Надя проснулась с ощущением пустоты, словно сковавшей её с головы до ног. Сон, в котором она видела Фёдора и Сашку, оставил лёгкое тепло, но теперь оно растаяло, уступив место невыносимой скорби. Она потеряла всё. Дом, который ещё вчера казался привычным и безопасным, теперь ощущался чужим и холодным. Надежды на будущее не было — только бесконечное чувство утраты, разливавшееся по каждой клеточке тела.
Она села на кровати, обхватив колени, и позволила себе плакать. Слёзы текли тихо, почти беззвучно, но каждая оставляла на душе отметку боли, невозможной для слов. Мир вокруг казался несуществующим: окна, стены, тишина квартиры — всё теряло форму и смысл.
Раздался звонок в дверь. Надя еле собрала себя, подошла и открыла. На пороге стояли мама Фёдора и его сестра. В их глазах читалась та же тяжесть, та же боль, что и в её сердце. Они молча вошли, и над комнатой повисло почти осязаемое чувство горя, которое нельзя было прогнать словами.
— Пойдём… — тихо сказала мама Фёдора. — На кладбище… вместе.
Надя кивнула, не находя сил говорить. Они вышли из дома, погрузившись в зимнюю серость улиц. Мороз щипал щеки, снег хрустел под ногами, а воздух был тяжёлым, почти осязаемым от ожидания того, что должно произойти.
В машине стояла тишина. Мама Фёдора аккуратно положила руку на плечо Нади, а сестра сидела рядом, сжимая сумку. Ни одна из них не пыталась говорить — слова казались пустыми и бессмысленными перед лицом такой утраты.
Когда они подъехали к кладбищу, над могилами ещё висел мягкий утренний свет, сквозь лёгкий туман пробивались серые контуры крестов. Надя вышла из машины, почувствовав, как холодный воздух буквально режет кожу, но внутри было ещё холоднее. Она шла медленно, каждое движение давалось с трудом, словно снег под ногами тянул её обратно.
На могиле они остановились. Надя опустилась на колени, не в силах произнести ни слова, только закрыла глаза и позволила себе почувствовать всю глубину потери. Рядом стояли мама и сестра Фёдора, и их присутствие было одновременно тяжёлым и немного утешающим: они вместе скорбели, и это единственное, что могло хоть немного удерживать её в этом мире.
Снег тихо падал, покрывая землю мягким белым покрывалом. Ветер шевелил волосы и лёгкие края пальто, а вокруг была тишина, нарушаемая лишь тихими всхлипами. Надя понимала, что надежды на прошлое уже нет, но в этом совместном молчании она находила крошечный проблеск силы — силу просто быть здесь, позволять себе горевать и существовать.
Когда работа у могилы была окончена, Надя медленно поднялась. Снег хрустел под ногами, мороз щипал щеки, но внутри возникла тихая решимость: идти дальше, шаг за шагом, даже если этот шаг даётся с трудом и только ради того, чтобы просто жить.
Когда они вернулись домой, квартира показалась Наде особенно пустой. Тяжесть в груди не отпускала, и каждый звук — скрип пола, тихий шум улицы — отдавался эхом боли. Она медленно сняла пальто, оставила сумку у двери и, не обращая внимания на присутствие мамы и сестры Фёдора, направилась в комнату Сашки.
Дверь была чуть приоткрыта, как будто ждала её. Надя шагнула внутрь и замерла. В воздухе ещё сохранялся лёгкий запах детской пижамы, мягкий и домашний, такой привычный, что сердце сжалось от боли. Она подошла к кровати и осторожно взяла игрушку Сашки — маленького плюшевого медвежонка, который всегда был рядом с ним.
Она обняла его, прижимая к груди. Игрушка пахла Сашкой, пахла детством, пахла тем, чего больше нет. Надя закрыла глаза, и в голове промелькнули образы: его смех, шёпот, маленькие проказы и вечерние разговоры перед сном. Всё это было одновременно близко и невозможно вернуть.
Сердце болело, казалось, что оно вот-вот разорвётся от пустоты и тоски. Слёзы текли сами собой, но Надя не пыталась их сдерживать. Она просто сидела на кровати, обхватив игрушку, ощущая тепло прошлого и холод настоящего.
