Слово автора
Куайнциль — последний потомок великого вождя Инти Монкуациля, вот только сам он родился уже рабом в поместье белого хозяина. Здесь его называют Хуаном, и ему приходится скрывать свой магический дар, унаследованный им от правителей бывшей империи вайясов.
В сердце молодого раба — неукротимая жажда свободы, ненависть к завоевателям и… пламенная любовь к Исабелите, прекрасной дочери хозяина. К той, которую он должен ненавидеть, как и всех тсули.
Молодых людей связывает давняя детская дружба – и разделяет вражда двух народов.
Однажды Куайнциль говорит девушке, что ненавидит её и должен убить. Но его слова больно ранят душу Исабель. Неужели детская дружба обернулась и для неё более сильными чувствами?
А пока молодые люди разбираются в себе и друг в друге, спокойная жизнь нарушается, на горизонте собираются тучи – в прямом и переносном смысле.
Хрупкое перемирие между белыми и туземцами нарушено, ходят слухи, что племя аррамара вот-вот выйдет на тропу войны…
Капитан Сандро из крепости едва не становится жертвой аррамара, и вскоре у него появляются подозрения, что это неспроста: туземцев явно кто-то спровоцировал. Но вот кто?
Вайбы Мексики, приключенческих историй про индейцев в духе Карла Мая, любовь туземца и белой девушки вопреки обстоятельствам, – вот что можно найти в моей истории о последнем вожде вайясов.
Стоп-стоп, скажете вы. Почему именно Мексика, фэнтези индейцы и прочие причуды? Не проще ли было взять сюжет из жизни и написать про любовь каких-нибудь Маши и Вани из соседнего подъезда?
Не проще, ведь, чтобы получилось интересно и читаемо, нужно писать не только о том, что хорошо знаешь, но и о том, как тебе велит сердце. Потому что книга, написанная без души, без вдохновения, без состояния полного погружения в её мир, скорее всего будет также равнодушно и прочитана.
А кроме того, будучи с детства сказочницей и поклонницей приключенческих книг, я просто не могу найти вдохновения в серой обыденности нашей жизни. Чтобы получилась интересная история, мне нужен полёт в запредельное, яркое, – то, что захватывает воображение, пробуждая в нас внутреннего ребёнка.
И всё-таки почему именно индейцы? Откуда эта идея с рабством?
Дело в том, что года три назад группа знакомых сетевых авторов устраивала флешмоб из коротких любовных романов на тему о рабе и его молодой хозяйке, где обязательными условиями были жаркая любовь-морковь и последующее освобождение невольника. Я решила поучаствовать, так как вспомнила давнюю идею, лежавшую в меня «в закромах». И с одной стороны это было моей ошибкой, а с другой – несомненной удачей.
Ошибкой – потому что мои персонажи вскоре ясно дали мне понять, что играть по установленным правилам не намерены и потребовали сменить жанр на обычные для меня фэнтези приключения. Не пожелали участвовать в фарсе, так сказать.
А удача моя состояла в том, что герои неожиданно горячо откликнулись на мою попытку писать о них и стали оживать на глазах, некоторые даже заговорили стихами. Они заслонили мне всё остальное творческое пространство, заставив углубиться в прошлое вайясов, их традиции и обычаи, язык и культуру. И признаюсь, ещё до сих пор, спустя три года, мне всё ещё приходят разные озарения и открытия по поводу того или иного события романа.
В общем, как я порой шучу, мексиканский сериал продолжается…
Алиенора Брамс
Из летописи вайясов
Я должен рассказать вот о чём.
В году 3790 тсули, чужеземцы, впервые ступили на землю Детей Неба.
И впереди, и позади Детей Неба были Трое великих, они вложили храбрость и силу в сердца народа. Духи нашей земли не желали принять тсули с их богами. Не принесли им даров ни дух птиц, ни дух драгоценных камней, ни дух ягуаров, которые защищали народ вайясов.
По тысяче лет жили пришельцы. Им покорялось время и ветер, умели они находиться одновременно в разных местах и бросать молнии подобно грозовой туче...
Ветер и луна, годы и дни — всё следует своим путём, изменяется и проходит. Вся кровь притекает к обители своего покоя, а вся сила — к своему истоку. Так было отмерено и время Троих великих. Отмерено было время благостей Солнца и звёздных зрачков, откуда на Детей Неба взирали великие. Они были добры и милостивы, но время было сильнее их и назначило им уйти.
