Женщина у подъезда закончила разговор, убрала телефон и ушла. Никаких знаков. Никаких жестов. Только лёгкое ощущение, что это было… важно.
— Надь? — раздался сонный голос Сергея. — Ты уже не спишь?
— Нет, — ответила она. — Я думаю.
Он подошёл, встал рядом, тоже посмотрел в окно.
— Про неё? — спросил он, будто знал.
— Про всё, — честно сказала Надя. — Если петля только у меня… значит, я должна сделать что-то иначе. Не спасти. Не остановить. А… прожить.
Сергей нахмурился. — Это звучит страшно.
— Да, — кивнула она. — Но впервые — честно.
Чайник щёлкнул, выключившись. Звук был резким, почти чужим.
В этот момент Надя поняла: дальше будет не мистика. Дальше будет выбор. Каждый день. Каждое утро.
И петля больше не будет кричать.
Она будет ждать, что она сделает шаг сама.
День тянулся медленно, будто не спешил показывать своё истинное лицо.
Надя сидела на кухне Сергея, обхватив ладонями тёплую кружку, и смотрела, как по стеклу лениво сползают остатки растаявшего снега. Внутри было странно спокойно — не хорошо и не плохо, а ровно. Такое состояние пугало даже больше тревоги.
— Ты сегодня какая-то… собранная, — заметил Сергей, ставя перед ней тарелку с тостами. — Обычно после таких ночей люди наоборот рассыпаются.
— Я и рассыпаюсь, — тихо ответила она. — Просто не снаружи.
Он сел напротив, внимательно посмотрел. — Надь, скажи честно. Ты понимаешь, что происходит? Или просто идёшь за ощущением?
Она задумалась. — Я понимаю одно: если я начну искать чёткие ответы, всё снова замкнётся. Марена не даёт инструкций. Она ведёт, но не толкает.
— Отличный проводник, — хмыкнул Сергей, но без злости.
Надя улыбнулась краешком губ. — Она не проводник. Скорее… зеркало.
Телефон снова завибрировал, будто подтверждая мысль.
Марена.
«Сегодня не ночь. Сегодня смотри на людей. Петля любит прятаться в обычном.»
Надя перечитала сообщение дважды.
— Она хочет, чтобы я куда-то пошла, — сказала она, поднимая взгляд.
— Конечно хочет, — вздохнул Сергей. — Вопрос — куда.
Надя прислушалась к себе. — Я не знаю. Но если я останусь дома — это будет бегство.
Сергей встал, накинул куртку. — Тогда идём. Я всё равно хотел выйти. Прогуляемся. Без цели.
Они вышли ближе к полудню. Город окончательно проснулся: магазины открывались, люди спешили по делам, снег под ногами превращался в серую кашу. Всё было слишком нормально для того, что происходило внутри Нади.
Они шли молча, не держась за руки, но чувствуя шаг друг друга. И вдруг Надя остановилась.
— Подожди.
У автобусной остановки стояла женщина. В чёрном. Не та, утренняя — другая. Пальто старое, длинное, почти до щиколоток. Тонкий платок на голове. Лицо усталое, но внимательное.
Женщина смотрела не на дорогу. Она смотрела на Надю.
— Ты тоже это видишь? — тихо спросил Сергей.
— Да…
Женщина шагнула ближе, будто просто проходя мимо, и вдруг сказала — негромко, как бы между прочим: — Иногда, чтобы выйти из круга, нужно перестать бояться его центра.
Она пошла дальше, не оглядываясь.
Надя не смогла сразу вдохнуть.
— Серёж… — прошептала она. — Это было не случайно.
— Я знаю, — ответил он. — Потому что у меня сейчас мурашки по всей спине.
Телефон снова ожил.
Марена.
«Она первая. Не последняя. Не держи её — запоминай.»
Надя закрыла глаза.
Это было началом.
Не разгадкой. Не финалом.
А тем моментом, когда петля впервые показала своё лицо при свете дня.
Надя поняла это не сразу.
Не в момент очередного сообщения от Марены.
Не после встречи с женщиной в чёрном.
И даже не тогда, когда город снова стал казаться чужим.
Она поняла это вечером — в тишине, когда сидела рядом с Сергеем и вдруг поймала себя на том, что больше не ищет выход.
— Серёж… — тихо сказала она, не глядя на него. — А если смысл не в том, чтобы всё изменить?
