- А если нет? – сощурился на солнце Винк.
- А если растеряется, Матус поможет. Я ему верю.
- Господин наш главный казначей... Ну да. Этот подхватит, заменит и поможет.
- Да без сомнений! Старый сыч моего дядю пережил и часть казны сберег. А уж Дарёну! У-ух!
Смех в первых рядах заставил хана Ашшуна выпасть из дремотных теплых грез. Нет, он не жалел, что возвращается домой под доглядом воинства врагов. Врагов ведь бывших. Неудобных нынче, а удобных для союза. Совет беззубых старцев уж давно только шипит на взбрыки набирающего силы хана. А соседа своего, хана Тимбета, надо проучить. Позарился на лучшую крепость Крайлаба. Поперся в помощь этому дурному Отакану. Бывают же уроды в семьях, вот и Бохаславу с дядей не свезло… Зато как свезло самому Ашшуну с этой девой пышногрудой. И ведь не верил он тогда завываньям духов предков: «Ты исполнил долг! Стерпел все мрачные картины, игрища туманные и умопомраченья наши. Теперь получи награду – пророчество. У тебя родится сын. Он будет править всеми нашими степями, всеми кланами. Но, мать его обязана быть необычной сиротой. Ее родитель должен жить еще при вашей личной встрече». Вот это дар родных богов! Ведь в Великих степях, где каждого драгоценного младенца холят и лелеют, несчастного такого ищешь – сроду не найдешь.
Адела сладко потянулась и перевернулась на бок. В повозке с печкой, что отдал ей в пользование брат, хоть и тесно было, но тепло. И как хорошо. На душе и в теле как теперь спокойно. А муж… А что муж? Сбережет, накормит и залюбит. «Я есть поражен». Так хан сказал, когда Адела растирала в мыльне его спину. Хотя, может не это – крайлабский язык дается хану нелегко. А что тогда он мог сказать?.. Адела зевнула, нехотя в голове перебирая варианты. Последним выпал вариант про «пару ханских жён»… И, пусть они будут. Подвинутся! А деве сладкой в жизни только нужен муж при чинах, еда на блюде золотом и крепкий тихий сон…
Никогда б не подумала, что аромат утренней каши способен на такой бесподобный эффект. Как по-научному он называется?.. Седативный. Седативная каша! На вид схожая с гречневой, заправленная маслом, пряными травками и золотистыми распаренными кусками сушеных грибов, она в своем горшке еще дымилась и попыхивала после жаркой местной печи.
- Мммм, - протянула с закрытыми глазами и откинулась на подушки в кресле мальской столовой.
- Точно, объедение, - начальница плит, кастрюль и этой самой печи, главная повариха с совершенно возвышенным именем «Отилия», еще раз довольно улыбнулась, рефлекторно оправив сборки фартука на своих выдающихся формах. – Государь раньше так ее называл, эту улискую [1]
Ну вот что тут скажешь ей в ответ? Любимая государева каша… И ведь не откажешься от этой вкуснятины из принципа, потому что в любом случае будешь выглядеть дурой (если просто отодвинешь горшок или сначала пустишься в душевно-страдательные объясненья). А я страдаю?..
Да, я страдаю! И всё объяснимо – меня бросили. Нет, не вчера поутру, запрыгнув на гнедого и ускакав бить врага, а чуть раньше. И вот этими словами, сказанными, глядя мне прямо в глаза: «Как можно быть друзьями с тем, кого не помнишь?». И Боха совершенно прав. Я – не друг ему. И он мне не друг. Я – его зверек в тесной клетке запретов. И меня просто проведывали четырнадцать лет, проверяли и ждали, когда я дорасту до нужных размеров. А потом бац! Размечталась! И почему так муторно после этих честных слов на душе? Потому что Боха был моей «цепью». Он был тем, что соединяло меня с моим потерянным прошлым. А теперь цепь оборвалась, я осталась одна… И ничего не хочу в этой новой государственной жизни.