У Детей Неба были познанья и снадобья, у них не было распрей и злобы. Они не знали ни болезней, ни ломоты в костях. Ни злая лихорадка, ни боли в животе и груди не тревожили их. Они возносили хвалы Трём великим и радовались Солнцу и красоте земли, слушали звуки флейты и барабанов. Была пряма осанка Детей Неба, ни перед кем не склоняли они головы, украшенные перьями орла.
Но пришли тсули — и сокрушили всё. Они научили нас страху, они губили цветы, чтобы высосать из них жизнь и прибавить к своей. Они убили Цветок Солнце, превратив его в пепел.
И множество цветов покрыло землю красными лепестками.
Исчезли жрецы, учившие нас добру и почитанию богов. Настало иное время и принялось властвовать. И явилось началом нашей смерти. Без жрецов и вождей, без познаний и отваги в сердце, без стыда и почитания богов — всё уравнялось. Не стало ни великой мудрости, ни власти слова, ни поученья вождей. Лишь грубая сила да чужие боги властвовали на нашей земле.
Тсули пришли, чтобы погубить Солнце и посеять среди нас тоску. Мы остались одни, без великих богов, и дети наши утратили эту землю.
Эпиграф
В барабанном рокоте
слышится мне:
«Мы когда-то жили
в этой самой
стране.
Мы сейчас шагаем
по отцовским гробам...
Громче,
барабан!
Чаще,
барабан!
(Р. Рождественский)
На горестных дорогах пораженья
Рыдают, встретясь, воины-орлы.
И долог путь стыда и униженья,
И шаг стесняют рабства кандалы...
Увы, рыдайте, плачьте безутешно!
Иссякло время Инти, пал дворец.
С врагом мы бились долго, безуспешно,
И кровь покрыла землю как багрец...
(«Падение Тенайатана»)
3816 год, поздняя весна*.
Месяц Башни,
12 день.
Восточный Эргеньяр,
окрестности поместья де ла Серда
(*Поскольку материк Эргеньяр находится в южном полушарии, то времена года там противоположны северному полушарию, и Месяц Башни — это преддверие лета, а не предзимье, как в северном).
Пылающий солнечный диск коснулся краем Западных скал, прощально замер на краткие мгновения и начал медленно тонуть за зубцами дальних вершин, – словно бы поглощаемый зубастой пастью гигантского зверя…
С пронзительными криками из крон акаций взметнулись разноцветные тучи попугаев-аратинга, и их изумрудные и рубиновые перья вспыхнули драгоценностями в последних лучах закатного солнца. Дружными стаями птицы полетели к своим гнёздам в глубоких расщелинах Западных скал, и их громкий гомон и хлопанье крыльев на время заглушили все другие звуки.
Среди ветвей акаций, под сиреневым водопадом отцветающей жакаранды, тут и там замирали на ночь крошечные колибри. Цепляясь лапками за сучки, они впадали в оцепенение, напоминая живые самоцветы, а их радужное оперение постепенно тускнело вместе с отблесками погасающего заката.
Перекрывая неумолкающие голоса аратинга, с вершины одинокой акации вдруг донёсся громкий и чистый свист. Это прощалась с уходящим солнцем туйя — маленькая птица с огненной грудкой, чья песня была похожа на звук маленького серебряного колокольчика. Она словно возвещала о конце дня и желала всем спокойной ночи.
Но разве ночь в саванне бывает спокойной?
И оттого дневные животные, в тревоге озираясь по сторонам, искали надёжного укрытия.
На склонах холмов, что поросли жёсткой «бычьей» травой, паслись могучие тлакокаи. Коровы и телята собирались в центре, за горбатыми спинами быков-защитников стада, а сами быки, переставая жевать жвачку, поднимали тяжёлые головы и настороженно прядали ушами. Они чувствовали угрозу, исходившую от наступающей ночи: их широкие ноздри тревожно вбирали воздух, а мощные копыта время от времени глухо ударяли в землю.
