Семиградья, дававшие «Историю Кормчего» три дня кряду позапрошлым летом, и каждый раз история была неуловимо иной! Или книжка-игрушка, которую забыла у неё соседская внучка с сонными глазами: Лиза провела всю долгую зиму, перепрыгивая со страницы на страницу так, чтоб заморский царевич спас любимую, вызволил из клетки волшебную птицу и собрал золотых яблок. Или та огромная обвалившаяся нора, которую она нашла в лесу и три недели раскапывала, а сердце замирало от сладкой дрожи: наверняка там тускло блестят прикопанные сокровища или расписаны сценами древних битв стены обвалившихся палат. Пока один старый грибник не пожалел перемазанную девчонку и не рассказал, что раньше здесь жил здоровенный барсук, да предпочёл убраться подальше от людей. Добрый старик! Иногда Лиза оказывалась у его пахнущего лишайником прилавка на рынке и неизменно краснела.
Даже на жреческих процессиях, давно ставших для многих пресной рутиной, она так и трепетала, подставляясь под брызги освящённого молока и распевая заученные с колыбели гимны. Ей не о чем было особенно просить богов – просто хотелось быть частицей чего-то прекрасного, торжественного и огромного.
Но здесь она была бы не наблюдателем, которому остаётся кусать пальцы в ожидании развязки, не старьёвщиком, собирающим последние крохи великих событий давнишнего прошлого. Она сама могла бы творить волшебство, изумлять и радовать. Теперь зимними вечерами детям у огня рассказывали бы о ней, способной вдохнуть жизнь в глиняную болванку…
- Ого! - огорошено подумала Лиза, - и это мои собственные мысли! Мои, а ведь ещё полчаса назад я блаженно размышляла о мисочках и плитках. Всю жизнь было легко различить: вот – тёплые объятия родного города, который от века не видел бедствий, а вот – огромный мир подвигов и великанов, в который я попаду разве что во сне. Но если стена между ними станет тоньше соломенной циновки, тоньше бумаги, неужели я удержусь и не проткну её хотя бы пальцем, чтобы узнать, что шумит и бурлит на той стороне?.. Сегодня порхает над лесами глиняная летунья, а завтра, может, Меламель запрудили б гигантские рыбы с собачьими головами, а по дорогам, уворачиваясь из-под лап шагающих деревьев, ластились бы к прохожим выверны?.. Анабель оказалась куда мудрее меня!
Лето пролетело незаметно, за рассматриванием Атласа, лущением горошка, весело звенящего о бортики медных мисок, и низанием браслетов из ракушек. Анабель научилась этой затее от Лизы и так навострилась, что теперь и запястий-то её не было видно под рядами ребристых красно-белых морских ушек. Видел бы её теперь Вайль, её, в гостях будто бы случайно забывавшую драгоценные брошки в уборных – служанкам на радость! Цыплята подросли, и Кубышка с Пескариком оказались, к великому огорчению Лизы, петухами. Пока их сёстры вдумчиво копали червяков, они задирали друг друга, кувыркаясь в пыли перед домом и теряя перья. Груша предрекала, что нрав их будет только портиться, и середину зимы им предстоит встретить на столе, в хрустящей корочке и с яблоками в брюхе.
Забыв о глине, подруги сбивались с ног, собирая чудесные летние новости: в заброшенном саду одичалая и крайне злобная кошка вывела потомство, однорукий Густав поймал такого сома, что его жарили и ели всей улицей, а однажды поздним вечером на Кармин опустилась стая белых пчёл и устроилась на стенах домов, вздрагивая и трепеща крылышками, - никто не смел выйти за дверь в темноте, чтоб случайно не прикоснуться к шевелящемуся ковру, - а наутро, едва отогревшись под слабеньким солнцем, снялась и полетела дальше, и больше о ней не слышали, только храм Прях ещё три дня сочился мёдом. Сырную форму с фазаном продали такой рассеянной вдовушке, что она охотно съела бы и пирожок из пакли с воском, так что её отзывов ждать не приходилось. У Лизы впервые принесло плоды маленькое персиковое деревце, а Анабель каждое утро возвращалась от злополучного булыжника с охапкой печериц, и милостью Груши им частенько доводилось лакомиться запечёнными грибными шляпками, доверху набитыми сыром, луком и хлебной крошкой, и персиками в сливках.