В этот момент мир вокруг исчезал: квартира, улица, холод за окном — всё теряло форму. Было только это ощущение утраты, пустоты и невозможности дышать свободно. И одновременно — тихая, почти неслышная ниточка, которая связывала её с Сашкой, с тем, что она любила, что было её сердцем.
Надя села на краешек кровати, обнимая медвежонка, и впервые за долгое время позволила себе просто быть с этим горем, без слов, без попыток понять или исправить. Сердце болело, но эта боль была настоящей, и в этом настоящем было что-то важное: она всё ещё жива, она всё ещё может любить, помнить и скорбеть. И это было началом того, что когда-нибудь поможет идти дальше.
Ночь проходила тяжело. Сон приходил рывками, прерывался стонами, обрывками кошмаров. Надя снова и снова видела одно и то же — Сашку, бегущего по заснеженной дороге, и Фёдора, зовущего её издалека. Она тянулась к ним, но между ними каждый раз вставала прозрачная, ледяная стена.
Под утро тело обмякло от усталости, и вдруг пришло ощущение тепла. Кто-то тёплый лежал рядом. Тихое дыхание касалось щеки, словно лёгкий ветерок. Надя не хотела открывать глаза — боялась разрушить хрупкое чудо.
Она ощущала рядом Фёдора. Его привычное сопение во сне, как будто он снова задремал после позднего фильма. Его рука лежала на её плече — тяжёлая, родная, надёжная. Она едва дышала, чтобы не спугнуть это ощущение.
«Какой же сон…» — подумала Надя.
— Я не хочу просыпаться, — прошептала она, не открывая глаз. — Пусть так и будет… хотя бы немного ещё.
Она чувствовала, как внутри всё замирает — не от страха, а от того самого ощущения, когда между сном и явью стирается грань. Казалось, если она сейчас шевельнётся, всё исчезнет: тепло, запах его кожи, знакомое прикосновение.
Слёзы подступили сами собой — не от боли, а от невозможности удержать мгновение.
— Федя… — выдохнула она, и голос дрогнул. — Не уходи…
Надя проснулась окончательно. Тело всё ещё ныло от тревожного сна, а мысли путались. Она медленно повернула голову — и замерла.
На своей половине кровати спокойно спал Фёдор. Его дыхание было ровным, чуть слышным, плечо приподнималось в такт вдохам. Лицо — родное, живое, будто не тронутое ни временем, ни смертью.
Надя обомлела.
Не может быть.
Она даже не сразу смогла вдохнуть — в груди всё сжалось, словно сердце пыталось вырваться наружу.
— Я же вас вчера похоронила… — прошептала она, не узнавая собственного голоса.
С трудом подняв руку, она коснулась его плеча. Тёплое. Настоящее. Под пальцами — живая кожа, не мираж.
— Господи… — губы дрожали, — я схожу с ума…
Она отдёрнула руку, быстро встала с кровати, почти не чувствуя пола под ногами, и побежала в соседнюю комнату.
Дверь Сашкиной комнаты была приоткрыта. Сквозь щель пробивался мягкий свет ночника. Шторы задернуты, воздух пах детством — молоком, красками и чем-то знакомым, от чего щемило сердце.
Надя толкнула дверь и ворвалась внутрь.
На кровати, укрывшись одеялом, спокойно спал Сашка. Его волосы чуть растрепались, щёки розовые, дыхание ровное. Он перевернулся на бок, посопел и подтянул одеяло повыше, как делал всегда.
Надя опустилась рядом на колени, не в силах отвести взгляда.
— Вот же он… Сашка… сынок мой любимый, — прошептала она.
Слёзы катились по лицу, но она даже не пыталась их вытереть. Мир вокруг замер, сжался до этой комнаты, до дыхания сына и его сна.
Она не знала, что происходит — сон ли это, наваждение или чудо. И не хотела знать. Главное — они здесь. Рядом. Живые.
Надя сидела у кровати, не сводя взгляда с сына. Всё казалось настоящим: мягкое дыхание, чуть дрожащие ресницы, привычный изгиб губ, будто он вот-вот улыбнётся во сне.
Она осторожно коснулась его руки — тёплая, живая, настоящая.
В груди всё дрожало.
Она боялась моргнуть, боялась, что стоит закрыть глаза — и всё исчезнет.