Табун лошадей на пастбище сбивался плотнее в кольцо, пряча жеребят в центр, и табунщикам не нужно было подгонять их бичами: они и так знали, что сумерки саванны неумолимы к слабым. По их лоснящимся шкурам пробегала нервная дрожь, чуткие уши ловили малейший звук…
День уходил; вечерний ветер принёс с гор живительную прохладу, и всё живое вздохнуло с облегчением. Знойное светило, немилосердно жарившее землю весь день, наконец, исчезло с небосклона, уступая место первым робко мерцающим звёздам.
Воздух, ещё недавно тяжёлый и горячий, наполнился густым, приторно-сладким ароматом цветущих сеселий — крошечных, похожих на звёзды цветов, которые плотным ковром покрывали плоские камни. Их сладкий запах смешивался с терпким и резковатым ароматом ярких цветков кактусов, превращая вечер в настоящее торжество жизни.
Но в эти мгновения пьянящей цветочной неги, когда мир замирал на границе ночи и дня, – в это пограничное время, пробуждаясь и потягиваясь после долгого сна, из нор и дневных укрытий выходили они. Хищники саванны.
Первой нотой в вечерней симфонии прозвучал одинокий, протяжный вой, донесшийся с востока, из сгущающихся теней. Ему ответил другой, более высокий и визгливый — с юга.
Саванна вздрогнула и снова замерла, прислушиваясь к этим зловещим голосам ночи.
В сгустившейся синеве бесшумно скользнула ширококрылая чёрная тень: это большой филин покинул свой дневной насест в расщелине скалы. Его круглые жёлтые глаза зорко следили за каждым колебанием высокой травы, а острые когти готовы были схватить и жирного туко-туко, чьи норы здесь испещряли землю, и неосторожных куй, если они осмелятся высунуться из травы в сгущающихся сумерках.
Вслед за ним из нор и логовищ потянулись наземные охотники: гибкие, поджарые силуэты койотов, серые тени волков и шидасов, чей лай, вой и визг теперь сливались в жутковатый нестройный хор. В высокой траве зажглись десятки пар мелких, алчных глаз…
Но все эти хищные огоньки испуганно метнулись в стороны, раздражённо и злобно тявкая, когда возле скал метнулась в траву крупная серая тень с большими янтарными глазами.
Йукатари, серая пума!
Она двигалась легко и грациозно, неслышно ступая на мягких лапах, а за нею из сумерек возникли ещё две: это были подросшие и уже начавшие выходить на охоту детёныши.
Ночь ещё не совсем вступила в свои права, света было достаточно, и потому йукатари, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания, беззвучно скрылась в траве, и лишь лёгкое колебание высоких стеблей указывало, где именно крадётся большая кошка. Два подросших котёнка, сами величиной с мать, безукоризненно повторили её маневр, медленно и терпеливо продвигаясь следом, хотя нетерпение и азарт заставляли их хвосты подрагивать от предвкушения охоты.
3816 год, поздняя весна.
Месяц Башни,
22 день.
Восточный Эргеньяр,
поместье арди Густаво де ла Серда
В тёмный предрассветный час, когда все обитатели поместья ещё спали, негромкий, осторожный стук в окно нарушил сонную тишину и заставил Исабель вынырнуть из беспорядочных сновидений.
С трудом разлепив глаза, она приподнялась на локте.
В маленькой комнате царил полумрак, и все предметы ещё имели ту таинственность, которая бывает им свойственна только ночью или в предутренние часы. Лёгкий сквозняк, проникавший сквозь закрытые ставни, заставлял чуть подрагивать кружевные занавески на окне, — в точности так, как бывало в детстве, когда Исабель ещё никуда не уезжала. От этого, а ещё от сонной тишины вокруг, непреодолимо потянуло снова спать.
Но едва голова Исабель коснулась мягкой подушки, стук повторился вновь, уже громче и настойчивей.
Пришлось со вздохом откинуть одеяло, под которым было так уютно лежать, и спустить ноги на пол, а после, путаясь в длинной ночной рубашке, босиком перебежать к окну. Пока Исабель возилась в темноте со ставнями, снаружи опять постучали, — резко, отрывисто и зло.
«Богиня, так он перебудит весь дом!» — с досадой подумала Исабель.
Наконец, ставни распахнулись, и в лицо ей хлынула утренняя прохлада и вкусный аромат свежести и влажной листвы.
Девушка зажмурилась от удовольствия, вбирая знакомые запахи полной грудью, и широко зевнула, прикрывая ладонью рот.
