– Здесь? – оторопело переспросил Хуан, протирая заспанные глаза. – В этой…
Он попытался подобрать русское слово, не сумел, и выразительно продолжил на испанском. Павел что-то буркнул насчет того, кому на Руси жить хорошо, и решительно полез из машины. Я уже обратила внимание на то, как он всякий раз собирался с духом прежде, чем выйти на открытое пространство. И как на этом пространстве его покачивало, словно изрядно подгулявшего работягу. Но, если учесть, что всего полгода назад Павел Челноков вообще не мог покидать закрытых помещений из-за заработанной в Чечне агорафобии, то все это были семечки.
Мы вошли вслед за Михеевым в скрипучий от мороза и старости деревянный коридор и, преодолев четыре найденные на ощупь ступеньки, выстроились перед дверью.
– Кто там? – послышалось из-за нее в ответ на громкий стук Леонида Всеволодовича. В голосе отца, искаженном деревянной преградой, явственно слышалась напряженность.
– Открой, Валера. Это я, – поспешно сказал Михеев, и лязг открываемых засовов разбудил дремавшее в коридоре эхо.
– Ты чего это, на ночь глядя? – Отец, прикрывающий рукой трепещущую на сквозняке свечку, не сразу разглядел в полумраке, что старый друг топчется у порога не один.
– Здравствуй, папа, – негромко произнес Хуан, и свеча едва не погасла в дрогнувшей от неожиданности руке.
– Кто там, Валера? – Расплывчатый силуэт, подсвеченный второй свечой, вывернул из-за растворившегося в темноте угла. Мама. Господи, как давно я тебя не видела…
– Хуан? – Удивление в мамином голосе говорило о многом. Например, о том, что она, в отличие от меня, видела его фотографии; и о том, что папа ничего не сказал ей о скором приезде сына. А значит, и о своей болезни.
– Ника?! – Похоже, для отца я стала не меньшим сюрпризом, чем Хуан для мамы.
Но не только им пришлось удивляться в этот сумасшедший вечер.
– Ника!!! – радостный вопль, донесшийся из-за родительских спин, поразил нас с Павлом, как гром среди ясного неба. Сбежавшая из отчего дома Эля Челнокова протиснулась вперед, и уже хотела повиснуть у меня на шее, но, увидев брата, тихонько охнула и поспешно укрылась за мамой. Благо, худосочная Элина фигурка могла спокойно уместиться даже за шваброй.
Столпотворение в прихожей продолжалось минут пять. Эля все-таки набралась храбрости и, выскользнув из-за маминой спины, дорвалась до меня. Хуан смущенно переминался с ноги на ногу под пристальным маминым взглядом. А отец и дядя Леня обсуждали насущный вопрос электрификации отдельно взятого барака.
– И давно вы без света сидите? – поинтересовался Михеев, потирая лоб, расшибленный о незамеченную полку.
– Вчера обрезали, – хмыкнул отец.
Дядя Леня понимающе кивнул, а я непонимающе спросила:
– Кто обрезал? Почему?
– Долгая история, Ника, - вздохнул отец.
Мы сидели на кухне, и пили настоящий сибирский чай, благоухающий добрым десятком таежных трав. Жутко клонило в сон, и голова моя все ниже нависала над плечом Хуана, приводя сидящего напротив Челнокова в состояние тихого бешенства. За несколько минут толкотни в коридоре мне удалось предупредить родителей, дядю Леню и самого кубинца, чтобы при Павле никто не упоминал о нашем с Хуаном близком родстве. Надежда поскорее отделаться от человека, заставившего меня впервые за семь лет вспомнить, что в груди моей бьется нормальное женское сердце, а не кусок брони, крепла с каждой секундой.
– Допивай скорее, Элька, – буркнул старший брат, принявшейся уже за третью пол-литровую кружку. – И поедем в гостиницу. А утром – домой.
– Ну, Па-а-а-ша-а-а… Папки все равно дома нет. И все мои каникулы не будет. Можно я с Никой останусь? – заканючила Эля, входя в образ капризной пятилетней девчонки.