Но время шло. Комната наполнялась мягким утренним светом. За окном слышались голоса — кто-то торопился на работу, вдалеке залаяла собака, стукнули двери машин.
Мир просыпался. Самый обычный, живой, привычный.
Надя поднялась, вытерла слёзы и на цыпочках вышла в коридор.
На кухне из чайника уже поднимался пар — Фёдор, как всегда, ставил воду и тихо напевал себе под нос.
Её ноги ослабели. Она стояла в дверях, не в силах вымолвить ни слова.
— Доброе утро, — улыбнулся он, заметив её. — Ты рано встала. Опять плохо спала?
Надя открыла рот, но голос не слушался. Только кивнула.
Фёдор подошёл, обнял её за плечи — привычно, тепло, как всегда.
— Садись, я сейчас налью чай.
Он наливал воду в чашки, а она смотрела на его руки — те самые, что держали руль, что когда-то строили их дом, что касались её лица. Живые, настоящие.
Надя провела ладонью по щеке, будто убеждаясь, что всё это не видение.
На подоконнике дымилась кружка, часы тикали, за окном светлело небо.
Жизнь будто вернулась на свои рельсы.
И всё было как раньше. Совсем как раньше.
Надя села прямо на стул, чувствуя, как подкосились ноги.
— Мне кажется, я схожу с ума, — прошептала она.
Фёдор сразу насторожился, подошёл ближе.
— Надя, что случилось?
Она подняла глаза на мужа — живого, настоящего, с тёплыми руками, знакомыми чертами лица.
— Я не знаю… — её голос дрожал. — Я… я похоронила вас. Всех. А вы снова здесь.
Фёдор нахмурился, потом осторожно присел рядом.
— Как похоронила? Мы же тут, с тобой. Наверное, тебе просто приснилось, — сказал он тихо, будто боялся её спугнуть.
Надя долго молчала, вслушиваясь в его голос.
«Наверное, сон…» — повторила мысленно, и на секунду стало чуть легче.
Из комнаты выбежал заспанный Сашка, с лохматыми волосами, в своей голубой пижаме.
— Мамочка, папочка, доброе утро! — радостно крикнул он и кинулся им на руки.
Надя не выдержала — слёзы сами покатились по щекам.
Ещё вчера она готова была отдать жизнь, чтобы услышать этот голос, увидеть сына и мужа хоть на миг. А сегодня всё словно вернулось, будто никаких похорон не было.
— Федя, — прошептала она, — давай останемся дома сегодня. Просто побудем вместе.
Он посмотрел на неё с тревогой.
— Конечно. Как скажешь, — кивнул он. — Сейчас только позвоню на работу, возьму выходной.
— Ура! — закричал Сашка, подпрыгивая на месте. — Я не иду в садик!
Фёдор улыбнулся, а Надя смотрела на них обоих, стараясь не отводить взгляда.
Она боялась, что стоит моргнуть — и всё снова исчезнет.
День тянулся удивительно спокойно.
Надя будто находилась в другом времени — том самом, где ещё не было беды, не было слёз, и всё существовало так, как должно.
Фёдор с Сашкой завтракали за столом, спорили, кто будет мазать хлеб вареньем, кто наливать чай. Всё было до мелочей привычным — даже кружка с треснутой ручкой, которую Надя давно собиралась выбросить.
Она стояла у окна и смотрела, как за стеклом мягко падает снег. Вчера она видела этот снег совсем другим — холодным, мертвенным, осыпающим чёрные ткани и венки.
А теперь он казался тихим и живым, как будто каждый снежок шептал: «Ты дома. Всё в порядке».
Фёдор подошёл, обнял её за плечи.
— Эй, ты где-то далеко, — сказал он, глядя в окно. — Хочешь потом сходить в магазин? Надо купить что-нибудь вкусное к ужину.
— Да… — рассеянно ответила Надя. — Только чуть позже.
Сашка в это время возился с игрушками на ковре, строил из кубиков что-то вроде замка.
— Мам, смотри! Это наш дом! — крикнул он и поднял голову, глаза светились от радости.
Надя опустилась рядом, коснулась его волос.
— Красивый, — тихо сказала она. — Только пусть он будет прочным, ладно? Чтобы никакая буря не сломала.
Мальчик серьёзно кивнул.