— Эй, поторопись! — послышался нетерпеливый окрик. — Собирайся, если хочешь ехать со мной, а нет — проваливай дрыхнуть дальше!
Внизу гарцевал на вороном коне Фелисьяно — единокровный брат Исабель, с которым вчера условились, что он возьмёт её на прогулку к плантации.
В сущности, тем вечером они и познакомились, поскольку брат всю свою жизнь прожил в Альсидорском королевстве за морем, и сюда приехал года три назад, а сама Исабель только вчера вернулась из пансиона при обители святой Терезии, где обучалась, под надзором строгих сестёр, вместе с другими благородными девочками.
Арди Фелисьяно был красив и строен, с блестящими чёрными кудрями, спускавшимися до плеч, и с синими пронзительными глазами. Старше Исабель на семь лет, он уже смотрелся молодым мужчиной, и оттого, должно быть, глядел с обидной снисходительностью, кривя чувственные губы под короткими усиками: девчонка!
Ощутив, что краснеет, она независимо вздёрнула подбородок, отвечая брату не менее насмешливым взглядом. Откинула назад мешавшие пряди волос — и с наслаждением потянулась, прогибаясь, словно кошка… и прекрасно понимая, что при этом её небольшая крепкая грудь приподнялась и выдвинулась вперёд.
Пусть смотрит! Зная при этом, что все эти прелести будут принадлежать однажды другому. Кому угодно, но только не ему! Потому что у них — одна кровь, один род, одна семья… чего бы там ни воображал себе этот ухмыляющийся наглец.
— Сейчас, подожди! Оденусь и выйду, — сказала она с достоинством.
— Давай быстрее! — скривился Фелисьяно. — Если будешь копаться — уеду один, а ты рыдай здесь в подушку.
Исабель лишь фыркнула на это и, захлопнув ставни, принялась собираться.
Первым делом она зажгла свечу от лампады в молельне — маленькой смежной комнатке, где, увитый цветами, висел образ Богини Милосердной. Затем, вернувшись в спальню, прошлась костяным гребнем по волосам и, туго перехватив их лентой, принялась торопливо рыться в сундуках.
Куайнциль — последний потомок великого вождя Инти Монкуациля, вот только сам он родился уже рабом в поместье белого хозяина. Здесь его называют Хуаном, и ему приходится скрывать свой магический дар, унаследованный им от правителей бывшей империи вайясов.
В сердце молодого раба — неукротимая жажда свободы, ненависть к завоевателям и… пламенная любовь к Исабелите, прекрасной дочери хозяина. К той, которую он должен ненавидеть, как и всех тсули.
Молодых людей связывает давняя детская дружба – и разделяет вражда двух народов.
Однажды Куайнциль говорит девушке, что ненавидит её и должен убить. Но его слова больно ранят душу Исабель. Неужели детская дружба обернулась и для неё более сильными чувствами?
А пока молодые люди разбираются в себе и друг в друге, спокойная жизнь нарушается, на горизонте собираются тучи – в прямом и переносном смысле.
Хрупкое перемирие между белыми и туземцами нарушено, ходят слухи, что племя аррамара вот-вот выйдет на тропу войны…
Капитан Сандро из крепости едва не становится жертвой аррамара, и вскоре у него появляются подозрения, что это неспроста: туземцев явно кто-то спровоцировал. Но вот кто?
Вайбы Мексики, приключенческих историй про индейцев в духе Карла Мая, любовь туземца и белой девушки вопреки обстоятельствам, – вот что можно найти в моей истории о последнем вожде вайясов.
Стоп-стоп, скажете вы. Почему именно Мексика, фэнтези индейцы и прочие причуды? Не проще ли было взять сюжет из жизни и написать про любовь каких-нибудь Маши и Вани из соседнего подъезда?
Не проще, ведь, чтобы получилось интересно и читаемо, нужно писать не только о том, что хорошо знаешь, но и о том, как тебе велит сердце. Потому что книга, написанная без души, без вдохновения, без состояния полного погружения в её мир, скорее всего будет также равнодушно и прочитана.
А кроме того, будучи с детства сказочницей и поклонницей приключенческих книг, я просто не могу найти вдохновения в серой обыденности нашей жизни. Чтобы получилась интересная история, мне нужен полёт в запредельное, яркое, – то, что захватывает воображение, пробуждая в нас внутреннего ребёнка.