- Ничего-ничего! – голос за плотной занавесью моей уютной столовой взбодрил и отвлек от страданий молниеносно. Но, вслед за этим мужским стариковским подвизгиванием в диалог, вдруг, вступил и еще один, женский, не менее бодрый и довольно знакомый:
- Владетельная госпожа трапезничает. В одиночестве. Значит, компаний не ждет.
- Дорота? – проскользнула в звонком тембре суровая глухота. – Я же сказал: «Ничего». Указ Государя проволочек не допускает. К тому же, - и незнакомец вновь вернулся в прежнюю свою резвую интонацию. – я совсем ненадолго.
Пауза, зависшая с той стороны дверной арки была плодотворно использована мной для осознания трех важных фактов:
- Дорота колеблется, значит этого господина уважает или боится;
- Я, оказывается, со вчерашнего дня совершенно забыла про этот «Государев Указ»;
- Трапеза моя уже закончилась вместе с кашей, так как в процессе страданий время и пища имеют свойства неожиданно исчезать.
- Я сыта!
Женский глубокий вздох не то облегчения, не то сожаления и тяжелая занавесь в мальскую распахнулась, наконец… «Сыч».
Почему «сыч»? Почему я до сих пор задаю сама себе эти глупые риторические вопросы? Однако, вошедший с широкой улыбкой пожилой человек на птичку эту походил без сомнений. Я даже залюбовалась, глядя на композицию из глубоких височных залысин на его седой голове и густых, сомкнутых над носом бровей. Вылитое, правда, слегка кривоватое сердце в итоге выходит. А до «филина» его рыхлому «клюву» и бровям еще расти и расти.
- Кх-ху – кх-ху. Не виделись еще, не назывались с вами. Теперь разрешаете, владетельная госпожа?
После этих слов я едва воспитанно из кресла не подскочила, но строго кашлянула теперь уже проскочившая вслед за мужской сутулой спиной, юркая Дорота:
- Кх-хху! Матус. Главный казначей. Пришел назваться вам и с…
- Государевым Указом. Вам зачитать его, Владетельная госпожа?
- Не на… кх-хм… что-то с горлом. Не надо, я…
- Отилия!
- Мурлик?! Под ногами. Бегу!
- Беги вместе с чаем! Владетельной госпоже горлышко размягчить требуется!
- Разъединое мгновение! А в чай чего может того… добавить?! Может той самой…
- Молочка ей туда лишь тепленького!
- Разъединое мгновение! Бегу!
- А может не надо, все-таки? У меня прошло уже горло, - и надо было еще про вернувшуюся память добавить относительно несчастного Государева Указа, но я, увы, не успела:
- Принесла!
Вот тут мы с главным казначеем взглянули друг на друга и вздохнули синхронно, почти со страданьем. Зато кашель с нас троих, нервно напряженных в тесной мальской, как рукою сняло.
Вид из панорамных башенных окон в приемной палате Государя захватил меня целиком на первые часа полтора. Я меняла широкие подоконники, перебегая с одного на другой, и надолго замирала на каждом, иступлено изучая суетящийся город внизу, линии дальнего, будто выведенного широкой синей кистью горизонта за его стенами. А еще птицы. Они кружили над пестрой копошащейся площадью и садились на черепичные крыши. Облака стаями летели далеко-далеко, чтоб увидеть весь мир. И яркое зенитное солнце… вот после солнца глазам моим немного пришлось отдохнуть. И задуматься. А что я здесь, собственно, делаю? На гигантском столе Бохи – полированная светло-ореховая чистота с серой толстой тетрадью в самом центре (промахнется слепой лишь). Аккуратная, украшенная алой лентой на переплете тетрадь с крупной надписью «Расходная книга». И вот бы еще конфет с пряниками и орешками вокруг нее кто-нибудь накидал. Чтоб уж я наверняка соблазнилась: «Обзнакомьтесь, как Государь повелел, мешать не намерен вам». Однако, ключик от пентхауса этого не оставил, господин главный казначей. И вот было бы мне семнадцать лет, данное отношение не заметила точно. А сейчас… а что будет сейчас? А вот из элементарной женской вредности «обзнакамливаться» с местным бухучетом не буду. А взгляну ка вот на эти… гравюры? Нет, просто четко вычерченные рисунки.