Лиза подходила к гончарному кругу так редко, что Карл уже стал беспокоиться, а если и подходила, из-под её рук выходило что-то невообразимое. Ручки кувшинов, похожие на развевающиеся конские гривы, чайники о трёх тонких ножках, огромные миски, один край которых вздымался и нависал над чашей штормовой волной. Карл только подымал брови и ронял забытую самокрутку, вертя странные поделки так и эдак. Но на рынок всё-таки относил, боясь совсем разохотить Лизу заниматься ремеслом. К его удивлению, к вечеру глиняных уродцев не оставалось: карминцы косились на эдакие излишества с молчаливым укором, но у гостей из городов покрупней прямо глаза загорались: там любили удивляться и удивлять. Карл, поначалу надеявшийся только отбить деньги, уплаченные за глину и дрова, приятно поражался полновесным серебрушкам.
Вот и недавно, например, семиградский мореход стоял у прилавка Карла и только присвистывал, глядя на причудливые фиалы, черпаки и широкие, как раскрывшийся цветок, чаши для вина.
- У нас таких уж без лишку сто лет не делают, горшечник! Сколько сил, поди, уйдёт на эту длинную тонкую ручку, так мастер и думает – да ну, пусть черпают бронзовым ополовником! А покупатель, которому боги отмерили столь же мало ума, и рад монетку приберечь, – он задумчиво погладил острый подбородок, - Это ж просто срам, что теперь за новеньким черпаком взамен разбитого надо отправляться под парусом. Покупаю всё, почтенный, покажу на городском совете – пусть знают, что соседи блюдут наши традиции вместо нас!
Анабель прошла по поваленному дереву, на котором они впервые разговорились с Лизой, сотни раз: босиком над летней Меламелью, иссохшей настолько, что на отмелях там и сям показывались карпьи горбатые спинки. Потом, как похолодало, – в кожаных башмачках, ещё позже – на руках по скользкому, разбухшему от осенних дождей дереву. Пугала Лизу так, что у той захватывало дух, морщилась от сползшей на нос и немилосердно щекочущей рубашки, ругалась на чём свет стоит на проползавшую мимо и не преминувшую куснуть многоножку. Но – ни разу не оступилась. Ошеломлённое непроглядной чернотой, пытающееся сохранить шаткое равновесие, тело и думать забыло о магии, этой изощрённой игре ума, и бросило все силы на выживание. Стоило снять повязку, ловкость почти покидала её: ноги всё ещё были покрыты синяками от самых щиколоток, а нос – весь в царапинах, и Лиза вежливо, но твёрдо выставила её из своей мастерской после того происшествия с бадьёй воды, железной гирей и стопочкой новых подносов для таверны. И пусть! Зато с закрытыми глазами Анабель могла почти всё: натаскать воду из колодца, вычерпнув из ведра головастиков, найти по запаху шалфей на грядке, а по надтреснутому возмущённому голосу – чёрную курицу, которой надлежало поделиться парой перьев. Срезать со сливы, которая давно забросила плодоносить, живительную смолу. На ощупь найти в бадье с камушками известняк, сплошь покрытый обломками ракушек, истолочь и замесить лучшее в Кармине средство от зубной боли.
С повязкой она совершенно преображалась: оставаясь для соседей невидимкой, вслепую она могла бесшумно пройти через полгорода до булочной и испугать белобрысого, кругленького, как подходящая сдоба, Бонина своим заказом до икоты. Выбитый из колеи, по полдня он ещё посыпал сахарной пудрой грибные коврижки, вбивал одно за другим в тесто десяток яиц, пока не опомнится, - вся улица ела в такой день праздничные куличи вместо простого хлеба, - или скармливал дворовому псу пирожные-поцелуйчики, а не чёрствые вчерашние корки. У довольного пса уже начинали лосниться разжиревшие бока, Бонин тоже не особенно возмущался: много ли может случиться с неповоротливым пекарем? А так есть что обсудить с никуда не спешащим покупателем, пока не звякнет колокольчик над дверью.
Встретили День Урожая с его огромной тыквой, доверху полной дымящимся супом, и булочками-астрами, суховатыми, но прямо-таки ажурными. Груша отнесла одну на алтарь Ячменному Человеку в благодарность за мягкое лето, а Лиза оставила свою на салфеточке на дальней полке – хорошая примета, если долежит до возвращения перелётных птиц. Отец полагал, примета осталась как напоминание о суровых старых временах, когда голод был не редкостью: если не посягали на неё – значит, зимние трудности обошли стороной. Как бы то ни было, булочка не портилась и не плесневела, и Лиза ещё малышкой любила раскрошить сухие лепестки для бесстрашных и непоседливых желтохвостых соек. Потом она подумала и прокралась на кухню за ещё одним выпеченным цветочком. Если бы всё же существовал бог гончарного ремесла – за этот год следовало бы возблагодарить и его.