Фёдор посмотрел на них с улыбкой — спокойной, тёплой.
На миг Надя почти поверила, что это и есть реальность. Что та ночь, снег, кладбище — всего лишь страшный сон, от которого она наконец проснулась.
Они обедали вместе. Фёдор рассказывал про коллегу, который всё забывает документы дома; Сашка смеялся, уронив ложку в суп, и Надя даже улыбнулась.
Но ближе к вечеру что-то стало меняться.
В воздухе будто стало тяжелее дышать.
Когда солнце клонится к закату, Надя вдруг замечает странную мелочь — часы на стене показывают то же время, что и утром.
Без четверти девять.
Они не двигаются.
Она подошла, сняла их, перевернула — батарейки на месте. Тикания не было.
— Федя, — позвала она, — у нас часы сломались.
Он не ответил сразу. Сидел за столом, глядя в газету, и только через мгновение произнёс:
— Всё в порядке, Надя. Не обращай внимания.
Она замерла.
Тон был ровный, спокойный, но в нём слышалось что-то неестественное — как будто он произносил заученные слова.
Надя медленно подошла к Сашке. Мальчик всё ещё играл с кубиками, только теперь они не складывались — падали из рук.
— Мам, смотри… не получается, — тихо сказал он.
Надя опустилась рядом, прижала сына к себе и вдруг заметила — за окном снег больше не падает. Воздух застыл.
Мир будто остановился.
Она закрыла глаза и прошептала:
— Только бы не проснуться. Только бы не проснуться.
Надя проснулась на рассвете — не от звука, а от чувства тревоги, тянущего изнутри, будто внутри всё дрожало.
Она встала, подошла к окну, и долго стояла, глядя в пустоту. Мир казался нереальным, зыбким. Внизу спал город, и только редкие машины пересекали пустые улицы.
Она оделась, вызвала такси.
Подошла к Фёдору, поцеловала его, обняла Сашку.
— Я скоро буду, — сказала она тихо.
Внизу её ждало такси.
— Пожалуйста, на кладбище, — произнесла она, садясь на заднее сиденье.
Машина тронулась.
Надя смотрела в окно и пыталась понять, что происходит. Она проживала это уже и не первый раз.
— Я же похоронила их дважды… как это может быть?.. Я схожу с ума… — шептала она.
Машина остановилась.
Надя попросила водителя подождать и пошла к тому месту, где похоронила Фёдора и Сашку.
Но могил не было.
— Значит, это всё сон… плохой сон… — думала она, уговаривая себя поверить в это. — Я должна что-то изменить… но что?
Она вернулась домой, дрожащими руками открыла дверь.
Фёдор и Сашка завтракали, как ни в чём не бывало.
Надя стояла на пороге, глядя на них, будто впервые.
— Федя… — голос её дрожал. — Мне нужно тебе рассказать. Только, пожалуйста, выслушай.
Он замер, удивлённо подняв глаза.
— Что случилось?
Надя рассказала всё — как видела их похороны, как стояла у могил, как не могла понять, реальность это или сон.
Слова путались, слёзы мешали, но она пыталась объяснить, что боится сегодняшнего дня, что чувствует: если всё пойдёт как обычно — случится беда.
Фёдор слушал, но по мере её рассказа лицо его менялось. Он встал, подошёл ближе.
— Надя… ты устала, правда? Это всё из-за нервов. Тебе нужно отдохнуть.
— Нет, Федя, я прошу, не едь сегодня никуда. Пожалуйста. Я не знаю, почему, но нельзя. Не с Сашкой, не одному. Просто останься дома.
Он вздохнул, погладил её по щеке.
— Хорошо, давай не будем сейчас никуда ехать. Только ты ляг, поспи немного, ладно?
Она посмотрела на сына, который мирно играл на ковре. Каждый его смех, каждый поворот головы казались для неё бесценными. И она знала: сегодня она сделает всё, чтобы сохранить этот день.
Фёдор видел, как напряжена Надя. Её руки дрожали, глаза были полны тревоги, дыхание сбивалось. Он подошёл ближе и мягко обнял её за плечи.
— Надя… всё будет хорошо, — сказал он тихо, прижимая её к себе. — Сашка рядом, я рядом. Ничего не случится. Всё будет как нужно.
