На последних словах Шельда отчетливо вздрагивает, ее магия мерцает. Подобных развлечений она, конечно, не одобряет.
- По-твоему, лучше разорять деревни и убивать невинных людей? – говорит она.
- Конечно, лучше убивать виноватых, - Хёд ухмыляется. – Как думаешь, скоро у Йорлинга закончатся каторжники? Их будут возить сюда на кораблях, в кандалах, как скот. Потому, что вот так, - Хёд показывает на Эвана, - крайне нерационально. Магия дорога, трудоемка, и камешек… не напасешься на них. Это пробный заход. Потом аппетиты вырастут. Проще заковать в железо сотни, посадить на корабли и поставить надсмотрщиков. Торговля людьми – такое дело, стоит лишь начать. Прибыльное. Готов поспорить, это идея Вальдена. Ведь так?
- Хм, - говорит Эван, садится на лавку. – А интересно тут у вас, ребята…
Да пусть слушает, Хёду нечего скрывать. Если б Шельда хотела Хёдовой смерти, она бы давно убила. А люди… они не справятся. Для Эвана никакого интереса убивать нет, даже если узнает, у него свои заботы. Да, он может услышать лишнее, но, так же, случайно вмешавшись в разговор, Эван может сказать такое, чего никогда не ответит на прямой вопрос.
- Это предложила Хель, - говорит Шельда.
- Чушь, - говорит Хёд. – Я верю, что у Хель были веские причины согласиться на это. Вряд ли из человеколюбия… Причины были, но предложила не она. И я б остановил это, пока не поздно.
- Ты не сделаешь этого!
Хёд лишь смеется.
- Думаешь, я смогу? И как ты себе представляешь? Шельда, а ты разве не для этого разбудила меня? Чтобы вмешался? Я же три месяца валялся без сознания, и очнулся как раз в нужный момент. Что-то не верю в такие совпадения.
- Ты не понимаешь! После того, что творилось в Фесгарде, после всего этого ужаса… когда твари врывались в дома… - у Шельды отчаянно срывается голос. – Неужели, если есть шанс хоть немного избавить людей от такой резни, таких набегов, ты…
- Да, - говорит Хёд, - я кровожадная тварь. Так это была твоя идея, с выплатой дани людьми?
Сейчас он готов поверить во что угодно, даже в то, что кажется совсем нереальным.
- Нет…
- Я знаю, что герцог Уго Вальден действительно ездил в Лес на переговоры, - говорит Эван, ему явно интересно. – И нами занимались его люди. Он уверял, что Йорлингу и императору это выгодно. Откупиться малой кровью…
У Эвана свои сомнения на этот счет.
Очень хочется сесть, спина ноет и плечо, Хёд весь день с этой шваброй развлекался… но искать скамейку или стулья на ощупь сейчас не очень правильно. Придется немного постоять.
- У Вальдена хороший флот, - говорит он. – И Вальден промышляет разбоем за Зеленым Мысом и в Ишен-Кхаке. Огромный ресурс пленных и рабов, нужно только найти рынок сбыта. Но в империи рабство запрещено. А теперь он станет официальным торговцем скота и мяса для тварей. Те же невинные люди, Шельда, только чужие. Чужих детей тебе не жалко?
- Не детей, - говорит Шельда.
- Пока нет, - говорит Хёд. - Понимаешь… я не знаю, как правильно объяснить тебе… Но есть очень тонкая грань, переходя которую человек перестает быть человеком. И даже не важно, по какую сторону границы Леса он родился. Пока готов сражаться – ты жив, и тебя воспринимают как равного, как силу, с которой стоит считаться. Даже если ты слаб. Даже если ты привык убивать не задумываясь. Твоя воля делает тебя человеком. Это важно для обеих сторон. Когда лорды леса перестают видеть в людях людей, они сами превращаются в тварей, никакая мораль больше не сдерживает их. Только не надо говорить, что морали там никогда не было, ты просто не представляешь, каково это, когда ее реально нет. Лес и так скоро сожрет всех, кто живет в нем, а перестать сопротивляться зову крови – значит сдаться сразу. К чему сопротивляться, если мясо само идет к тебе, добровольно? А здесь… ты же видишь, что происходит в деревне? Лес уже начал прорастать в этих людей, и от этого никуда не деться. Они готовы откупиться, лишь бы их не тронули. Могу поспорить, что если Лес потребует от каждой матери отдать по ребенку, они будут рыдать тут всей деревней, но отдадут. Будут стоять, рыдать и смотреть, как твари рвут их детей. Потому, что уже не могут иначе, Лес уже в них, они не могут сопротивляться его воле. И Нораг был прав – лучше сражаться до последнего, а потом сдохнуть, даже если смерть будет мучительной. Но гораздо мучительнее жить вот так.