Встретили Ночь Увядания – самую разгульную в году, несмотря на пощипывающий мороз. Листья уже скорчились под первым снегом, посеревшую траву прибивало к земле крупинками ледяного дождя, но люди топтали её, танцуя, раскрасневшиеся, в развевающихся шарфах и накинутых на плечи шубах, и смеялись. Огромные костры отбрасывали их тени, похожие на многоруких великанов, и этим великанам были нипочем холод и мрак, они презирали опасность и славили жизнь, дремавшую в тепле подземных недр.
Зима уже вступила в свои права, укутав город и окрестности в липкое покрывало снега, превратив улицы и проулки в хитрые лабиринты, и только море, высунув синий язык, слизывало дважды в день снег с набережных и причалов. Лес затопила зимняя тишина, только еле-еле, будто доносилось из волшебного шара, было слышно вдалеке постукивание топоров лесорубов, да дятел царапал кору лапками, приноравливаясь, как бы подковырнуть жучка, да потрескивал лёд на Меламели, похожий больше на сахарную глазурь. Лиза обернула плечи Анабель тёплым одеялом, с тревогой поглядела, как от разгорячённого тела подруги поднимается парок, и сунула ей в руки кувшин с подогретым смородиновым соком.
- Ох…нет, честно говоря, я была так расстроена мировой несправедливостью, - протянула Лиза, - тем, что мне нельзя делать то, что хорошо получается, и тем, что не будет никаких чудес, и всей этой стариковской выдумкой про зверолюдов, и тем, что бога нам не досталось. И моя бабочка получилась злая?
Она протянула руку, и в тот же миг раздалось шуршание глиняных крыльев, и бабочка уселась ей на палец.
- Зная тебя, разве что ну очень ворчливая, - вздохнула Анабель, наклонившись и пристально рассматривая насекомое, - может, будет прилетать к людям по ночам и жаловаться, навевая унылые сны. Вот уж чудовище, достойное упоминания в атласах… Ты смотри, и ножки как настоящие, и волоски на толстом тельце, и хоботок. Только всё глиняное. Думаешь, ей надо питаться? На крыльях капельки то ли росы, то ли тумана, а ей хоть бы что! Ты ведь её не обжигала?
- Нет, об этом можно и не думать, печь загрузить – целое дело, вполглаза за таким не приглядишь, так что папа непременно увидел бы. Он и так наверняка меня пуще прежнего пасёт после разукрашенных мисочек.
- Ты что, думала, как бы ещё их таких напечь?!
- Но посмотри, какая она красивая! Какая маленькая и сильная: наверняка её просто так не сомнёшь в кулаке. Ей бы подружку или две…или нет, - она посмотрела на вытянувшееся лицо Анабели, и голос у неё совсем стих. – Ты считаешь, не стоит мне даже об этом думать, да?
- Это тебя до добра не доведёт! Уж поверь, я сбегала из дома, дурила важных чиновников и дерзила придворным, но это всё детские шалости по сравнению с тем, чтоб нарушать старинные запреты. Ведь это можно назвать и запретной магией. Как…ты понимаешь! Как тех магов, которые не гнушаются рыться в братских могилах! Так что это ни чуточки не забавно. Пообещай мне, что больше не будешь этого делать.
Лизу передёрнуло. Ещё вчера она была уверена, что не сможет принести в мир никакого зла: глиняные зверьки, волшебные плошки на подмогу хозяйкам, плитка, на которой ноги сами пускаются в пляс. Она даже малышкой червей не располовинивала, как ей в голову придёт оживить что-то смертоносное или отвратительное! Но если её дела и впрямь достойны моровых магов…
- Хорошо…хорошо, Анабель, обещаю тебе никогда больше не пытаться сделать из глины что-нибудь живое или волшебное, пока мы обе не удостоверимся, что это доброе и неопасное дело! Так сойдёт?
- Эх ты, всё веришь в лучшее! Но да, душа моя будет спокойна теперь.
- Но эту бабочку я убивать не буду, да и тебе не позволю!