И всё-таки почему именно индейцы? Откуда эта идея с рабством?
Дело в том, что года три назад группа знакомых сетевых авторов устраивала флешмоб из коротких любовных романов на тему о рабе и его молодой хозяйке, где обязательными условиями были жаркая любовь-морковь и последующее освобождение невольника. Я решила поучаствовать, так как вспомнила давнюю идею, лежавшую в меня «в закромах». И с одной стороны это было моей ошибкой, а с другой – несомненной удачей.
Ошибкой – потому что мои персонажи вскоре ясно дали мне понять, что играть по установленным правилам не намерены и потребовали сменить жанр на обычные для меня фэнтези приключения. Не пожелали участвовать в фарсе, так сказать.
А удача моя состояла в том, что герои неожиданно горячо откликнулись на мою попытку писать о них и стали оживать на глазах, некоторые даже заговорили стихами. Они заслонили мне всё остальное творческое пространство, заставив углубиться в прошлое вайясов, их традиции и обычаи, язык и культуру. И признаюсь, ещё до сих пор, спустя три года, мне всё ещё приходят разные озарения и открытия по поводу того или иного события романа.
В общем, как я порой шучу, мексиканский сериал продолжается…
Алиенора Брамс
Пролог
Из летописи вайясов
Я должен рассказать вот о чём.
В году 3790 тсули, чужеземцы, впервые ступили на землю Детей Неба.
И впереди, и позади Детей Неба были Трое великих, они вложили храбрость и силу в сердца народа. Духи нашей земли не желали принять тсули с их богами. Не принесли им даров ни дух птиц, ни дух драгоценных камней, ни дух ягуаров, которые защищали народ вайясов.
По тысяче лет жили пришельцы. Им покорялось время и ветер, умели они находиться одновременно в разных местах и бросать молнии подобно грозовой туче...
Ветер и луна, годы и дни — всё следует своим путём, изменяется и проходит. Вся кровь притекает к обители своего покоя, а вся сила — к своему истоку. Так было отмерено и время Троих великих. Отмерено было время благостей Солнца и звёздных зрачков, откуда на Детей Неба взирали великие. Они были добры и милостивы, но время было сильнее их и назначило им уйти.
У Детей Неба были познанья и снадобья, у них не было распрей и злобы. Они не знали ни болезней, ни ломоты в костях. Ни злая лихорадка, ни боли в животе и груди не тревожили их. Они возносили хвалы Трём великим и радовались Солнцу и красоте земли, слушали звуки флейты и барабанов. Была пряма осанка Детей Неба, ни перед кем не склоняли они головы, украшенные перьями орла.
Но пришли тсули — и сокрушили всё. Они научили нас страху, они губили цветы, чтобы высосать из них жизнь и прибавить к своей. Они убили Цветок Солнце, превратив его в пепел.
И множество цветов покрыло землю красными лепестками.
Исчезли жрецы, учившие нас добру и почитанию богов. Настало иное время и принялось властвовать. И явилось началом нашей смерти. Без жрецов и вождей, без познаний и отваги в сердце, без стыда и почитания богов — всё уравнялось. Не стало ни великой мудрости, ни власти слова, ни поученья вождей. Лишь грубая сила да чужие боги властвовали на нашей земле.
Тсули пришли, чтобы погубить Солнце и посеять среди нас тоску. Мы остались одни, без великих богов, и дети наши утратили эту землю.
Часть 1. Дочь моего врага
Эпиграф
В барабанном рокоте
слышится мне:
«Мы когда-то жили
в этой самой
стране.
Мы сейчас шагаем
по отцовским гробам...
Громче,
барабан!
Чаще,
барабан!
(Р. Рождественский)
На горестных дорогах пораженья
Рыдают, встретясь, воины-орлы.
И долог путь стыда и униженья,
И шаг стесняют рабства кандалы...
Увы, рыдайте, плачьте безутешно!
Иссякло время Инти, пал дворец.
С врагом мы бились долго, безуспешно,
И кровь покрыла землю как багрец...
(«Падение Тенайатана»)
Глава 1. Бой с йукатари
3816 год, поздняя весна*.
Месяц Башни,
12 день.
Восточный Эргеньяр,
окрестности поместья де ла Серда
(*Поскольку материк Эргеньяр находится в южном полушарии, то времена года там противоположны северному полушарию, и Месяц Башни — это преддверие лета, а не предзимье, как в северном).