Теперь понятно, почему вредная тетка, проживающая в нашей бывшей квартире, объяснила Эле, где искать выселенных Евсеевых – не вынесла молящего взгляда этих невинных зеленых глаз. Но разжалобить Павла было куда труднее.
– Я сказал – нет! – отрезал он, на секунду становясь точной копией своего отца. – Завтра же мы едем домой.
– Молодой человек, – вмешался отец, вероятно, тоже попавший под Элины чары. – Поверьте, мы будем только рады, если эта милая барышня останется у нас. Я прекрасно понимаю, что вы привыкли совсем к другим жилищным условиям, но одну ночь она уже провела под нашей крышей, так что…
– Дело не в этом. – Павел одарил меня и Хуана испепеляющим взглядом. – Собирайся, Эля.
– О’кей, братишка, – закивала Эля, ставшая подозрительно покорной. – Только сначала выйдем на пять минут.
И прихватив свечу, она с видом заговорщицы увлекла Павла в одну из пустующих комнат. Не успели наши кружки показать дно, а отец с дядей Леней обсудить какие-то медицинские премудрости, как показавшийся в конце коридора огонек возвестил о том, что брат с сестрой возвращаются. На кухне сразу стало в два раза светлее – свет исходил от расплывшегося в блаженной улыбке Элиного лица. Надо же! Уломала-таки братца. Интересно, как она его…
– В этом доме пара метров провода найдется? – как ни в чем не бывало, поинтересовался Павел. – Не привык я как-то без телевизора. Кстати, а телевизор у вас есть?
Телевизор был. Но посмотреть его нам не удалось. Сначала пришлось оказывать первую помощь дернутому током Павлу, успевшему, однако, последним усилием несанкционированно подключиться к воздушке, питающей соседний барак. Затем, ободренные сияньем реанимированных лампочек Ильича, мы с Хуаном устроили небольшую экскурсию по двум жилым комнатам. В одной из них, обставленной в стиле пятидесятых, с панцирными железными кроватями и «лебединым» ковриком, нам и удалось припереть отца к стенке.
– Как ты, папа? – спрашивает Хуан, пристально разглядывая отца при электрическом свете. – Как самочувствие?
– Мама знает?– добавляю я.
На лице отца высвечивается полное непонимание вопроса.
– Вы о чем, детки?
– Как о чем? О твоей болезни, – отвечает Хуан. – Я торопился, как мог.
– Та-а-к. – На лице отца вспыхивают проблески понимания. – А теперь с самого начала, и в подробностях.
– Ты тоже в подробностях, пап, – бурчу я. – Что у вас тут вообще творится?
* * *
Поскольку подробности с обеих сторон могли занять немало времени, решено было перенести их изложение за круглый кухонный стол. И вот что у нас получилось.
Примерно год назад отца угораздило возглавить местную общественную организацию «Экологическая вахта». А возглавив, начать непримиримую войну с самым главным человеком нашего региона. Нет, не с губернатором. И не с начальником ФСБ. С Виктором Николаевичем Крешиным – директором известного на всю страну химического комбината, который в наказанье неизвестно за какие грехи был построен у нас еще в далеких 60-х.
С этого момента жизнь моих родителей превратилась в настоящий кошмар. Письма с угрозами и регулярный грязевой душ, который выливали на отца городские СМИ, оказались всего лишь первыми ласточками. Упрямый главврач попал под следствие за получение несуществующей взятки, и был с позором выставлен с работы.
– А оно тебе надо, пап? – глубоко вздохнула я. – Времена героев-бессребреников и идейных борцов давно прошли.. Даже на Кубе. Верно, Хуан? Плюнь ты на все, и живи спокойно. В нашей стране к голосу «зеленых» еще не скоро станут прислушиваться. Это тебе не Англия, где даму, вышедшую прогуляться в норковом манто, тут же оприходуют баллончиком с краской. Маму бы хоть пожалел! Она-то почему должна страдать, пока ты удовлетворяешь свои амбиции?
– Ника! – возмущенное мамино восклицание заставило меня проглотить несколько фраз, которые нашептало мне мое безотцовское детство.