- Да ты подумай, сколько ты всяких зловредных комаров погубила за свою жизнь, капустных гусениц и жуков-вредителей, и ни о ком из них не пожалела. А тут какая-то малая тварь, которая неизвестно ещё, чувствует ли что вообще! Ну что ж ты предлагаешь с ней делать?
Бабочка невозмутимо продолжала сидеть на Лизиной руке. Осанна говорила, глиняные создания отличаются неповиновением, но эта как будто ждала хозяйкиных приказов. Лиза наклонилась и зашептала, как любит её, маленькую, но не может защитить. Ей на ум пришли давешние картинки развалин из Атласа, и она принялась уговаривать крылатую лететь на дальний север. За Старое Королевство, за леса, где там и сям высыпали деревеньки любителей черёмухи и квашеной редиски, туда, где медленно разваливаются серые башни, а у редких полудиких жителей и сил не достанет гоняться за одинокой бабочкой… И когда девочка совсем уже выдохлась, летунья слегка качнулась, как будто кивая, вспорхнула, зависла на миг над серой гладью воды и унеслась прочь. Лиза смотрела, как мелькает рыжее пятнышко среди мшистых стволов, пока оно вовсе не исчезло. Анабель запрокинула голову, пытаясь высмотреть среди ветвей солнце.
- Ты смотри, и впрямь поняла, двинулась на север! – Покачала она головой. Лиза зашмыгала носом. – Ну полно тебе! Увидели б её в храме Прях, так не пожалели бы! Другое дело – безлюдные места. Ты сама знаешь, как глина хранится – черепок может триста лет в земле пролежать, и хоть бы что ему! Нас ещё переживёт твоя бабочка.
Анабель стиснула Лизины плечи так, что у той клацнули зубы и захрустели косточки, но гончарова дочка и не подумала отстраняться.
Домой возвращались долгой, кружной дорогой. Анабель, прикрыв глаза, балансировала на трухлявых стволах, проскальзывала под тяжёлыми еловыми лапами или срывала на быстром ходу неприметные стебельки лесных цветов. Лиза так и не поняла – неужто подруга узнавала их, будто пчела, по тонкому аромату? Получалось пока с грехом пополам: волосы все слиплись от паутины, а один потревоженный ткач и вовсе висел у Анабель над ухом, горестно простирая лапки. Руки нещадно саднило от падений и схваченной по промашке крапивы. Лиза то и дело поднимала и отряхивала её, но готова была поклясться, что подруга стала ловчее и проворней обычного, будто Осанна одними словами вдохнула в неё надежду. Что ж, быть может, проклятия и обереги – просто морок, страх предсказанной неудачи?.. В отличие от глиняной магии, конечно, сказала она себе. Тут уж всё вещественней некуда.
Лиза и раньше частенько увлекалась чем-нибудь, да так, что могла часами смотреть затуманенным, невидящим взглядом на древесные прожилки на стене, видя очертания старых карт, сплетения рук, вздымающийся вал штормового моря. Чего стоили одни бродячие актёры из Семиградья, дававшие «Историю Кормчего» три дня кряду позапрошлым летом, и каждый раз история была неуловимо иной! Или книжка-игрушка, которую забыла у неё соседская внучка с сонными глазами: Лиза провела всю долгую зиму, перепрыгивая со страницы на страницу так, чтоб заморский царевич спас любимую, вызволил из клетки волшебную птицу и собрал золотых яблок. Или та огромная обвалившаяся нора, которую она нашла в лесу и три недели раскапывала, а сердце замирало от сладкой дрожи: наверняка там тускло блестят прикопанные сокровища или расписаны сценами древних битв стены обвалившихся палат. Пока один старый грибник не пожалел перемазанную девчонку и не рассказал, что раньше здесь жил здоровенный барсук, да предпочёл убраться подальше от людей. Добрый старик! Иногда Лиза оказывалась у его пахнущего лишайником прилавка на рынке и неизменно краснела.
Даже на жреческих процессиях, давно ставших для многих пресной рутиной, она так и трепетала, подставляясь под брызги освящённого молока и распевая заученные с колыбели гимны. Ей не о чем было особенно просить богов – просто хотелось быть частицей чего-то прекрасного, торжественного и огромного.