Шельда молчит.
Только рваные всполохи магии над ней выдают волнение.
- Две недели, - говорит Эван. – Нам велели валить лес для строительства. Потом, после нас уже, как сойдет снег, будут ставить пристань. Я не могу сказать точно, но думаю, что две недели у нас есть.
* * *
Пальчики у нее тонкие, осторожные... И тонкие ручки… впрочем, силы в этих ручках достаточно, не благородная девица, деревенская, привычная к работе.
- Ну, что же ты… ох, сейчас… да как же…
И кудахчет взволнованно, словно наседка, пытаясь Хёда поднять. Только он все равно слишком большой и тяжелый для нее.
Решил прогуляться утром, швабра скользнула по тонкому утреннему льду, и он упал. Второй раз уже упал. Но в первый раз успел быстро подняться сам, а во второй подскочила вот эта девочка. Швабру его подняла, и держит, не дает, просто не сообразила… Пытается подать то руку, то поставить плечо, только опираться на нее, такую тоненькую и хрупкую страшновато.
- Швабру дай, - требует Хёд. – Я сам.
Видимо, слишком жестко выходит, зло, потому что девчонка испуганно дергается, шмыгает носом, но швабру все же отдает.
Неправильно только ставит, словно он шваброй полы мыть собирается.
Хёд переворачивает, упирается и поднимается, наконец.
- Все нормально, - говорит он мягче, она же просто помочь хотела.
- Не ушибся? – голос у нее нежный и звонкий, словно колокольчик.
И пытается с него грязь отряхнуть. Пальчики ее чуть подрагивают. Вздыхает снова.
- Нет, все хорошо, - говорит он. - Не волнуйся.
Даже сейчас, когда и выпрямиться Хёд толком не может, девочка ему по плечо. От нее пахнет молоком и свежим хлебом, и немного дымом еще.
- Тебе же холодно так, - говорит она. – Ты же босой и в рубашке… как же? Как же Шельда тебя отпустила так?
Шельде нет дела до того. Хёд не стал ей ничего обещать, и она ему тоже ничего давать не стала. Он не просил у нее отдать сапоги… хотя должны быть, его же, куда они могли деться? Возможно, и одежда его должна быть, если не порвана слишком сильно. Где-то у Шельды. Хёд не просил, и она ничего не предлагала ему – это их такая молчаливая игра, кто упрямей. Но Шельда как раз отлично знает, что Хёд обойдется и так.
Холодно. По снегу, по льду… Да, пальцы на ногах от холода болят, но ничего особенного с ним не случится. Недавняя царапина исчезла без следа, и Шельду он чувствует даже отсюда. Не ее саму, конечно, но направление он уловить может. А значит, сила осталась… пусть капля, но пальцы себе не отморозит, магия не даст. Никаких соплей от простуды у него сроду не было.
- Шельда по делам ушла, и я тоже решил прогуляться, - говорит он. – Ничего страшного, я недалеко, не замерзну.
- Она не знает? Ой, да как же? Ты ведь далеко ушел! Она искать тебя будет? Во-он где дом ее, идти и идти! Зачем же ты так далеко? Ведь потеряешься, не вернешься. Заблудишься. Замерзнешь совсем.
Не будет Шельда искать. Она-то уж его точно может почувствовать, хоть с другого конца деревни, ее магия достаточно сильна. Шельда знает, где он.
Хёд невольно морщится.
- Не замерзну.
Девчонка скорбно вздыхает, с осуждением.
Дурак он? Хёд чувствует себя упрямым бестолковым мальчишкой в ее глазах. Да, он и правда справится сам, но об этом сложно догадаться, глядя со стороны.
Девчонка вдруг уверенно хватает его под локоть.
- А пойдем к нам! – говорит она. – Вот наш дом, совсем рядом! Я тебе сейчас теплых вещей найду, у нас остались… Пойдем.