Пылающий солнечный диск коснулся краем Западных скал, прощально замер на краткие мгновения и начал медленно тонуть за зубцами дальних вершин, – словно бы поглощаемый зубастой пастью гигантского зверя…
С пронзительными криками из крон акаций взметнулись разноцветные тучи попугаев-аратинга, и их изумрудные и рубиновые перья вспыхнули драгоценностями в последних лучах закатного солнца. Дружными стаями птицы полетели к своим гнёздам в глубоких расщелинах Западных скал, и их громкий гомон и хлопанье крыльев на время заглушили все другие звуки.
Среди ветвей акаций, под сиреневым водопадом отцветающей жакаранды, тут и там замирали на ночь крошечные колибри. Цепляясь лапками за сучки, они впадали в оцепенение, напоминая живые самоцветы, а их радужное оперение постепенно тускнело вместе с отблесками погасающего заката.
Перекрывая неумолкающие голоса аратинга, с вершины одинокой акации вдруг донёсся громкий и чистый свист. Это прощалась с уходящим солнцем туйя — маленькая птица с огненной грудкой, чья песня была похожа на звук маленького серебряного колокольчика. Она словно возвещала о конце дня и желала всем спокойной ночи.
Но разве ночь в саванне бывает спокойной?
И оттого дневные животные, в тревоге озираясь по сторонам, искали надёжного укрытия.
На склонах холмов, что поросли жёсткой «бычьей» травой, паслись могучие тлакокаи. Коровы и телята собирались в центре, за горбатыми спинами быков-защитников стада, а сами быки, переставая жевать жвачку, поднимали тяжёлые головы и настороженно прядали ушами. Они чувствовали угрозу, исходившую от наступающей ночи: их широкие ноздри тревожно вбирали воздух, а мощные копыта время от времени глухо ударяли в землю.
Табун лошадей на пастбище сбивался плотнее в кольцо, пряча жеребят в центр, и табунщикам не нужно было подгонять их бичами: они и так знали, что сумерки саванны неумолимы к слабым. По их лоснящимся шкурам пробегала нервная дрожь, чуткие уши ловили малейший звук…
День уходил; вечерний ветер принёс с гор живительную прохладу, и всё живое вздохнуло с облегчением. Знойное светило, немилосердно жарившее землю весь день, наконец, исчезло с небосклона, уступая место первым робко мерцающим звёздам.
Воздух, ещё недавно тяжёлый и горячий, наполнился густым, приторно-сладким ароматом цветущих сеселий — крошечных, похожих на звёзды цветов, которые плотным ковром покрывали плоские камни. Их сладкий запах смешивался с терпким и резковатым ароматом ярких цветков кактусов, превращая вечер в настоящее торжество жизни.
Но в эти мгновения пьянящей цветочной неги, когда мир замирал на границе ночи и дня, – в это пограничное время, пробуждаясь и потягиваясь после долгого сна, из нор и дневных укрытий выходили они. Хищники саванны.
Первой нотой в вечерней симфонии прозвучал одинокий, протяжный вой, донесшийся с востока, из сгущающихся теней. Ему ответил другой, более высокий и визгливый — с юга.
Саванна вздрогнула и снова замерла, прислушиваясь к этим зловещим голосам ночи.
В сгустившейся синеве бесшумно скользнула ширококрылая чёрная тень: это большой филин покинул свой дневной насест в расщелине скалы. Его круглые жёлтые глаза зорко следили за каждым колебанием высокой травы, а острые когти готовы были схватить и жирного туко-туко, чьи норы здесь испещряли землю, и неосторожных куй, если они осмелятся высунуться из травы в сгущающихся сумерках.
Вслед за ним из нор и логовищ потянулись наземные охотники: гибкие, поджарые силуэты койотов, серые тени волков и шидасов, чей лай, вой и визг теперь сливались в жутковатый нестройный хор. В высокой траве зажглись десятки пар мелких, алчных глаз…
Но все эти хищные огоньки испуганно метнулись в стороны, раздражённо и злобно тявкая, когда возле скал метнулась в траву крупная серая тень с большими янтарными глазами.
Йукатари, серая пума!