Их было всего три, висящих в скромном ряду на самой дальней стене от стола. Исполненных в одном стиле с идентичной меленькой подписью в нижнем правом углу: селянин на летней дороге рядом с запряженным в повозку огромным четырехрогим козлом;
девочка в странном сарафане у основания высокой лестницы в бревенчатую, совершенно выдающихся размеров, избу, а рядом с ней на перильных столбцах – четырехкрылые гуси-птицы (ну вот мы и встретились с вами, удачливые штворки!)
и богато одетый мужчина в длинном кафтане на меху, стоящий, гордо опершись на резную подставку с диковинным аппаратом на ней – огненными часами.
Вот их я уже лицезрела воочию, когда сама себе устроила экскурсию по этому замку. «Бит Бул» - имя художника. Или не художника? И где-то я эти два слова уже здесь читала. А точно! Карта! Масштабная черно-белая карта Крайлаба, висящая в простенке между окнами за столом с точно так же четко прорисованными горами, лесами, одной, змеей извивающейся рекой, и множеством других, более скучных по форме и протяжению водоемов. «Карта Крайлаба от 1168 года по СЛ. Замерена лично и достоверно составлена под руководством Государыни Крайлаба, высокочтимой Дарьен, старшим чертежником из писчей гильдии города Васт, Битом Булом» [2]
- Лихо!
И судя по году, патронировала данный монументальный проект сама матушка нашего молодого Государя, которая родом из… вспомнила! Улиса…
Примерно через полчаса я уже начала жалеть об отсутствии щедро рассыпанных по государеву столу конфет и пряников. Есть захотелось как-то сразу и много всего (кроме орехов). Впору бы вновь задуматься… Приступы гнева, мокрые глаза, звериный аппетит и что там у нас на календаре? Смешно. Или пореветь? Но, ни того, ни другого сделать мне не дали – тяжелая дверь приоткрылась и порог, сторожась, лишь одной ногой переступила Дорота. Какое благоговейно трепетное отношение к высшей власти. Так нет ее здесь и теперь!
- Дорота, входи! Ну что же ты?
Женщина с несвойственной ее годам юркостью прошмыгнула вовнутрь палаты и, сложив руки на животе, сусликом замерла:
- Оть. И, владетельная госпожа, вам бы покушать.
Я тут же радостно подскочила с отогретого подоконника:
- А уже можно?
Дорота удивленно вскинула брови:
- А запрещалось вам кем?
- Никем.
В выцветших глазах женщины на миг вспыхнул ясно видный гневный огонек:
- Ладненько. Так пойдемте же, я провожу.
- А погоди!
И какой местный чень меня тормознул? Но, взгляд, за секунду до того лишь скользнувший по стене мимо трех рисунков талантливого картографа Бита Була, вновь к ним возвратился. И слова вырвались совсем не те, что от великой радости близкой еды на кончике языка уже вертелись:
- Дорота, Государыня Дарьен, мать Бохаслава. Ты хорошо ее знала?
Старая ключница будто даже не удивилась:
- Да как же хорошо то? Она – Государыня, а я тогда и вовсе жила тут старшей прислужкой [3]
- Сарафанному радио.
- Оть?
- Разговорам, обсуждениям, сплетням.
- Да-а.
Что это?! Дорота до сей поры умеет девственницей краснеть?
- И-и? – подтолкнула я ее, не обращая больше внимания на данный интригующий факт.
- Хорошая она была. И мужа своего любила, – сказала, словно штампом припечатала по собственному утверждению. – Но… не просто ей тут приходилось.
- А почему?
Хотя «почему» я уже догадываюсь по собственному местному «упёртому» опыту.
- Она же из простой семьи. Богатой, но ремесленной. А род Государей стародавний со своими устоями. И ей ко всему тут пришлось привыкать.
- Как стоять и молчать? – зло хмыкнула я.