Он повернулся к ней всем корпусом. — А в чём тогда?
Надя долго молчала. Потом медленно выдохнула. — В том, чтобы остаться. До конца.
Сергей ничего не сказал. Он уже знал — когда Надя говорит так спокойно, она не рассуждает. Она приняла решение.
В ту ночь Марена написала без предупреждения.
«Ты готова.
Петля откроется в последний раз.
Ты вернёшься туда же — но будешь другой.
Не спасай. Будь.»
Надя не плакала.
Впервые за всё это время — нет.
— Это снова будет тот день, — сказала она Сергею. — Федя. Сашка. Всё так же.
— И ты?..
— Я буду рядом. Я позволю этому случиться.
Он сжал её руку так крепко, будто хотел удержать в этом времени. — Я буду ждать. Где бы ты ни была.
Она улыбнулась — с благодарностью, с болью, с любовью. — Я знаю.
Надя проснулась резко — не от звука, не от кошмара, а от ощущения, что воздух вокруг вдруг стал слишком знакомым.
Потолок.
Трещинка над люстрой.
Занавеска, которую она всё собиралась заменить.
Тихий утренний свет.
И дыхание рядом.
Она повернула голову.
Фёдор спал, уткнувшись щекой в подушку, как всегда. Чуть хмурился во сне. Его рука лежала на её боку — тяжёлая, тёплая, настоящая.
Надя замерла.
Сердце не забилось — оно упало.
Куда-то внутрь, глубоко, тяжело.
— Нет… — беззвучно выдохнула она.
Она не испугалась.
Она поняла.
Это было оно.
Возврат.
Последний.
Она осторожно высвободилась из-под его руки, словно боялась разбудить не Фёдора, а саму реальность. Встала босиком на холодный пол — и от этого холода её пробрало до костей.
Дом был живой.
Слишком живой.
Надя почти бегом пошла в детскую.
Дверь была приоткрыта.
Сашка спал, раскинувшись на кровати, с одеялом, сбившимся к ногам. Его волосы торчали во все стороны, ресницы дрожали во сне.
Он был целый.
Живой.
Её мальчик.
Надя опустилась на колени прямо у кровати.
Слёзы хлынули сразу — горячие, неконтролируемые. Она зажала рот ладонью, чтобы не закричать. Грудь сжало так, будто её сдавили руками.
— Прости… — прошептала она, уткнувшись лбом в край матраса. — Прости меня, мой родной…
Она знала.
Знала, что это последний день.
Не «возможно».
Не «если».
Последний.
Она смотрела на него так, будто хотела впитать каждую черту: изгиб губ, родинку у виска, сбитую коленку — старую, уже почти зажившую.
Запомни, — приказывала она себе. — Запомни всё. Ты будешь жить с этим.
Сашка пошевелился, что-то пробормотал во сне. — Мам…
Она вздрогнула.
— Я здесь, солнышко. Я рядом, — прошептала она, гладя его по волосам.
И в этот момент она дала себе обещание.
Она не будет спасать.
Не будет ломать время.
Но она будет с ним до последней секунды.
Утро текло, как обычно.
Фёдор варил кофе, Сашка капризничал из-за носков, Надя накрывала на стол, стараясь дышать ровно. Она улыбалась. Даже смеялась — осторожно, будто шагала по тонкому льду.
— Ты чего сегодня такая? — спросил Фёдор, глядя на неё поверх кружки. — Будто прощаешься.
Надя замерла на секунду.
— Просто… ценю, — ответила она и подошла ближе. Обняла его сзади, прижалась щекой к его спине. — Можно?
Он усмехнулся. — Ты странная. Но мне нравится.
Она не отпускала его дольше обычного. Слушала, как бьётся его сердце. Запоминала.
Сашка тянул её за руку. — Мам, смотри, как я умею!
Она смотрела.
Всегда смотрела.
Каждое «мам», каждый вопрос, каждый смех резал её изнутри, но она не отворачивалась. Она знала: боль будет в любом случае. Но если она сейчас закроется — потом ей нечем будет жить.
Она играла с Сашкой на полу. Читала ему. Позволила смотреть мультики дольше, чем обычно. Слушала его бесконечные истории, даже когда слова расплывались от слёз.
— Мам, а ты всегда будешь со мной? — спросил он вдруг, ни с того ни с сего.
Надя почувствовала, как земля уходит из-под ног.