И тащит его радостно, что он едва не падает.
- Подожди, тихо… не дергай так, - говорит он.
- Ой, прости… - она разом смущается, так искренне, что становится даже жаль.
- А от кого осталось-то? – спрашивает он.
Братья, наверняка, ушли, а она здесь. После Фесгарда, когда земли попали под протекторат, многие ушли отсюда, те, кого Лес не успел привязать слишком крепко.
- От братьев, - говорит она, - и от отца. Отец с Ригом еще летом воевать ушли, и не вернулись, а Ольвар и Коре осенью в Гарвен, и мать с собой забрали… а мы с дедом тут остались. Пойдем, я найду что-нибудь тебе.
Ушли, а девчонку с дедом бросили. Добрые люди.
- А почему ты не ушла?
- Дед старый, - говорит она, - ходить почти не может, тяжело ему. Куда ему идти? Ну, и я осталась с ним. Он же пропадет один, - говорит, и легонько тянет Хёда а руку. - Пойдем.
- Хорошо, - он сдается. – Ты иди вперед, а я за тобой. Как тебя зовут?
- Лиль, - говорит она. – А ты Хёд, я знаю.
Лиль. Что-то больно колет в груди, но Хёд… да нет, это просто имя. Ничего общего с той, другой Лиль у нее нет. Один вдох и один выдох, и можно справиться. Просто деревенская девчонка.
Она идет вперед, и он за ней. Тут и правда недалеко, она его, наверняка, из окна увидела. Или со двора. Как он ковыляет и падает.
«Вот сюда, осторожно… здесь скользко. Перешагни, осторожней…вот так» - пытается направлять его. И на крыльцо, по ступенькам Лиль все же подхватывает Хёда под руку, помогает забраться. Открывает дверь.
- Дед! – с порога кричит она. – Я к нам гостя привела! Хёд! Который у Шельды. Он уже ходит, представляешь! У нас ведь остались старые отцовские сапоги? Остались ведь? А то он босиком.
В доме тепло и немного душно, пирогами пахнет. Дверь низковата, Хёд даже бьется об нее лбом, но быстро пригибается, проходит. Ничего, Лиль, все нормально, не стоит волноваться. Она, конечно, тут же подскакивает, начинает охать.
- Добрый день, хозяин, - громко говорит Хёд.
- И тебе доброго дня. Что же ты босой?
Голос старческий, чуть дребезжащий. И без особой радости, справедливо полагает, небось, что не стоит девочке с улицы тащить в дом всякую дрянь.
- Так вышло, - говорит Хёд.
- Значит, сапоги тебе нужны?
Хёд фыркает, чуть с усмешкой.
- Если я скажу, что нет – ваша внучка мне не поверит.
- Хорошо, - голос старика становится чуть мягче. – Ты садись, чего стоять-то. Лилька! Покажи гостю куда присесть! Ему же стоять тяжело, а сам не найдет.
- Ты ему еще бантики в бороду завяжи, - фыркает дед Эйдун насмешливо.
Хёд терпит. Он морщится, скрипит зубами, но терпит вольности Лиль, не огрызаясь.
Сапоги она ему так и не нашла. Отцовские ему малы, даже Рига – малы, хотя у Рига ножища была огромная. Вернее, мал сапог на правую, здоровую ногу, а с левой, короткой, едва не соскальзывает. Но хоть носки подходящие теплые нашла, и два куска старой грубой кожи с прохудившихся мехов, примотать хоть на подошву, чтобы не промокало сразу.
- А у тебя всегда так было? – страшно смущаясь, говорит Лиль. – Ну, нога…
Не могла ведь усохнуть кость? Не могла ступня стать короче? Или сломанные кости так срослись?
Хёд чуть поджимает губы, то ли пытаясь вспомнить, то ли… Думает…
- Всегда, - говорит он, наконец.
Кто же он?
А еще, Хёд куда выше и куда крепче, чем казалось вначале.
И куда сильнее. Когда Лиль, бегая мимо туда сюда, споткнулась о его швабру, он удивительно ловко поймал ее, словно видел. Впрочем, она падала почти ему на колени. Он поймал и поставил на ноги, так, словно она ничего не весила.
Его руки… ладонь втрое больше, чем ее собственная.