Дорота чуть заметно, но с явной укоризной качнула головой:
- Так это ненадолго у трона то стоять. Лишь до свадьбы. К тому же и сам Государь Рексан тоже человеком был с добрым сердцем и всегда со всеми приветливый. Но, Государыня, она поначалу… уж больно хотела ему во всем помогать. И даже палату себе недалеко от покоев определила для челобитных приемов и дум серьезных о деле.
- О каком деле?
Как же интересно то! Однако, Дорота лишь махнула рукой:
- А! Кто бы то знал! Она принесет что-то на своих бумажках, а Государь и наш Матус на пару…
- Главный казначей?
- Да он самый! Ей откажут. Без смеха и придирок, со всем уважением.
- И что, ни одной идеи так и не пропустили?
- А, нет. Вот она, владетельница, походила-походила так годика два-три и успокоилась. Лишь вон то, - кивнула ключница в сторону карты на дальней стене. – и вышло из всего путного. Он же, чертежник, что три года по Крайлабу носился, из ее родного города был. Значит по личной Государыни нашей рекумби… реколби…
- Рекомендации.
- Оть! Так и есть! И, владетельная моя госпожа, а покушать?
Я, прикусив губу, в большой задумчивости от солнечного окна обернулась:
- Дорота, а те невостребованные наработки Государыни живы еще?
- А как же! – откликнулась она. – В ее запертой палате и сохранились. Вы увидеть их желаете?
- Очень.
- Только, а…
- После обеда. После обеда сразу. Пошли!
Коридоры в громоздком замке Катборг все как один широкие, ветренные и весьма большие. И от самолетных взлетных полос по длине своей отличаются лишь множеством крутых поворотов и тупиков. Пока мы с Доротой бежали (шествовали сплоченной парой стремительно) по одному из таких, я наглядно представляла вражеский оккупационный отряд, который, набирая скорость, со свистом в ушах и жаждой крови несется мимо в драку, а потом внезапно бац!
- …и чего притих, перевухов сын?!
Кто из нас с ключницей притормозил у очередного поворота быстрей, не поняла. Но, в следующую минуту осознала четко: крайнюю ценность информации в наш век мы обе дружно признаем.
- Тиш-ше.
Дорота кивнула, воровато выдохнув в тощий сжатый кулачок. Тем временем за поворотом задиристый девичий голос снова громко выдал:
- Вы со своей мамкой думаете, никто не знает? Мы же знаем.
- Ну и чего?
А данный детский голос оказался нам знаком. Мы с ключницей переглянулись, но тут неожиданно вступил еще один участник этой «милой встречи»:
- А ничего! Эвика, пойдем. Здесь такой ветрина, а я недавно кашляла. Пусть он подавится своим грязным котом Мурлом.
Дорота после этих слов зло сощурилась и с досадой закивала. Я же наоборот вся подобралась: что за кот? Причем тут… как его назвали там, за углом?.. «Мурлом»? Моего любимого кота из детства звали Мурло!
И дольше никто б не смог остановить и держать меня на этом месте!..
- А вот для такой охоты дядя Павол привез давным-давно стаю мэлизских бусуков [4]
- А если растеряется, Матус поможет. Я ему верю.
- Господин наш главный казначей... Ну да. Этот подхватит, заменит и поможет.
- Да без сомнений! Старый сыч моего дядю пережил и часть казны сберег. А уж Дарёну! У-ух!
Смех в первых рядах заставил хана Ашшуна выпасть из дремотных теплых грез. Нет, он не жалел, что возвращается домой под доглядом воинства врагов. Врагов ведь бывших. Неудобных нынче, а удобных для союза. Совет беззубых старцев уж давно только шипит на взбрыки набирающего силы хана. А соседа своего, хана Тимбета, надо проучить. Позарился на лучшую крепость Крайлаба. Поперся в помощь этому дурному Отакану. Бывают же уроды в семьях, вот и Бохаславу с дядей не свезло… Зато как свезло самому Ашшуну с этой девой пышногрудой. И ведь не верил он тогда завываньям духов предков: «Ты исполнил долг! Стерпел все мрачные картины, игрища туманные и умопомраченья наши. Теперь получи награду – пророчество. У тебя родится сын. Он будет править всеми нашими степями, всеми кланами. Но, мать его обязана быть необычной сиротой. Ее родитель должен жить еще при вашей личной встрече». Вот это дар родных богов! Ведь в Великих степях, где каждого драгоценного младенца холят и лелеют, несчастного такого ищешь – сроду не найдешь.