– Амбиции, говоришь? – как ни в чем не бывало переспросил отец. – Нет, амбиций не было.. Патриция, правда, одна была. А в основном самые обыкновенные Дашеньки, Машеньки, Сереженьки и Олежки. Их каждый день приводили родители в мой центр на обследование. И ждали от меня чуда. А я не волшебник! Я – врач. И повидал в жизни всякое. Но не такое. Будь у меня побольше времени и сил, я бы по кирпичику этот комбинат разнес! Голыми руками.
– Ну, зачем голыми руками? Вам Пашка взрывчатку достать поможет, – встряла Эля. И едва сдержала крик после того, как брат от души наступил ей на ногу.
– Взрывчатку.. – грустно усмехнулся отец. – На комбинате охрана, как на суперсекретном объекте. У нас так лаборатории, разрабатывающие биологическое оружие не охраняли.. Но, думаю, можно и без взрывчатки обойтись. Совсем недавно у нас появился реальный шанс добиться закрытия комбината. Нам бы, как говорится, только день простоять, да ночь продержаться. Я был уверен, что продержусь, но тут появились вы с Хуаном…
– Ты думаешь, Валер, их могут как-то использовать?.. – дядя Леня выразительно посмотрел на нас.
– Конечно. Иначе, какой смысл посылать Хуану «электронки» от моего имени? С визой ему помогать…
– Да, визу мне сделали быстро… – Задумчиво кивнул Хуан. – Теперь мне кажется – даже слишком быстро. Но как это может повлиять на твою борьбу? Не понимаю…
– Я пока тоже не понимаю.
Отец встал, чтобы подбросить угля в печку. Мама привычным движением смахнула веником угольки, просыпавшиеся на оббитый стальным листом пол. Пламя загудело в трубе, и этот звук ясно дал мне понять – я дома. И никуда отсюда не уйду. Черт! Угораздило же меня вернуться именно в тот момент, когда нашим домом стала эта развалина. И, похоже, надолго.
– Судя по украденным документам, Крешин хочет, чтобы ты задержался здесь, Хуан, – продолжал тем временем отец.
– Он что, международный скандал раздуть хочет? – фыркнул дядя Леня. – Нелепость какая-то.. Только внимание ненужное к себе привлечет. «Гринпис» сейчас на коне…
– Все это – гадание на кофейной гуще, – мама энергичным жестом выплеснула остатки чая на блюдце и, вглядевшись в разбросанные чаинки, покачала головой. – Пойдемте-ка спать. Утро вечера мудренее.
– Точно. Поеду я. – Поднялся Михеев. – Диночка, наверное, уже с ума сходит. Слышите, какая метель разыгралась?
Мы прислушались. За гулом пламени и пением чайника завывания ветра были едва различимы. Но стоило нам вывалиться всей гурьбой в коридор, чтобы проводить дядю Леню, как Хуан восхищенно ахнул:
– Санта Мария! Я даже не думал, что это может быть так…
Эля с братом тоже как завороженные уставились на сварливо скрипящий фонарь, мутным желтым пятном мотающийся в белесой непроглядной тьме. Колючая снежная пыль клубилась в подъезде, делая мучительным каждый вдох.
– А теперь – спать! – снова повторила мама, едва мы переступили порог кухни.
И я рассмеялась, окунувшись в забытое ощущение детства.
– И как ты нас распределишь, мама? Тут всего две комнаты и четыре кровати.
– Все уже продумано, Нини, – мама назвала меня старым детским прозвищем. – Мы с папой ляжем в гостиной. Молодые люди на кухне. Вот я и матрасы для них приготовила. А ты с Элей – в спальне. Придется тебе, как ее гувернантке, проследить, чтобы девушка не попала под чары твоего горячего латиноамериканского братца. Ты только погляди, как мило они беседуют! Ну, вылитые голубки…
– Ей пятнадцать всего, – пробормотала я, уставившись на оживленно жестикулирующего Хуана, и удивительно молчаливую Элю. Вот это да! Чтобы заставить замолчать это армянское радио, наверняка понадобилось нечто исключительное. Куда только подевался ее образ инфантильной капризуши? Неужели и впрямь – красавчик-братишка виноват? Или просто события, произошедшие в семействе Челноковых полгода назад, прибавили Эле горькой взрослой мудрости? По-крайней мере, ей хватило ума и интуиции не сообщать моим родителям, каким образом я зарабатываю себе на хлеб с маслом, и назвать меня своей гувернанткой. Надо будет при случае поинтересоваться – с чего бы…
– Ну и что, что пятнадцать, – ворчала мать, нагружая меня чистым постельным бельем, и вталкивая в спальню со скрипучими железными кроватями. – Они сейчас уже в десять лет о взаимоотношении полов знают больше, чем я узнала к концу жизни.