Но сильнее всего поражает то, что Лиль даже не может объяснить. Что ускользает… Но она чувствует. Его голос? Дело не в голосе. Хотя и голос у него был красивый, низкий и звучный. И что-то в манере говорить…
Человек, имеющий силу и власть, привыкший, что его слушаются. Благородный господин, влиятельный человек, с которым случилась такая беда?
Он принимает суетливую заботу Лиль. Именно принимает... не нуждаясь в ней. А ей так хочется сделать что-то хорошее. Это ведь несправедливо, если человек вот так…
Куртки по размеру она ему тоже не нашла. Та, что осталась от отца – оказалась невыносимо узка в плечах, рукава короткие. Натянуть на него можно, но… ужасно. Еще на чердак надо слазить, может там чего есть. «Потом, - говорит Хёд. – Не торопись, не волнуйся. Если найдешь, то принесешь потом».
Что сделать еще? Лиль расчесала ему волосы, взлохмаченные и свалявшиеся, еле разодрала, едва не сломав гребень. Бороду расчесала.
Дед смеется над ней. Пусть. Дед всегда ворчит. Бантики ему…
Нет, бороду надо немного постричь, чтобы аккуратнее… Да, когда она берет ножницы, Хёд скрипит зубами, но не пытается спорить. Ей все кажется, он терпит ее, как взрослый терпит непоседливого ребенка, не хочет обидеть. Она и чувствует себя ребенком рядом с ним… вот так неожиданно… хотя Лиль уже взрослая, дед давно поговаривает, что замуж ее пора пристроить, чтоб при муже, чтоб было кому позаботиться о ней, если что…
Но Лиль взрослая и может позаботиться о себе сама.
Что сделать еще?
Повязку ему на глаза.
- Так будет красивее, - говорит она.
Он усмехается, чуть заметно, чуть снисходительно, но не возражает тоже. Ему все равно насколько это красивее. Это не ему, это Лиль неловко смотреть на его лицо, его глаза… пустую вдавленную глазницу, на косящий в сторону глаз с желтоватым бельмом… Пусть так, с повязкой… словно ничего нет. Он соглашается.
И кормит его пирогами, у Лиль как раз поспели, с яйцом и капустой, очень вкусные… всем ее пироги нравятся. И Хёду тоже нравится… он ест медленно, аккуратно, но то, что ему нравится – совершенно точно.
- Ты похож на благородного господина. Какого-нибудь барона, или даже герцога… - осторожно говорит она, смущается. Разве можно с благородным господином говорить и обращаться, как она с Хёдом, едва ли бантики ему не завязывая?
Но Хёд улыбается, едва заметно, но легко и тепло.
- Может быть, так и есть, – говорит он. – А может быть, я тварь из Леса.
- Нет! – Лиль невольно вздрагивает, ежится. – Не говори так.
- Почему? – удивляется он. – Думаешь, люди в Лесу какие-то иные, чем по эту сторону? Да и по эту… Деревня ваша отошла под протекторат. Так что теперь все мы здесь лесные твари.
От таких слов холод пробирает и комом сворачивается в животе. Лиль невольно вздрагивает, руками себя зябко обхватывает, шмыгает носом…
- Прости, - тихо говорит Хёд, - я не хотел тебя пугать.
- Ничего, - говорит она. – Ты прав. Все так и есть. Значит, Лес теперь заберет нас, да?
Лиль ведь слышала, знает. Только раньше все эти истории казались детскими страшными сказками, а теперь… вот с тех пор, как мама ушла… Мама плакала, звала Лиль с собой, кричала на нее, что Лиль сама тварью стать хочет. Братья ее чуть силой не увели… но как силой? Не тащить же ее всю дорогу. А дед Эйдун, папин отец, не мамин… они с мамой ругались всегда… всегда не ладили. А тут. Дед сказал: «умру, где родился, никуда не пойду».
- Очень многое зависит от тебя самой, - говорит Хёд. – Захочешь ли ты впустить Лес в свою душу. Силы у тебя, конечно, нет, и защищаться нечем, но это не значит, что нужно опускать руки.
Не значит. Это так странно. Никто не говорит с Лиль о таких вещах.
Немного страшно…
- А у тебя волосы черные, ты знаешь? – она протягивает руку, осторожно касается его волос. – У наших, ни у кого, таких нет. Светлые, или рыжие еще. И даже если темные, то не такие, чтоб прям в синеву.