Надя закрыла глаза, почувствовав тепло его рук. Сердце колотилось, а разум постепенно начинал отпускать страх. Он говорил спокойно, уверенно, и каждая его фраза будто растворяла ту ледяную тревогу, что сковывала её изнутри.
Она села на кровати, обхватив колени, и позволила себе плакать. Слёзы текли тихо, почти беззвучно, но каждая оставляла на душе отметку боли, невозможной для слов. Мир вокруг казался несуществующим: окна, стены, тишина квартиры — всё теряло форму и смысл.
Раздался звонок в дверь. Надя еле собрала себя, подошла и открыла. На пороге стояли мама Фёдора и его сестра. В их глазах читалась та же тяжесть, та же боль, что и в её сердце. Они молча вошли, и над комнатой повисло почти осязаемое чувство горя, которое нельзя было прогнать словами.
— Пойдём… — тихо сказала мама Фёдора. — На кладбище… вместе.
Надя кивнула, не находя сил говорить. Они вышли из дома, погрузившись в зимнюю серость улиц. Мороз щипал щеки, снег хрустел под ногами, а воздух был тяжёлым, почти осязаемым от ожидания того, что должно произойти.
В машине стояла тишина. Мама Фёдора аккуратно положила руку на плечо Нади, а сестра сидела рядом, сжимая сумку. Ни одна из них не пыталась говорить — слова казались пустыми и бессмысленными перед лицом такой утраты.
Когда они подъехали к кладбищу, над могилами ещё висел мягкий утренний свет, сквозь лёгкий туман пробивались серые контуры крестов. Надя вышла из машины, почувствовав, как холодный воздух буквально режет кожу, но внутри было ещё холоднее. Она шла медленно, каждое движение давалось с трудом, словно снег под ногами тянул её обратно.
На могиле они остановились. Надя опустилась на колени, не в силах произнести ни слова, только закрыла глаза и позволила себе почувствовать всю глубину потери. Рядом стояли мама и сестра Фёдора, и их присутствие было одновременно тяжёлым и немного утешающим: они вместе скорбели, и это единственное, что могло хоть немного удерживать её в этом мире.
Снег тихо падал, покрывая землю мягким белым покрывалом. Ветер шевелил волосы и лёгкие края пальто, а вокруг была тишина, нарушаемая лишь тихими всхлипами. Надя понимала, что надежды на прошлое уже нет, но в этом совместном молчании она находила крошечный проблеск силы — силу просто быть здесь, позволять себе горевать и существовать.
Когда работа у могилы была окончена, Надя медленно поднялась. Снег хрустел под ногами, мороз щипал щеки, но внутри возникла тихая решимость: идти дальше, шаг за шагом, даже если этот шаг даётся с трудом и только ради того, чтобы просто жить.
Когда они вернулись домой, квартира показалась Наде особенно пустой. Тяжесть в груди не отпускала, и каждый звук — скрип пола, тихий шум улицы — отдавался эхом боли. Она медленно сняла пальто, оставила сумку у двери и, не обращая внимания на присутствие мамы и сестры Фёдора, направилась в комнату Сашки.
Дверь была чуть приоткрыта, как будто ждала её. Надя шагнула внутрь и замерла. В воздухе ещё сохранялся лёгкий запах детской пижамы, мягкий и домашний, такой привычный, что сердце сжалось от боли. Она подошла к кровати и осторожно взяла игрушку Сашки — маленького плюшевого медвежонка, который всегда был рядом с ним.
Она обняла его, прижимая к груди. Игрушка пахла Сашкой, пахла детством, пахла тем, чего больше нет. Надя закрыла глаза, и в голове промелькнули образы: его смех, шёпот, маленькие проказы и вечерние разговоры перед сном. Всё это было одновременно близко и невозможно вернуть.
Сердце болело, казалось, что оно вот-вот разорвётся от пустоты и тоски. Слёзы текли сами собой, но Надя не пыталась их сдерживать. Она просто сидела на кровати, обхватив игрушку, ощущая тепло прошлого и холод настоящего.
В этот момент мир вокруг исчезал: квартира, улица, холод за окном — всё теряло форму. Было только это ощущение утраты, пустоты и невозможности дышать свободно. И одновременно — тихая, почти неслышная ниточка, которая связывала её с Сашкой, с тем, что она любила, что было её сердцем.