Она взяла его лицо в ладони. — Я всегда буду любить тебя, — сказала она медленно, чётко. — Всегда. Даже если ты меня не увидишь.
Он нахмурился. — Это как?
Она улыбнулась сквозь боль. — Это как воздух. Его не видно, но он есть.
Он кивнул, удовлетворённый ответом, и побежал дальше играть.
А Надя осталась сидеть, сжав руки в кулаки, чтобы не разрыдаться.
С Фёдором она была особенно нежной.
Слушала его. Не перебивала. Смотрела, как он говорит, как двигается, как смеётся.
Она ловила себя на желании сказать всё сразу — признаться, закричать, остановить.
Но Марена была права.
Не спасай. Будь.
В какой-то момент Фёдор подошёл, взял её лицо в ладони. — Надя… что с тобой? Ты будто всё время здесь и не здесь.
Она прижалась лбом к его лбу. — Я просто очень тебя люблю.
Он улыбнулся. — И я тебя.
И этого было достаточно.
Пока — достаточно.
Надя знала: впереди ещё будет момент.
Тот самый.
Но до него она будет мамой.
Женой.
Живой.
До конца.
Солнце садилось за окнами, окрашивая стены квартиры в мягкий золотисто-оранжевый свет. Надя сидела на диване, Сашка прыгал рядом, а Фёдор читал газету, иногда поднимая взгляд и улыбаясь.
Но для Нади свет был слишком ярким, слишком живым. Каждый звук — шаги сына, скрип пола, перелистывание страниц — отзывался внутри неё словно удары сердца, которые она пыталась запомнить навсегда.
Она понимала: это последний вечер, когда они вместе. Последний вечер, когда она может чувствовать запах Фёдора, слышать смех Сашки, видеть, как его волосы торчат во все стороны.
Надя держала маленького сына на руках, прижимала к груди, словно боясь, что если отпустит — потеряет навсегда. Она дышала им, как воздухом, пыталась насытиться каждой секундой.
— Мам… — Сашка тихо потянулся к ней, глаза уже полузакрытые от усталости. — Почитай ещё одну сказку?
Надя улыбнулась, но улыбка дрожала.
Она взяла книгу, села рядом с диваном, положив Сашку себе на колени. Читала тихо, медленно, чтобы запомнить каждую интонацию, каждую эмоцию в его голосе.
Когда она смотрела на Фёдора, сидящего с газетой, она понимала, что каждое его движение — бесценный миг. Она хотела сказать ему всё сразу:
«Я люблю тебя. Я прощаю. Я благодарна. И мне страшно».
Но слова застревали в горле. Она только смотрела, ловила его глаза, ощущала тепло рук, улыбку, прикосновение плеча.
Время текло медленно, словно растягивалось, растягивалось, и каждый миг был одновременно счастьем и предвестием боли.
Сашка уже почти засыпал на её руках. Надя положила его на кровать, накрыла одеялом, зажала ладонью его маленькую руку, чтобы запомнить.
— Спокойной ночи, мой свет, — шептала она. — Я люблю тебя.
Фёдор подошёл, обнял её за плечи.
— Ты что-то замкнулась, — сказал тихо, ощущая тревогу в её голосе.
— Просто… — Надя замолчала, не решаясь сказать правду. — Просто хочу, чтобы всё было идеально. Этот вечер…
Он понял. Он сжал её руку.
— Всё будет хорошо. Мы вместе. Пока вместе.
Надя знала, что «вместе» имеет предел. И этот предел — в ближайшие часы. Она не могла остановить его, не могла изменить, не могла уберечь.
Ночь опускалась тяжёлыми темными руками. Надя укрыла Сашку и Фёдора, села рядом с ними, зажмурила глаза, чтобы в голове остались образы живых людей, чтобы запомнить их дыхание, их тепло, их голос.
Она пыталась вдохнуть их в себя, буквально — вдыхать аромат волос, кожи, их привычное присутствие, чтобы потом, когда останется только воспоминание, она могла вытащить эти ощущения из сердца, как драгоценный камень.
— Надя… — Фёдор тихо взял её за руку, словно угадав её мысли. — Всё будет хорошо. Я с тобой.
Она сжала его руку, ощущая силу, любовь и боль одновременно. Понимание того, что скоро этого уже не будет, делало каждый вдох невыносимо дорогим.