- По-твоему, лучше разорять деревни и убивать невинных людей? – говорит она.
- Конечно, лучше убивать виноватых, - Хёд ухмыляется. – Как думаешь, скоро у Йорлинга закончатся каторжники? Их будут возить сюда на кораблях, в кандалах, как скот. Потому, что вот так, - Хёд показывает на Эвана, - крайне нерационально. Магия дорога, трудоемка, и камешек… не напасешься на них. Это пробный заход. Потом аппетиты вырастут. Проще заковать в железо сотни, посадить на корабли и поставить надсмотрщиков. Торговля людьми – такое дело, стоит лишь начать. Прибыльное. Готов поспорить, это идея Вальдена. Ведь так?
- Хм, - говорит Эван, садится на лавку. – А интересно тут у вас, ребята…
Да пусть слушает, Хёду нечего скрывать. Если б Шельда хотела Хёдовой смерти, она бы давно убила. А люди… они не справятся. Для Эвана никакого интереса убивать нет, даже если узнает, у него свои заботы. Да, он может услышать лишнее, но, так же, случайно вмешавшись в разговор, Эван может сказать такое, чего никогда не ответит на прямой вопрос.
- Это предложила Хель, - говорит Шельда.
- Чушь, - говорит Хёд. – Я верю, что у Хель были веские причины согласиться на это. Вряд ли из человеколюбия… Причины были, но предложила не она. И я б остановил это, пока не поздно.
- Ты не сделаешь этого!
Хёд лишь смеется.
- Думаешь, я смогу? И как ты себе представляешь? Шельда, а ты разве не для этого разбудила меня? Чтобы вмешался? Я же три месяца валялся без сознания, и очнулся как раз в нужный момент. Что-то не верю в такие совпадения.
- Ты не понимаешь! После того, что творилось в Фесгарде, после всего этого ужаса… когда твари врывались в дома… - у Шельды отчаянно срывается голос. – Неужели, если есть шанс хоть немного избавить людей от такой резни, таких набегов, ты…
- Да, - говорит Хёд, - я кровожадная тварь. Так это была твоя идея, с выплатой дани людьми?
Сейчас он готов поверить во что угодно, даже в то, что кажется совсем нереальным.
- Нет…
- Я знаю, что герцог Уго Вальден действительно ездил в Лес на переговоры, - говорит Эван, ему явно интересно. – И нами занимались его люди. Он уверял, что Йорлингу и императору это выгодно. Откупиться малой кровью…
У Эвана свои сомнения на этот счет.
Очень хочется сесть, спина ноет и плечо, Хёд весь день с этой шваброй развлекался… но искать скамейку или стулья на ощупь сейчас не очень правильно. Придется немного постоять.
- У Вальдена хороший флот, - говорит он. – И Вальден промышляет разбоем за Зеленым Мысом и в Ишен-Кхаке. Огромный ресурс пленных и рабов, нужно только найти рынок сбыта. Но в империи рабство запрещено. А теперь он станет официальным торговцем скота и мяса для тварей. Те же невинные люди, Шельда, только чужие. Чужих детей тебе не жалко?
- Не детей, - говорит Шельда.
- Пока нет, - говорит Хёд. - Понимаешь… я не знаю, как правильно объяснить тебе… Но есть очень тонкая грань, переходя которую человек перестает быть человеком. И даже не важно, по какую сторону границы Леса он родился. Пока готов сражаться – ты жив, и тебя воспринимают как равного, как силу, с которой стоит считаться. Даже если ты слаб. Даже если ты привык убивать не задумываясь. Твоя воля делает тебя человеком. Это важно для обеих сторон. Когда лорды леса перестают видеть в людях людей, они сами превращаются в тварей, никакая мораль больше не сдерживает их. Только не надо говорить, что морали там никогда не было, ты просто не представляешь, каково это, когда ее реально нет. Лес и так скоро сожрет всех, кто живет в нем, а перестать сопротивляться зову крови – значит сдаться сразу. К чему сопротивляться, если мясо само идет к тебе, добровольно? А здесь… ты же видишь, что происходит в деревне? Лес уже начал прорастать в этих людей, и от этого никуда не деться. Они готовы откупиться, лишь бы их не тронули. Могу поспорить, что если Лес потребует от каждой матери отдать по ребенку, они будут рыдать тут всей деревней, но отдадут. Будут стоять, рыдать и смотреть, как твари рвут их детей. Потому, что уже не могут иначе, Лес уже в них, они не могут сопротивляться его воле. И Нораг был прав – лучше сражаться до последнего, а потом сдохнуть, даже если смерть будет мучительной. Но гораздо мучительнее жить вот так.