Но здесь она была бы не наблюдателем, которому остаётся кусать пальцы в ожидании развязки, не старьёвщиком, собирающим последние крохи великих событий давнишнего прошлого. Она сама могла бы творить волшебство, изумлять и радовать. Теперь зимними вечерами детям у огня рассказывали бы о ней, способной вдохнуть жизнь в глиняную болванку…
- Ого! - огорошено подумала Лиза, - и это мои собственные мысли! Мои, а ведь ещё полчаса назад я блаженно размышляла о мисочках и плитках. Всю жизнь было легко различить: вот – тёплые объятия родного города, который от века не видел бедствий, а вот – огромный мир подвигов и великанов, в который я попаду разве что во сне. Но если стена между ними станет тоньше соломенной циновки, тоньше бумаги, неужели я удержусь и не проткну её хотя бы пальцем, чтобы узнать, что шумит и бурлит на той стороне?.. Сегодня порхает над лесами глиняная летунья, а завтра, может, Меламель запрудили б гигантские рыбы с собачьими головами, а по дорогам, уворачиваясь из-под лап шагающих деревьев, ластились бы к прохожим выверны?.. Анабель оказалась куда мудрее меня!
Лето пролетело незаметно, за рассматриванием Атласа, лущением горошка, весело звенящего о бортики медных мисок, и низанием браслетов из ракушек. Анабель научилась этой затее от Лизы и так навострилась, что теперь и запястий-то её не было видно под рядами ребристых красно-белых морских ушек. Видел бы её теперь Вайль, её, в гостях будто бы случайно забывавшую драгоценные брошки в уборных – служанкам на радость! Цыплята подросли, и Кубышка с Пескариком оказались, к великому огорчению Лизы, петухами. Пока их сёстры вдумчиво копали червяков, они задирали друг друга, кувыркаясь в пыли перед домом и теряя перья. Груша предрекала, что нрав их будет только портиться, и середину зимы им предстоит встретить на столе, в хрустящей корочке и с яблоками в брюхе.
Забыв о глине, подруги сбивались с ног, собирая чудесные летние новости: в заброшенном саду одичалая и крайне злобная кошка вывела потомство, однорукий Густав поймал такого сома, что его жарили и ели всей улицей, а однажды поздним вечером на Кармин опустилась стая белых пчёл и устроилась на стенах домов, вздрагивая и трепеща крылышками, - никто не смел выйти за дверь в темноте, чтоб случайно не прикоснуться к шевелящемуся ковру, - а наутро, едва отогревшись под слабеньким солнцем, снялась и полетела дальше, и больше о ней не слышали, только храм Прях ещё три дня сочился мёдом. Сырную форму с фазаном продали такой рассеянной вдовушке, что она охотно съела бы и пирожок из пакли с воском, так что её отзывов ждать не приходилось. У Лизы впервые принесло плоды маленькое персиковое деревце, а Анабель каждое утро возвращалась от злополучного булыжника с охапкой печериц, и милостью Груши им частенько доводилось лакомиться запечёнными грибными шляпками, доверху набитыми сыром, луком и хлебной крошкой, и персиками в сливках.
Лиза подходила к гончарному кругу так редко, что Карл уже стал беспокоиться, а если и подходила, из-под её рук выходило что-то невообразимое. Ручки кувшинов, похожие на развевающиеся конские гривы, чайники о трёх тонких ножках, огромные миски, один край которых вздымался и нависал над чашей штормовой волной. Карл только подымал брови и ронял забытую самокрутку, вертя странные поделки так и эдак. Но на рынок всё-таки относил, боясь совсем разохотить Лизу заниматься ремеслом. К его удивлению, к вечеру глиняных уродцев не оставалось: карминцы косились на эдакие излишества с молчаливым укором, но у гостей из городов покрупней прямо глаза загорались: там любили удивляться и удивлять. Карл, поначалу надеявшийся только отбить деньги, уплаченные за глину и дрова, приятно поражался полновесным серебрушкам.
Вот и недавно, например, семиградский мореход стоял у прилавка Карла и только присвистывал, глядя на причудливые фиалы, черпаки и широкие, как раскрывшийся цветок, чаши для вина.
- У нас таких уж без лишку сто лет не делают, горшечник! Сколько сил, поди, уйдёт на эту длинную тонкую ручку, так мастер и думает – да ну, пусть черпают бронзовым ополовником! А покупатель, которому боги отмерили столь же мало ума, и рад монетку приберечь, – он задумчиво погладил острый подбородок, - Это ж просто срам, что теперь за новеньким черпаком взамен разбитого надо отправляться под парусом. Покупаю всё, почтенный, покажу на городском совете – пусть знают, что соседи блюдут наши традиции вместо нас!