Она сидела так, между ними, пока город за окнами погружался в темноту. Ночь была густой, тихой, словно сама природа затаила дыхание. Надя знала: она проживает последние часы своей семьи живой. Каждый смех, каждое слово, каждый взгляд — уже стало памятью, которую она будет хранить вечно.
Когда часы пробили полночь, Надя тихо выдохнула, опершись лбом о плечо Фёдора.
— Я готова… — прошептала она, почти себе. — Я буду с вами до конца.
Сердце билось медленно, ровно, словно пытаясь растянуть время.
Надя знала, что завтра всё изменится. И пока она держит их рядом, пока чувствует их дыхание — она проживает любовь и потерю одновременно.
Вечер стал тёмным, мягким, но внутри неё зажглась неугасимая лампа памяти. Она понимала: когда наступит час, она выдержит всё. Она уже начала готовиться — не спасать, а быть рядом, до последней секунды.
И ночь, медленно, осторожно, окутывала дом, словно готовя её к тому, что неизбежно.
Утро было холодным и тихим. Лучи солнца едва пробивались сквозь снежные облака за окном. Надя проснулась первой. Она прислушалась — Фёдор ещё дышал спокойно, Сашка перевернулся на другой бок, сопя во сне.
Она не шевелилась, просто наблюдала, пытаясь впитать каждое мгновение, каждое дыхание, каждый маленький жест, который скоро станет воспоминанием.
— Доброе утро, мамочка, — пробормотал Сашка, открывая глаза и тянувшись к ней. Его волосы торчали во все стороны, а щеки были розовыми от сна. Надя прижала его к себе.
— Доброе, мой свет, — шептала она, сдерживая слёзы. — Ты такой хороший… такой родной…
Фёдор вскоре присоединился на кухне. Надя наблюдала, как он делает кофе, как движутся его руки, как тихо звучит голос, когда он говорит с сыном. Всё было обычным, но теперь каждый звук был клеймом на сердце, потому что она знала: это — последний завтрак, последняя утренняя улыбка, последний запах кофе и тёплого хлеба.
Они ели медленно, без спешки. Надя старалась надышаться каждым моментом, запомнить вкус, свет, разговор.
— Надь, почему ты такая тихая? — спросил Фёдор. — Ты что-то задумалась?
— Просто… хочу, чтобы это утро длилось вечно, — тихо сказала она. — Чтобы я могла помнить каждое мгновение.
Сашка засмеялся, не понимая до конца, но улыбка его была яркой, живой, как солнечный свет в этом холодном декабре.
После завтрака Надя надела Сашке куртку, проверила, чтобы у него были перчатки, шарф, шапка. Сердце сжималось каждый раз, когда она смотрела на него.
— Иди, мой свет, — сказала она, целуя его в лоб. — Будь осторожен.
— Я всегда осторожен, мамочка, — ответил Сашка, но Надя знала: осторожность не спасёт от судьбы.
Они вышли на улицу. Снег падал густыми хлопьями, тихо, почти беззвучно. Надя шла между Фёдором и Сашкой, ощущая их тепло, дыхание, запахи. Всё было настолько обыденно, что каждое мгновение казалось вечностью.
— Надя, — Фёдор посмотрел на неё, — мы поедем немного на машине, пока Сашка в садик?
Она кивнула, стараясь дышать ровно. Они сели в машину. Надя в груди чувствовала жгучую тревогу, но старалась не показывать её, держать дыхание, запоминать детали: снег за окном, свет фар, звук дворников на стекле, тёплый голос мужа.
И потом случилось то, что нельзя было предвидеть.
— Фёдор, осторожно! — вскрикнула Надя, но было поздно.
Вдруг из-за припаркованной машины выскочил другой автомобиль. Фёдор пытался увернуться, но удар пришёлся в сторону, а потом… всё завертелось, закружилось, раздались глухие удары, скрежет металла, крики, звон стекла.
Надя зажмурила глаза, пытаясь вцепиться в момент, но всё летело, всё рушилось. Она чувствовала удары, слышала их голоса, крики, но вместе с тем в голове был один осознанный факт: это их последний день вместе.
Когда всё стихло, она открыла глаза и увидела… пустоту. И одновременно — всё было внутри неё: запах, тепло, голос, взгляд. Она ощущала их рядом, даже когда тела были разбросаны, даже когда мир замер.