Шельда молчит.
Только рваные всполохи магии над ней выдают волнение.
- Две недели, - говорит Эван. – Нам велели валить лес для строительства. Потом, после нас уже, как сойдет снег, будут ставить пристань. Я не могу сказать точно, но думаю, что две недели у нас есть.
* * *
Пальчики у нее тонкие, осторожные... И тонкие ручки… впрочем, силы в этих ручках достаточно, не благородная девица, деревенская, привычная к работе.
- Ну, что же ты… ох, сейчас… да как же…
И кудахчет взволнованно, словно наседка, пытаясь Хёда поднять. Только он все равно слишком большой и тяжелый для нее.
Решил прогуляться утром, швабра скользнула по тонкому утреннему льду, и он упал. Второй раз уже упал. Но в первый раз успел быстро подняться сам, а во второй подскочила вот эта девочка. Швабру его подняла, и держит, не дает, просто не сообразила… Пытается подать то руку, то поставить плечо, только опираться на нее, такую тоненькую и хрупкую страшновато.
- Швабру дай, - требует Хёд. – Я сам.
Видимо, слишком жестко выходит, зло, потому что девчонка испуганно дергается, шмыгает носом, но швабру все же отдает.
Неправильно только ставит, словно он шваброй полы мыть собирается.
Хёд переворачивает, упирается и поднимается, наконец.
- Все нормально, - говорит он мягче, она же просто помочь хотела.
- Не ушибся? – голос у нее нежный и звонкий, словно колокольчик.
И пытается с него грязь отряхнуть. Пальчики ее чуть подрагивают. Вздыхает снова.
- Нет, все хорошо, - говорит он. - Не волнуйся.
Даже сейчас, когда и выпрямиться Хёд толком не может, девочка ему по плечо. От нее пахнет молоком и свежим хлебом, и немного дымом еще.
- Тебе же холодно так, - говорит она. – Ты же босой и в рубашке… как же? Как же Шельда тебя отпустила так?
Шельде нет дела до того. Хёд не стал ей ничего обещать, и она ему тоже ничего давать не стала. Он не просил у нее отдать сапоги… хотя должны быть, его же, куда они могли деться? Возможно, и одежда его должна быть, если не порвана слишком сильно. Где-то у Шельды. Хёд не просил, и она ничего не предлагала ему – это их такая молчаливая игра, кто упрямей. Но Шельда как раз отлично знает, что Хёд обойдется и так.
Холодно. По снегу, по льду… Да, пальцы на ногах от холода болят, но ничего особенного с ним не случится. Недавняя царапина исчезла без следа, и Шельду он чувствует даже отсюда. Не ее саму, конечно, но направление он уловить может. А значит, сила осталась… пусть капля, но пальцы себе не отморозит, магия не даст. Никаких соплей от простуды у него сроду не было.
- Шельда по делам ушла, и я тоже решил прогуляться, - говорит он. – Ничего страшного, я недалеко, не замерзну.
- Она не знает? Ой, да как же? Ты ведь далеко ушел! Она искать тебя будет? Во-он где дом ее, идти и идти! Зачем же ты так далеко? Ведь потеряешься, не вернешься. Заблудишься. Замерзнешь совсем.
Не будет Шельда искать. Она-то уж его точно может почувствовать, хоть с другого конца деревни, ее магия достаточно сильна. Шельда знает, где он.
Хёд невольно морщится.
- Не замерзну.
Девчонка скорбно вздыхает, с осуждением.
Дурак он? Хёд чувствует себя упрямым бестолковым мальчишкой в ее глазах. Да, он и правда справится сам, но об этом сложно догадаться, глядя со стороны.
Девчонка вдруг уверенно хватает его под локоть.
- А пойдем к нам! – говорит она. – Вот наш дом, совсем рядом! Я тебе сейчас теплых вещей найду, у нас остались… Пойдем.
И тащит его радостно, что он едва не падает.