Анабель прошла по поваленному дереву, на котором они впервые разговорились с Лизой, сотни раз: босиком над летней Меламелью, иссохшей настолько, что на отмелях там и сям показывались карпьи горбатые спинки. Потом, как похолодало, – в кожаных башмачках, ещё позже – на руках по скользкому, разбухшему от осенних дождей дереву. Пугала Лизу так, что у той захватывало дух, морщилась от сползшей на нос и немилосердно щекочущей рубашки, ругалась на чём свет стоит на проползавшую мимо и не преминувшую куснуть многоножку. Но – ни разу не оступилась. Ошеломлённое непроглядной чернотой, пытающееся сохранить шаткое равновесие, тело и думать забыло о магии, этой изощрённой игре ума, и бросило все силы на выживание. Стоило снять повязку, ловкость почти покидала её: ноги всё ещё были покрыты синяками от самых щиколоток, а нос – весь в царапинах, и Лиза вежливо, но твёрдо выставила её из своей мастерской после того происшествия с бадьёй воды, железной гирей и стопочкой новых подносов для таверны. И пусть! Зато с закрытыми глазами Анабель могла почти всё: натаскать воду из колодца, вычерпнув из ведра головастиков, найти по запаху шалфей на грядке, а по надтреснутому возмущённому голосу – чёрную курицу, которой надлежало поделиться парой перьев. Срезать со сливы, которая давно забросила плодоносить, живительную смолу. На ощупь найти в бадье с камушками известняк, сплошь покрытый обломками ракушек, истолочь и замесить лучшее в Кармине средство от зубной боли.
С повязкой она совершенно преображалась: оставаясь для соседей невидимкой, вслепую она могла бесшумно пройти через полгорода до булочной и испугать белобрысого, кругленького, как подходящая сдоба, Бонина своим заказом до икоты. Выбитый из колеи, по полдня он ещё посыпал сахарной пудрой грибные коврижки, вбивал одно за другим в тесто десяток яиц, пока не опомнится, - вся улица ела в такой день праздничные куличи вместо простого хлеба, - или скармливал дворовому псу пирожные-поцелуйчики, а не чёрствые вчерашние корки. У довольного пса уже начинали лосниться разжиревшие бока, Бонин тоже не особенно возмущался: много ли может случиться с неповоротливым пекарем? А так есть что обсудить с никуда не спешащим покупателем, пока не звякнет колокольчик над дверью.
Встретили День Урожая с его огромной тыквой, доверху полной дымящимся супом, и булочками-астрами, суховатыми, но прямо-таки ажурными. Груша отнесла одну на алтарь Ячменному Человеку в благодарность за мягкое лето, а Лиза оставила свою на салфеточке на дальней полке – хорошая примета, если долежит до возвращения перелётных птиц. Отец полагал, примета осталась как напоминание о суровых старых временах, когда голод был не редкостью: если не посягали на неё – значит, зимние трудности обошли стороной. Как бы то ни было, булочка не портилась и не плесневела, и Лиза ещё малышкой любила раскрошить сухие лепестки для бесстрашных и непоседливых желтохвостых соек. Потом она подумала и прокралась на кухню за ещё одним выпеченным цветочком. Если бы всё же существовал бог гончарного ремесла – за этот год следовало бы возблагодарить и его.
Встретили Ночь Увядания – самую разгульную в году, несмотря на пощипывающий мороз. Листья уже скорчились под первым снегом, посеревшую траву прибивало к земле крупинками ледяного дождя, но люди топтали её, танцуя, раскрасневшиеся, в развевающихся шарфах и накинутых на плечи шубах, и смеялись. Огромные костры отбрасывали их тени, похожие на многоруких великанов, и этим великанам были нипочем холод и мрак, они презирали опасность и славили жизнь, дремавшую в тепле подземных недр.
Зима уже вступила в свои права, укутав город и окрестности в липкое покрывало снега, превратив улицы и проулки в хитрые лабиринты, и только море, высунув синий язык, слизывало дважды в день снег с набережных и причалов. Лес затопила зимняя тишина, только еле-еле, будто доносилось из волшебного шара, было слышно вдалеке постукивание топоров лесорубов, да дятел царапал кору лапками, приноравливаясь, как бы подковырнуть жучка, да потрескивал лёд на Меламели, похожий больше на сахарную глазурь. Лиза обернула плечи Анабель тёплым одеялом, с тревогой поглядела, как от разгорячённого тела подруги поднимается парок, и сунула ей в руки кувшин с подогретым смородиновым соком.