— Фёдор… Сашка… — шептала Надя, сжимая кулаки. — Я с вами… я рядом…
— Надь? — раздался сонный голос Сергея. — Ты уже не спишь?
— Нет, — ответила она. — Я думаю.
Он подошёл, встал рядом, тоже посмотрел в окно.
— Про неё? — спросил он, будто знал.
— Про всё, — честно сказала Надя. — Если петля только у меня… значит, я должна сделать что-то иначе. Не спасти. Не остановить. А… прожить.
Сергей нахмурился. — Это звучит страшно.
— Да, — кивнула она. — Но впервые — честно.
Чайник щёлкнул, выключившись. Звук был резким, почти чужим.
В этот момент Надя поняла: дальше будет не мистика. Дальше будет выбор. Каждый день. Каждое утро.
И петля больше не будет кричать.
Она будет ждать, что она сделает шаг сама.
День тянулся медленно, будто не спешил показывать своё истинное лицо.
Надя сидела на кухне Сергея, обхватив ладонями тёплую кружку, и смотрела, как по стеклу лениво сползают остатки растаявшего снега. Внутри было странно спокойно — не хорошо и не плохо, а ровно. Такое состояние пугало даже больше тревоги.
— Ты сегодня какая-то… собранная, — заметил Сергей, ставя перед ней тарелку с тостами. — Обычно после таких ночей люди наоборот рассыпаются.
— Я и рассыпаюсь, — тихо ответила она. — Просто не снаружи.
Он сел напротив, внимательно посмотрел. — Надь, скажи честно. Ты понимаешь, что происходит? Или просто идёшь за ощущением?
Она задумалась. — Я понимаю одно: если я начну искать чёткие ответы, всё снова замкнётся. Марена не даёт инструкций. Она ведёт, но не толкает.
— Отличный проводник, — хмыкнул Сергей, но без злости.
Надя улыбнулась краешком губ. — Она не проводник. Скорее… зеркало.
Телефон снова завибрировал, будто подтверждая мысль.
Марена.
«Сегодня не ночь. Сегодня смотри на людей. Петля любит прятаться в обычном.»
Надя перечитала сообщение дважды.
— Она хочет, чтобы я куда-то пошла, — сказала она, поднимая взгляд.
— Конечно хочет, — вздохнул Сергей. — Вопрос — куда.
Надя прислушалась к себе. — Я не знаю. Но если я останусь дома — это будет бегство.
Сергей встал, накинул куртку. — Тогда идём. Я всё равно хотел выйти. Прогуляемся. Без цели.
Они вышли ближе к полудню. Город окончательно проснулся: магазины открывались, люди спешили по делам, снег под ногами превращался в серую кашу. Всё было слишком нормально для того, что происходило внутри Нади.
Они шли молча, не держась за руки, но чувствуя шаг друг друга. И вдруг Надя остановилась.
— Подожди.
У автобусной остановки стояла женщина. В чёрном. Не та, утренняя — другая. Пальто старое, длинное, почти до щиколоток. Тонкий платок на голове. Лицо усталое, но внимательное.
Женщина смотрела не на дорогу. Она смотрела на Надю.
— Ты тоже это видишь? — тихо спросил Сергей.
— Да…
Женщина шагнула ближе, будто просто проходя мимо, и вдруг сказала — негромко, как бы между прочим: — Иногда, чтобы выйти из круга, нужно перестать бояться его центра.
Она пошла дальше, не оглядываясь.
Надя не смогла сразу вдохнуть.
— Серёж… — прошептала она. — Это было не случайно.
— Я знаю, — ответил он. — Потому что у меня сейчас мурашки по всей спине.
Телефон снова ожил.
Марена.
«Она первая. Не последняя. Не держи её — запоминай.»
Надя закрыла глаза.
Это было началом.
Не разгадкой. Не финалом.
А тем моментом, когда петля впервые показала своё лицо при свете дня.
Надя поняла это не сразу.
Не в момент очередного сообщения от Марены.
Не после встречи с женщиной в чёрном.
И даже не тогда, когда город снова стал казаться чужим.
Она поняла это вечером — в тишине, когда сидела рядом с Сергеем и вдруг поймала себя на том, что больше не ищет выход.
— Серёж… — тихо сказала она, не глядя на него. — А если смысл не в том, чтобы всё изменить?
Он повернулся к ней всем корпусом. — А в чём тогда?