Она двигалась легко и грациозно, неслышно ступая на мягких лапах, а за нею из сумерек возникли ещё две: это были подросшие и уже начавшие выходить на охоту детёныши.
Ночь ещё не совсем вступила в свои права, света было достаточно, и потому йукатари, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания, беззвучно скрылась в траве, и лишь лёгкое колебание высоких стеблей указывало, где именно крадётся большая кошка. Два подросших котёнка, сами величиной с мать, безукоризненно повторили её маневр, медленно и терпеливо продвигаясь следом, хотя нетерпение и азарт заставляли их хвосты подрагивать от предвкушения охоты.
Глава 3. Брат и сестра
3816 год, поздняя весна.
Месяц Башни,
22 день.
Восточный Эргеньяр,
поместье арди Густаво де ла Серда
В тёмный предрассветный час, когда все обитатели поместья ещё спали, негромкий, осторожный стук в окно нарушил сонную тишину и заставил Исабель вынырнуть из беспорядочных сновидений.
С трудом разлепив глаза, она приподнялась на локте.
В маленькой комнате царил полумрак, и все предметы ещё имели ту таинственность, которая бывает им свойственна только ночью или в предутренние часы. Лёгкий сквозняк, проникавший сквозь закрытые ставни, заставлял чуть подрагивать кружевные занавески на окне, — в точности так, как бывало в детстве, когда Исабель ещё никуда не уезжала. От этого, а ещё от сонной тишины вокруг, непреодолимо потянуло снова спать.
Но едва голова Исабель коснулась мягкой подушки, стук повторился вновь, уже громче и настойчивей.
Пришлось со вздохом откинуть одеяло, под которым было так уютно лежать, и спустить ноги на пол, а после, путаясь в длинной ночной рубашке, босиком перебежать к окну. Пока Исабель возилась в темноте со ставнями, снаружи опять постучали, — резко, отрывисто и зло.
«Богиня, так он перебудит весь дом!» — с досадой подумала Исабель.
Наконец, ставни распахнулись, и в лицо ей хлынула утренняя прохлада и вкусный аромат свежести и влажной листвы.
Девушка зажмурилась от удовольствия, вбирая знакомые запахи полной грудью, и широко зевнула, прикрывая ладонью рот.
— Эй, поторопись! — послышался нетерпеливый окрик. — Собирайся, если хочешь ехать со мной, а нет — проваливай дрыхнуть дальше!
Внизу гарцевал на вороном коне Фелисьяно — единокровный брат Исабель, с которым вчера условились, что он возьмёт её на прогулку к плантации.
В сущности, тем вечером они и познакомились, поскольку брат всю свою жизнь прожил в Альсидорском королевстве за морем, и сюда приехал года три назад, а сама Исабель только вчера вернулась из пансиона при обители святой Терезии, где обучалась, под надзором строгих сестёр, вместе с другими благородными девочками.
Арди Фелисьяно был красив и строен, с блестящими чёрными кудрями, спускавшимися до плеч, и с синими пронзительными глазами. Старше Исабель на семь лет, он уже смотрелся молодым мужчиной, и оттого, должно быть, глядел с обидной снисходительностью, кривя чувственные губы под короткими усиками: девчонка!
Ощутив, что краснеет, она независимо вздёрнула подбородок, отвечая брату не менее насмешливым взглядом. Откинула назад мешавшие пряди волос — и с наслаждением потянулась, прогибаясь, словно кошка… и прекрасно понимая, что при этом её небольшая крепкая грудь приподнялась и выдвинулась вперёд.
Пусть смотрит! Зная при этом, что все эти прелести будут принадлежать однажды другому. Кому угодно, но только не ему! Потому что у них — одна кровь, один род, одна семья… чего бы там ни воображал себе этот ухмыляющийся наглец.
— Сейчас, подожди! Оденусь и выйду, — сказала она с достоинством.
— Давай быстрее! — скривился Фелисьяно. — Если будешь копаться — уеду один, а ты рыдай здесь в подушку.
Исабель лишь фыркнула на это и, захлопнув ставни, принялась собираться.
Первым делом она зажгла свечу от лампады в молельне — маленькой смежной комнатке, где, увитый цветами, висел образ Богини Милосердной. Затем, вернувшись в спальню, прошлась костяным гребнем по волосам и, туго перехватив их лентой, принялась торопливо рыться в сундуках.