Надя села на краешек кровати, обнимая медвежонка, и впервые за долгое время позволила себе просто быть с этим горем, без слов, без попыток понять или исправить. Сердце болело, но эта боль была настоящей, и в этом настоящем было что-то важное: она всё ещё жива, она всё ещё может любить, помнить и скорбеть. И это было началом того, что когда-нибудь поможет идти дальше.
Глава 11
Ночь проходила тяжело. Сон приходил рывками, прерывался стонами, обрывками кошмаров. Надя снова и снова видела одно и то же — Сашку, бегущего по заснеженной дороге, и Фёдора, зовущего её издалека. Она тянулась к ним, но между ними каждый раз вставала прозрачная, ледяная стена.
Под утро тело обмякло от усталости, и вдруг пришло ощущение тепла. Кто-то тёплый лежал рядом. Тихое дыхание касалось щеки, словно лёгкий ветерок. Надя не хотела открывать глаза — боялась разрушить хрупкое чудо.
Она ощущала рядом Фёдора. Его привычное сопение во сне, как будто он снова задремал после позднего фильма. Его рука лежала на её плече — тяжёлая, родная, надёжная. Она едва дышала, чтобы не спугнуть это ощущение.
«Какой же сон…» — подумала Надя.
— Я не хочу просыпаться, — прошептала она, не открывая глаз. — Пусть так и будет… хотя бы немного ещё.
Она чувствовала, как внутри всё замирает — не от страха, а от того самого ощущения, когда между сном и явью стирается грань. Казалось, если она сейчас шевельнётся, всё исчезнет: тепло, запах его кожи, знакомое прикосновение.
Слёзы подступили сами собой — не от боли, а от невозможности удержать мгновение.
— Федя… — выдохнула она, и голос дрогнул. — Не уходи…
Надя проснулась окончательно. Тело всё ещё ныло от тревожного сна, а мысли путались. Она медленно повернула голову — и замерла.
На своей половине кровати спокойно спал Фёдор. Его дыхание было ровным, чуть слышным, плечо приподнималось в такт вдохам. Лицо — родное, живое, будто не тронутое ни временем, ни смертью.
Надя обомлела.
Не может быть.
Она даже не сразу смогла вдохнуть — в груди всё сжалось, словно сердце пыталось вырваться наружу.
— Я же вас вчера похоронила… — прошептала она, не узнавая собственного голоса.
С трудом подняв руку, она коснулась его плеча. Тёплое. Настоящее. Под пальцами — живая кожа, не мираж.
— Господи… — губы дрожали, — я схожу с ума…
Она отдёрнула руку, быстро встала с кровати, почти не чувствуя пола под ногами, и побежала в соседнюю комнату.
Дверь Сашкиной комнаты была приоткрыта. Сквозь щель пробивался мягкий свет ночника. Шторы задернуты, воздух пах детством — молоком, красками и чем-то знакомым, от чего щемило сердце.
Надя толкнула дверь и ворвалась внутрь.
На кровати, укрывшись одеялом, спокойно спал Сашка. Его волосы чуть растрепались, щёки розовые, дыхание ровное. Он перевернулся на бок, посопел и подтянул одеяло повыше, как делал всегда.
Надя опустилась рядом на колени, не в силах отвести взгляда.
— Вот же он… Сашка… сынок мой любимый, — прошептала она.
Слёзы катились по лицу, но она даже не пыталась их вытереть. Мир вокруг замер, сжался до этой комнаты, до дыхания сына и его сна.
Она не знала, что происходит — сон ли это, наваждение или чудо. И не хотела знать. Главное — они здесь. Рядом. Живые.
Надя сидела у кровати, не сводя взгляда с сына. Всё казалось настоящим: мягкое дыхание, чуть дрожащие ресницы, привычный изгиб губ, будто он вот-вот улыбнётся во сне.
Она осторожно коснулась его руки — тёплая, живая, настоящая.
В груди всё дрожало.
Она боялась моргнуть, боялась, что стоит закрыть глаза — и всё исчезнет.
Но время шло. Комната наполнялась мягким утренним светом. За окном слышались голоса — кто-то торопился на работу, вдалеке залаяла собака, стукнули двери машин.
Мир просыпался. Самый обычный, живой, привычный.