Надя долго молчала. Потом медленно выдохнула. — В том, чтобы остаться. До конца.
Сергей ничего не сказал. Он уже знал — когда Надя говорит так спокойно, она не рассуждает. Она приняла решение.
В ту ночь Марена написала без предупреждения.
«Ты готова.
Петля откроется в последний раз.
Ты вернёшься туда же — но будешь другой.
Не спасай. Будь.»
Надя не плакала.
Впервые за всё это время — нет.
— Это снова будет тот день, — сказала она Сергею. — Федя. Сашка. Всё так же.
— И ты?..
— Я буду рядом. Я позволю этому случиться.
Он сжал её руку так крепко, будто хотел удержать в этом времени. — Я буду ждать. Где бы ты ни была.
Она улыбнулась — с благодарностью, с болью, с любовью. — Я знаю.
Надя проснулась резко — не от звука, не от кошмара, а от ощущения, что воздух вокруг вдруг стал слишком знакомым.
Потолок.
Трещинка над люстрой.
Занавеска, которую она всё собиралась заменить.
Тихий утренний свет.
И дыхание рядом.
Она повернула голову.
Фёдор спал, уткнувшись щекой в подушку, как всегда. Чуть хмурился во сне. Его рука лежала на её боку — тяжёлая, тёплая, настоящая.
Надя замерла.
Сердце не забилось — оно упало.
Куда-то внутрь, глубоко, тяжело.
— Нет… — беззвучно выдохнула она.
Она не испугалась.
Она поняла.
Это было оно.
Возврат.
Последний.
Она осторожно высвободилась из-под его руки, словно боялась разбудить не Фёдора, а саму реальность. Встала босиком на холодный пол — и от этого холода её пробрало до костей.
Дом был живой.
Слишком живой.
Надя почти бегом пошла в детскую.
Дверь была приоткрыта.
Сашка спал, раскинувшись на кровати, с одеялом, сбившимся к ногам. Его волосы торчали во все стороны, ресницы дрожали во сне.
Он был целый.
Живой.
Её мальчик.
Надя опустилась на колени прямо у кровати.
Слёзы хлынули сразу — горячие, неконтролируемые. Она зажала рот ладонью, чтобы не закричать. Грудь сжало так, будто её сдавили руками.
— Прости… — прошептала она, уткнувшись лбом в край матраса. — Прости меня, мой родной…
Она знала.
Знала, что это последний день.
Не «возможно».
Не «если».
Последний.
Она смотрела на него так, будто хотела впитать каждую черту: изгиб губ, родинку у виска, сбитую коленку — старую, уже почти зажившую.
Запомни, — приказывала она себе. — Запомни всё. Ты будешь жить с этим.
Сашка пошевелился, что-то пробормотал во сне. — Мам…
Она вздрогнула.
— Я здесь, солнышко. Я рядом, — прошептала она, гладя его по волосам.
И в этот момент она дала себе обещание.
Она не будет спасать.
Не будет ломать время.
Но она будет с ним до последней секунды.
Утро текло, как обычно.
Фёдор варил кофе, Сашка капризничал из-за носков, Надя накрывала на стол, стараясь дышать ровно. Она улыбалась. Даже смеялась — осторожно, будто шагала по тонкому льду.
— Ты чего сегодня такая? — спросил Фёдор, глядя на неё поверх кружки. — Будто прощаешься.
Надя замерла на секунду.
— Просто… ценю, — ответила она и подошла ближе. Обняла его сзади, прижалась щекой к его спине. — Можно?
Он усмехнулся. — Ты странная. Но мне нравится.
Она не отпускала его дольше обычного. Слушала, как бьётся его сердце. Запоминала.
Сашка тянул её за руку. — Мам, смотри, как я умею!
Она смотрела.
Всегда смотрела.
Каждое «мам», каждый вопрос, каждый смех резал её изнутри, но она не отворачивалась. Она знала: боль будет в любом случае. Но если она сейчас закроется — потом ей нечем будет жить.
Она играла с Сашкой на полу. Читала ему. Позволила смотреть мультики дольше, чем обычно. Слушала его бесконечные истории, даже когда слова расплывались от слёз.
— Мам, а ты всегда будешь со мной? — спросил он вдруг, ни с того ни с сего.
Надя почувствовала, как земля уходит из-под ног.