- Подожди, тихо… не дергай так, - говорит он.
- Ой, прости… - она разом смущается, так искренне, что становится даже жаль.
- А от кого осталось-то? – спрашивает он.
Братья, наверняка, ушли, а она здесь. После Фесгарда, когда земли попали под протекторат, многие ушли отсюда, те, кого Лес не успел привязать слишком крепко.
- От братьев, - говорит она, - и от отца. Отец с Ригом еще летом воевать ушли, и не вернулись, а Ольвар и Коре осенью в Гарвен, и мать с собой забрали… а мы с дедом тут остались. Пойдем, я найду что-нибудь тебе.
Ушли, а девчонку с дедом бросили. Добрые люди.
- А почему ты не ушла?
- Дед старый, - говорит она, - ходить почти не может, тяжело ему. Куда ему идти? Ну, и я осталась с ним. Он же пропадет один, - говорит, и легонько тянет Хёда а руку. - Пойдем.
- Хорошо, - он сдается. – Ты иди вперед, а я за тобой. Как тебя зовут?
- Лиль, - говорит она. – А ты Хёд, я знаю.
Лиль. Что-то больно колет в груди, но Хёд… да нет, это просто имя. Ничего общего с той, другой Лиль у нее нет. Один вдох и один выдох, и можно справиться. Просто деревенская девчонка.
Она идет вперед, и он за ней. Тут и правда недалеко, она его, наверняка, из окна увидела. Или со двора. Как он ковыляет и падает.
«Вот сюда, осторожно… здесь скользко. Перешагни, осторожней…вот так» - пытается направлять его. И на крыльцо, по ступенькам Лиль все же подхватывает Хёда под руку, помогает забраться. Открывает дверь.
- Дед! – с порога кричит она. – Я к нам гостя привела! Хёд! Который у Шельды. Он уже ходит, представляешь! У нас ведь остались старые отцовские сапоги? Остались ведь? А то он босиком.
В доме тепло и немного душно, пирогами пахнет. Дверь низковата, Хёд даже бьется об нее лбом, но быстро пригибается, проходит. Ничего, Лиль, все нормально, не стоит волноваться. Она, конечно, тут же подскакивает, начинает охать.
- Добрый день, хозяин, - громко говорит Хёд.
- И тебе доброго дня. Что же ты босой?
Голос старческий, чуть дребезжащий. И без особой радости, справедливо полагает, небось, что не стоит девочке с улицы тащить в дом всякую дрянь.
- Так вышло, - говорит Хёд.
- Значит, сапоги тебе нужны?
Хёд фыркает, чуть с усмешкой.
- Если я скажу, что нет – ваша внучка мне не поверит.
- Хорошо, - голос старика становится чуть мягче. – Ты садись, чего стоять-то. Лилька! Покажи гостю куда присесть! Ему же стоять тяжело, а сам не найдет.
ГЛАВА 5. Лиль
- Ты ему еще бантики в бороду завяжи, - фыркает дед Эйдун насмешливо.
Хёд терпит. Он морщится, скрипит зубами, но терпит вольности Лиль, не огрызаясь.
Сапоги она ему так и не нашла. Отцовские ему малы, даже Рига – малы, хотя у Рига ножища была огромная. Вернее, мал сапог на правую, здоровую ногу, а с левой, короткой, едва не соскальзывает. Но хоть носки подходящие теплые нашла, и два куска старой грубой кожи с прохудившихся мехов, примотать хоть на подошву, чтобы не промокало сразу.
- А у тебя всегда так было? – страшно смущаясь, говорит Лиль. – Ну, нога…
Не могла ведь усохнуть кость? Не могла ступня стать короче? Или сломанные кости так срослись?
Хёд чуть поджимает губы, то ли пытаясь вспомнить, то ли… Думает…
- Всегда, - говорит он, наконец.
Кто же он?
А еще, Хёд куда выше и куда крепче, чем казалось вначале.
И куда сильнее. Когда Лиль, бегая мимо туда сюда, споткнулась о его швабру, он удивительно ловко поймал ее, словно видел. Впрочем, она падала почти ему на колени. Он поймал и поставил на ноги, так, словно она ничего не весила.
Его руки… ладонь втрое больше, чем ее собственная.