Надя поднялась, вытерла слёзы и на цыпочках вышла в коридор.
На кухне из чайника уже поднимался пар — Фёдор, как всегда, ставил воду и тихо напевал себе под нос.
Её ноги ослабели. Она стояла в дверях, не в силах вымолвить ни слова.
— Доброе утро, — улыбнулся он, заметив её. — Ты рано встала. Опять плохо спала?
Надя открыла рот, но голос не слушался. Только кивнула.
Фёдор подошёл, обнял её за плечи — привычно, тепло, как всегда.
— Садись, я сейчас налью чай.
Он наливал воду в чашки, а она смотрела на его руки — те самые, что держали руль, что когда-то строили их дом, что касались её лица. Живые, настоящие.
Надя провела ладонью по щеке, будто убеждаясь, что всё это не видение.
На подоконнике дымилась кружка, часы тикали, за окном светлело небо.
Жизнь будто вернулась на свои рельсы.
И всё было как раньше. Совсем как раньше.
Надя села прямо на стул, чувствуя, как подкосились ноги.
— Мне кажется, я схожу с ума, — прошептала она.
Фёдор сразу насторожился, подошёл ближе.
— Надя, что случилось?
Она подняла глаза на мужа — живого, настоящего, с тёплыми руками, знакомыми чертами лица.
— Я не знаю… — её голос дрожал. — Я… я похоронила вас. Всех. А вы снова здесь.
Фёдор нахмурился, потом осторожно присел рядом.
— Как похоронила? Мы же тут, с тобой. Наверное, тебе просто приснилось, — сказал он тихо, будто боялся её спугнуть.
Надя долго молчала, вслушиваясь в его голос.
«Наверное, сон…» — повторила мысленно, и на секунду стало чуть легче.
Из комнаты выбежал заспанный Сашка, с лохматыми волосами, в своей голубой пижаме.
— Мамочка, папочка, доброе утро! — радостно крикнул он и кинулся им на руки.
Надя не выдержала — слёзы сами покатились по щекам.
Ещё вчера она готова была отдать жизнь, чтобы услышать этот голос, увидеть сына и мужа хоть на миг. А сегодня всё словно вернулось, будто никаких похорон не было.
— Федя, — прошептала она, — давай останемся дома сегодня. Просто побудем вместе.
Он посмотрел на неё с тревогой.
— Конечно. Как скажешь, — кивнул он. — Сейчас только позвоню на работу, возьму выходной.
— Ура! — закричал Сашка, подпрыгивая на месте. — Я не иду в садик!
Фёдор улыбнулся, а Надя смотрела на них обоих, стараясь не отводить взгляда.
Она боялась, что стоит моргнуть — и всё снова исчезнет.
День тянулся удивительно спокойно.
Надя будто находилась в другом времени — том самом, где ещё не было беды, не было слёз, и всё существовало так, как должно.
Фёдор с Сашкой завтракали за столом, спорили, кто будет мазать хлеб вареньем, кто наливать чай. Всё было до мелочей привычным — даже кружка с треснутой ручкой, которую Надя давно собиралась выбросить.
Она стояла у окна и смотрела, как за стеклом мягко падает снег. Вчера она видела этот снег совсем другим — холодным, мертвенным, осыпающим чёрные ткани и венки.
А теперь он казался тихим и живым, как будто каждый снежок шептал: «Ты дома. Всё в порядке».
Фёдор подошёл, обнял её за плечи.
— Эй, ты где-то далеко, — сказал он, глядя в окно. — Хочешь потом сходить в магазин? Надо купить что-нибудь вкусное к ужину.
— Да… — рассеянно ответила Надя. — Только чуть позже.
Сашка в это время возился с игрушками на ковре, строил из кубиков что-то вроде замка.
— Мам, смотри! Это наш дом! — крикнул он и поднял голову, глаза светились от радости.
Надя опустилась рядом, коснулась его волос.
— Красивый, — тихо сказала она. — Только пусть он будет прочным, ладно? Чтобы никакая буря не сломала.
Мальчик серьёзно кивнул.
Фёдор посмотрел на них с улыбкой — спокойной, тёплой.
На миг Надя почти поверила, что это и есть реальность. Что та ночь, снег, кладбище — всего лишь страшный сон, от которого она наконец проснулась.