Она взяла его лицо в ладони. — Я всегда буду любить тебя, — сказала она медленно, чётко. — Всегда. Даже если ты меня не увидишь.
Он нахмурился. — Это как?
Она улыбнулась сквозь боль. — Это как воздух. Его не видно, но он есть.
Он кивнул, удовлетворённый ответом, и побежал дальше играть.
А Надя осталась сидеть, сжав руки в кулаки, чтобы не разрыдаться.
С Фёдором она была особенно нежной.
Слушала его. Не перебивала. Смотрела, как он говорит, как двигается, как смеётся.
Она ловила себя на желании сказать всё сразу — признаться, закричать, остановить.
Но Марена была права.
Не спасай. Будь.
В какой-то момент Фёдор подошёл, взял её лицо в ладони. — Надя… что с тобой? Ты будто всё время здесь и не здесь.
Она прижалась лбом к его лбу. — Я просто очень тебя люблю.
Он улыбнулся. — И я тебя.
И этого было достаточно.
Пока — достаточно.
Надя знала: впереди ещё будет момент.
Тот самый.
Но до него она будет мамой.
Женой.
Живой.
До конца.
Глава 30
Солнце садилось за окнами, окрашивая стены квартиры в мягкий золотисто-оранжевый свет. Надя сидела на диване, Сашка прыгал рядом, а Фёдор читал газету, иногда поднимая взгляд и улыбаясь.
Но для Нади свет был слишком ярким, слишком живым. Каждый звук — шаги сына, скрип пола, перелистывание страниц — отзывался внутри неё словно удары сердца, которые она пыталась запомнить навсегда.
Она понимала: это последний вечер, когда они вместе. Последний вечер, когда она может чувствовать запах Фёдора, слышать смех Сашки, видеть, как его волосы торчат во все стороны.
Надя держала маленького сына на руках, прижимала к груди, словно боясь, что если отпустит — потеряет навсегда. Она дышала им, как воздухом, пыталась насытиться каждой секундой.
— Мам… — Сашка тихо потянулся к ней, глаза уже полузакрытые от усталости. — Почитай ещё одну сказку?
Надя улыбнулась, но улыбка дрожала.
Она взяла книгу, села рядом с диваном, положив Сашку себе на колени. Читала тихо, медленно, чтобы запомнить каждую интонацию, каждую эмоцию в его голосе.
Когда она смотрела на Фёдора, сидящего с газетой, она понимала, что каждое его движение — бесценный миг. Она хотела сказать ему всё сразу:
«Я люблю тебя. Я прощаю. Я благодарна. И мне страшно».
Но слова застревали в горле. Она только смотрела, ловила его глаза, ощущала тепло рук, улыбку, прикосновение плеча.
Время текло медленно, словно растягивалось, растягивалось, и каждый миг был одновременно счастьем и предвестием боли.
Сашка уже почти засыпал на её руках. Надя положила его на кровать, накрыла одеялом, зажала ладонью его маленькую руку, чтобы запомнить.
— Спокойной ночи, мой свет, — шептала она. — Я люблю тебя.
Фёдор подошёл, обнял её за плечи.
— Ты что-то замкнулась, — сказал тихо, ощущая тревогу в её голосе.
— Просто… — Надя замолчала, не решаясь сказать правду. — Просто хочу, чтобы всё было идеально. Этот вечер…
Он понял. Он сжал её руку.
— Всё будет хорошо. Мы вместе. Пока вместе.
Надя знала, что «вместе» имеет предел. И этот предел — в ближайшие часы. Она не могла остановить его, не могла изменить, не могла уберечь.
Ночь опускалась тяжёлыми темными руками. Надя укрыла Сашку и Фёдора, села рядом с ними, зажмурила глаза, чтобы в голове остались образы живых людей, чтобы запомнить их дыхание, их тепло, их голос.
Она пыталась вдохнуть их в себя, буквально — вдыхать аромат волос, кожи, их привычное присутствие, чтобы потом, когда останется только воспоминание, она могла вытащить эти ощущения из сердца, как драгоценный камень.
— Надя… — Фёдор тихо взял её за руку, словно угадав её мысли. — Всё будет хорошо. Я с тобой.
Она сжала его руку, ощущая силу, любовь и боль одновременно. Понимание того, что скоро этого уже не будет, делало каждый вдох невыносимо дорогим.