– Какой конец жизни, мам! Ты еще даже не на пенсии. На тебя мужики заглядываются! Да хоть тот же дядя Леня. Сама видела.
– Ничегошеньки ты, солнышко, не понимаешь! – Мама безнадежно махнула рукой и, по-старушечьи сгорбившись, вышла из комнаты.
Похоже, у мамы были свои тайны, и поверять их мне она совершенно не собиралась. Придется утром устроить отцу небольшой допрос. С этой мыслью я блаженно растянулась на пахнущей свежестью простыне, и провалилась в омут сна без сновидений, даже не подозревая, что допрос уготован именно мне.
Проснулась я от того, что руки мои затекли в неудобном положении, и, попытавшись повернуться на бок, удивленно распахнула глаза. Еще бы не удивиться, если совершить оборот вокруг своей оси мне помешали холодящие кожу «браслеты», приковавшие запястья к стальным прутьям изголовья. Та-ак!.. Неужели я сплю и вижу кошмар, составленный из эпизодов моего недавнего прошлого?
– Тихо, Ника! – Теплая мужская ладонь закрыла мне рот, предотвращая мой негодующий вопль. – Я хочу с тобой поговорить.
Знакомые волны пробежали вдоль позвоночника, едва в оттеняемой воем ветра тишине прозвучал этот хрипловатый голос. Но, возмущенная таким вопиющим покушением на свободу личности, я попыталась достать обнаглевшего бой-френда ногой. Он увернулся и, отодвинувшись вместе со стулом на безопасное расстояние, продолжил:
– Я целых полгода ждал этого. Когда смогу остаться с тобой один на один, и заглянуть в твои лживые глаза.
Скосив свои лживые глаза, уже привыкшие к темноте, я обнаружила, что Элина кровать пуста. Ах ты, маленькая предательница! Предоставила своему брату-садисту разбираться со мной, а сама отправилась на кухню, под бочок к моему братцу! И когда только успела набраться типично женского коварства?..
– Ничего не скажу! – заявила я Павлу, демонстрируя партизанскую выдержку. – Ни слова без адвоката.
– Ну, за этим дело не станет. – По изменившемуся тону я поняла, что он ухмыляется, принимая игру. – Я как раз занялся частной адвокатской практикой. Так что, можете говорить, обвиняемая.
– Прокурор и адвокат в одном лице – это что-то новенькое. Но, если ты настаиваешь, буду говорить. Даже кричать. Хуан прибежит и…
– Можешь не тыкать мне своим Хуаном. За то, что я разрешил Эльке остаться, она мне выдала вас с головой. Ей твои родители еще вчера семейный фотоальбом показали. Короче, я почти весь вечер в курсе, что он твой брат.
Вот так. Выходит, божья кара по имени Эля и тут умудрилась все мне испортить.
– Ты мне жизнь испортила, – без всякого перехода заявил Павел и, вопреки обвиняющему тону, провел рукой по моей щеке. – Я чуть не чокнулся в больнице, когда узнал, что ты уехала.
Его пальцы скользнули по шее, двинулись ниже, отдернулись…
– Сначала я подумал, что ты вернулась к своему бывшему. Но потом встретился с ним в больничном коридоре и понял, что ты кинула нас обоих. Почему, Ника?
Я не ответила. Все, что для меня было аксиомой и не нуждалось в доказательствах, мой тюремщик воспримет всего лишь как невнятные объяснения, порожденные несуществующей женской логикой. И посему я молчала, как партизан на допросе.
– Черт с тобой, Ника, можешь не отвечать. – Губы Павла вдруг оказали совсем рядом с моими.