Они обедали вместе. Фёдор рассказывал про коллегу, который всё забывает документы дома; Сашка смеялся, уронив ложку в суп, и Надя даже улыбнулась.
Но ближе к вечеру что-то стало меняться.
В воздухе будто стало тяжелее дышать.
Когда солнце клонится к закату, Надя вдруг замечает странную мелочь — часы на стене показывают то же время, что и утром.
Без четверти девять.
Они не двигаются.
Она подошла, сняла их, перевернула — батарейки на месте. Тикания не было.
— Федя, — позвала она, — у нас часы сломались.
Он не ответил сразу. Сидел за столом, глядя в газету, и только через мгновение произнёс:
— Всё в порядке, Надя. Не обращай внимания.
Она замерла.
Тон был ровный, спокойный, но в нём слышалось что-то неестественное — как будто он произносил заученные слова.
Надя медленно подошла к Сашке. Мальчик всё ещё играл с кубиками, только теперь они не складывались — падали из рук.
— Мам, смотри… не получается, — тихо сказал он.
Надя опустилась рядом, прижала сына к себе и вдруг заметила — за окном снег больше не падает. Воздух застыл.
Мир будто остановился.
Она закрыла глаза и прошептала:
— Только бы не проснуться. Только бы не проснуться.
Глава 12
Надя проснулась на рассвете — не от звука, а от чувства тревоги, тянущего изнутри, будто внутри всё дрожало.
Она встала, подошла к окну, и долго стояла, глядя в пустоту. Мир казался нереальным, зыбким. Внизу спал город, и только редкие машины пересекали пустые улицы.
Она оделась, вызвала такси.
Подошла к Фёдору, поцеловала его, обняла Сашку.
— Я скоро буду, — сказала она тихо.
Внизу её ждало такси.
— Пожалуйста, на кладбище, — произнесла она, садясь на заднее сиденье.
Машина тронулась.
Надя смотрела в окно и пыталась понять, что происходит. Она проживала это уже и не первый раз.
— Я же похоронила их дважды… как это может быть?.. Я схожу с ума… — шептала она.
Машина остановилась.
Надя попросила водителя подождать и пошла к тому месту, где похоронила Фёдора и Сашку.
Но могил не было.
— Значит, это всё сон… плохой сон… — думала она, уговаривая себя поверить в это. — Я должна что-то изменить… но что?
Она вернулась домой, дрожащими руками открыла дверь.
Фёдор и Сашка завтракали, как ни в чём не бывало.
Надя стояла на пороге, глядя на них, будто впервые.
— Федя… — голос её дрожал. — Мне нужно тебе рассказать. Только, пожалуйста, выслушай.
Он замер, удивлённо подняв глаза.
— Что случилось?
Надя рассказала всё — как видела их похороны, как стояла у могил, как не могла понять, реальность это или сон.
Слова путались, слёзы мешали, но она пыталась объяснить, что боится сегодняшнего дня, что чувствует: если всё пойдёт как обычно — случится беда.
Фёдор слушал, но по мере её рассказа лицо его менялось. Он встал, подошёл ближе.
— Надя… ты устала, правда? Это всё из-за нервов. Тебе нужно отдохнуть.
— Нет, Федя, я прошу, не едь сегодня никуда. Пожалуйста. Я не знаю, почему, но нельзя. Не с Сашкой, не одному. Просто останься дома.
Он вздохнул, погладил её по щеке.
— Хорошо, давай не будем сейчас никуда ехать. Только ты ляг, поспи немного, ладно?
Она посмотрела на сына, который мирно играл на ковре. Каждый его смех, каждый поворот головы казались для неё бесценными. И она знала: сегодня она сделает всё, чтобы сохранить этот день.
Фёдор видел, как напряжена Надя. Её руки дрожали, глаза были полны тревоги, дыхание сбивалось. Он подошёл ближе и мягко обнял её за плечи.
— Надя… всё будет хорошо, — сказал он тихо, прижимая её к себе. — Сашка рядом, я рядом. Ничего не случится. Всё будет как нужно.
Надя закрыла глаза, почувствовав тепло его рук. Сердце колотилось, а разум постепенно начинал отпускать страх. Он говорил спокойно, уверенно, и каждая его фраза будто растворяла ту ледяную тревогу, что сковывала её изнутри.