Она сидела так, между ними, пока город за окнами погружался в темноту. Ночь была густой, тихой, словно сама природа затаила дыхание. Надя знала: она проживает последние часы своей семьи живой. Каждый смех, каждое слово, каждый взгляд — уже стало памятью, которую она будет хранить вечно.
Когда часы пробили полночь, Надя тихо выдохнула, опершись лбом о плечо Фёдора.
— Я готова… — прошептала она, почти себе. — Я буду с вами до конца.
Сердце билось медленно, ровно, словно пытаясь растянуть время.
Надя знала, что завтра всё изменится. И пока она держит их рядом, пока чувствует их дыхание — она проживает любовь и потерю одновременно.
Вечер стал тёмным, мягким, но внутри неё зажглась неугасимая лампа памяти. Она понимала: когда наступит час, она выдержит всё. Она уже начала готовиться — не спасать, а быть рядом, до последней секунды.
И ночь, медленно, осторожно, окутывала дом, словно готовя её к тому, что неизбежно.
Утро было холодным и тихим. Лучи солнца едва пробивались сквозь снежные облака за окном. Надя проснулась первой. Она прислушалась — Фёдор ещё дышал спокойно, Сашка перевернулся на другой бок, сопя во сне.
Она не шевелилась, просто наблюдала, пытаясь впитать каждое мгновение, каждое дыхание, каждый маленький жест, который скоро станет воспоминанием.
— Доброе утро, мамочка, — пробормотал Сашка, открывая глаза и тянувшись к ней. Его волосы торчали во все стороны, а щеки были розовыми от сна. Надя прижала его к себе.
— Доброе, мой свет, — шептала она, сдерживая слёзы. — Ты такой хороший… такой родной…
Фёдор вскоре присоединился на кухне. Надя наблюдала, как он делает кофе, как движутся его руки, как тихо звучит голос, когда он говорит с сыном. Всё было обычным, но теперь каждый звук был клеймом на сердце, потому что она знала: это — последний завтрак, последняя утренняя улыбка, последний запах кофе и тёплого хлеба.
Они ели медленно, без спешки. Надя старалась надышаться каждым моментом, запомнить вкус, свет, разговор.
— Надь, почему ты такая тихая? — спросил Фёдор. — Ты что-то задумалась?
— Просто… хочу, чтобы это утро длилось вечно, — тихо сказала она. — Чтобы я могла помнить каждое мгновение.
Сашка засмеялся, не понимая до конца, но улыбка его была яркой, живой, как солнечный свет в этом холодном декабре.
После завтрака Надя надела Сашке куртку, проверила, чтобы у него были перчатки, шарф, шапка. Сердце сжималось каждый раз, когда она смотрела на него.
— Иди, мой свет, — сказала она, целуя его в лоб. — Будь осторожен.
— Я всегда осторожен, мамочка, — ответил Сашка, но Надя знала: осторожность не спасёт от судьбы.
Они вышли на улицу. Снег падал густыми хлопьями, тихо, почти беззвучно. Надя шла между Фёдором и Сашкой, ощущая их тепло, дыхание, запахи. Всё было настолько обыденно, что каждое мгновение казалось вечностью.
— Надя, — Фёдор посмотрел на неё, — мы поедем немного на машине, пока Сашка в садик?
Она кивнула, стараясь дышать ровно. Они сели в машину. Надя в груди чувствовала жгучую тревогу, но старалась не показывать её, держать дыхание, запоминать детали: снег за окном, свет фар, звук дворников на стекле, тёплый голос мужа.
И потом случилось то, что нельзя было предвидеть.
— Фёдор, осторожно! — вскрикнула Надя, но было поздно.
Вдруг из-за припаркованной машины выскочил другой автомобиль. Фёдор пытался увернуться, но удар пришёлся в сторону, а потом… всё завертелось, закружилось, раздались глухие удары, скрежет металла, крики, звон стекла.
Надя зажмурила глаза, пытаясь вцепиться в момент, но всё летело, всё рушилось. Она чувствовала удары, слышала их голоса, крики, но вместе с тем в голове был один осознанный факт: это их последний день вместе.
Когда всё стихло, она открыла глаза и увидела… пустоту. И одновременно — всё было внутри неё: запах, тепло, голос, взгляд. Она ощущала их рядом, даже когда тела были разбросаны, даже когда мир замер.
— Фёдор… Сашка… — шептала Надя, сжимая кулаки. — Я с вами… я рядом…