Но сильнее всего поражает то, что Лиль даже не может объяснить. Что ускользает… Но она чувствует. Его голос? Дело не в голосе. Хотя и голос у него был красивый, низкий и звучный. И что-то в манере говорить…
Человек, имеющий силу и власть, привыкший, что его слушаются. Благородный господин, влиятельный человек, с которым случилась такая беда?
Он принимает суетливую заботу Лиль. Именно принимает... не нуждаясь в ней. А ей так хочется сделать что-то хорошее. Это ведь несправедливо, если человек вот так…
Куртки по размеру она ему тоже не нашла. Та, что осталась от отца – оказалась невыносимо узка в плечах, рукава короткие. Натянуть на него можно, но… ужасно. Еще на чердак надо слазить, может там чего есть. «Потом, - говорит Хёд. – Не торопись, не волнуйся. Если найдешь, то принесешь потом».
Что сделать еще? Лиль расчесала ему волосы, взлохмаченные и свалявшиеся, еле разодрала, едва не сломав гребень. Бороду расчесала.
Дед смеется над ней. Пусть. Дед всегда ворчит. Бантики ему…
Нет, бороду надо немного постричь, чтобы аккуратнее… Да, когда она берет ножницы, Хёд скрипит зубами, но не пытается спорить. Ей все кажется, он терпит ее, как взрослый терпит непоседливого ребенка, не хочет обидеть. Она и чувствует себя ребенком рядом с ним… вот так неожиданно… хотя Лиль уже взрослая, дед давно поговаривает, что замуж ее пора пристроить, чтоб при муже, чтоб было кому позаботиться о ней, если что…
Но Лиль взрослая и может позаботиться о себе сама.
Что сделать еще?
Повязку ему на глаза.
- Так будет красивее, - говорит она.
Он усмехается, чуть заметно, чуть снисходительно, но не возражает тоже. Ему все равно насколько это красивее. Это не ему, это Лиль неловко смотреть на его лицо, его глаза… пустую вдавленную глазницу, на косящий в сторону глаз с желтоватым бельмом… Пусть так, с повязкой… словно ничего нет. Он соглашается.
И кормит его пирогами, у Лиль как раз поспели, с яйцом и капустой, очень вкусные… всем ее пироги нравятся. И Хёду тоже нравится… он ест медленно, аккуратно, но то, что ему нравится – совершенно точно.
- Ты похож на благородного господина. Какого-нибудь барона, или даже герцога… - осторожно говорит она, смущается. Разве можно с благородным господином говорить и обращаться, как она с Хёдом, едва ли бантики ему не завязывая?
Но Хёд улыбается, едва заметно, но легко и тепло.
- Может быть, так и есть, – говорит он. – А может быть, я тварь из Леса.
- Нет! – Лиль невольно вздрагивает, ежится. – Не говори так.
- Почему? – удивляется он. – Думаешь, люди в Лесу какие-то иные, чем по эту сторону? Да и по эту… Деревня ваша отошла под протекторат. Так что теперь все мы здесь лесные твари.
От таких слов холод пробирает и комом сворачивается в животе. Лиль невольно вздрагивает, руками себя зябко обхватывает, шмыгает носом…
- Прости, - тихо говорит Хёд, - я не хотел тебя пугать.
- Ничего, - говорит она. – Ты прав. Все так и есть. Значит, Лес теперь заберет нас, да?
Лиль ведь слышала, знает. Только раньше все эти истории казались детскими страшными сказками, а теперь… вот с тех пор, как мама ушла… Мама плакала, звала Лиль с собой, кричала на нее, что Лиль сама тварью стать хочет. Братья ее чуть силой не увели… но как силой? Не тащить же ее всю дорогу. А дед Эйдун, папин отец, не мамин… они с мамой ругались всегда… всегда не ладили. А тут. Дед сказал: «умру, где родился, никуда не пойду».
- Очень многое зависит от тебя самой, - говорит Хёд. – Захочешь ли ты впустить Лес в свою душу. Силы у тебя, конечно, нет, и защищаться нечем, но это не значит, что нужно опускать руки.
Не значит. Это так странно. Никто не говорит с Лиль о таких вещах.
Немного страшно…
- А у тебя волосы черные, ты знаешь? – она протягивает руку, осторожно касается его волос. – У наших, ни у кого, таких нет. Светлые, или рыжие еще. И даже если темные, то не такие, чтоб прям в синеву.