Адела сладко потянулась и перевернулась на бок. В повозке с печкой, что отдал ей в пользование брат, хоть и тесно было, но тепло. И как хорошо. На душе и в теле как теперь спокойно. А муж… А что муж? Сбережет, накормит и залюбит. «Я есть поражен». Так хан сказал, когда Адела растирала в мыльне его спину. Хотя, может не это – крайлабский язык дается хану нелегко. А что тогда он мог сказать?.. Адела зевнула, нехотя в голове перебирая варианты. Последним выпал вариант про «пару ханских жён»… И, пусть они будут. Подвинутся! А деве сладкой в жизни только нужен муж при чинах, еда на блюде золотом и крепкий тихий сон…
ГЛАВА 5
Никогда б не подумала, что аромат утренней каши способен на такой бесподобный эффект. Как по-научному он называется?.. Седативный. Седативная каша! На вид схожая с гречневой, заправленная маслом, пряными травками и золотистыми распаренными кусками сушеных грибов, она в своем горшке еще дымилась и попыхивала после жаркой местной печи.
- Мммм, - протянула с закрытыми глазами и откинулась на подушки в кресле мальской столовой.
- Точно, объедение, - начальница плит, кастрюль и этой самой печи, главная повариха с совершенно возвышенным именем «Отилия», еще раз довольно улыбнулась, рефлекторно оправив сборки фартука на своих выдающихся формах. – Государь раньше так ее называл, эту улискую [1]
Закрыть
кашу. И каждое утро ею потчевался.Названа по стране Улис, откуда много лет назад был привезен оригинальный рецепт.
Ну вот что тут скажешь ей в ответ? Любимая государева каша… И ведь не откажешься от этой вкуснятины из принципа, потому что в любом случае будешь выглядеть дурой (если просто отодвинешь горшок или сначала пустишься в душевно-страдательные объясненья). А я страдаю?..
Да, я страдаю! И всё объяснимо – меня бросили. Нет, не вчера поутру, запрыгнув на гнедого и ускакав бить врага, а чуть раньше. И вот этими словами, сказанными, глядя мне прямо в глаза: «Как можно быть друзьями с тем, кого не помнишь?». И Боха совершенно прав. Я – не друг ему. И он мне не друг. Я – его зверек в тесной клетке запретов. И меня просто проведывали четырнадцать лет, проверяли и ждали, когда я дорасту до нужных размеров. А потом бац! Размечталась! И почему так муторно после этих честных слов на душе? Потому что Боха был моей «цепью». Он был тем, что соединяло меня с моим потерянным прошлым. А теперь цепь оборвалась, я осталась одна… И ничего не хочу в этой новой государственной жизни.
- Ничего-ничего! – голос за плотной занавесью моей уютной столовой взбодрил и отвлек от страданий молниеносно. Но, вслед за этим мужским стариковским подвизгиванием в диалог, вдруг, вступил и еще один, женский, не менее бодрый и довольно знакомый:
- Владетельная госпожа трапезничает. В одиночестве. Значит, компаний не ждет.
- Дорота? – проскользнула в звонком тембре суровая глухота. – Я же сказал: «Ничего». Указ Государя проволочек не допускает. К тому же, - и незнакомец вновь вернулся в прежнюю свою резвую интонацию. – я совсем ненадолго.
Пауза, зависшая с той стороны дверной арки была плодотворно использована мной для осознания трех важных фактов:
- Дорота колеблется, значит этого господина уважает или боится;
- Я, оказывается, со вчерашнего дня совершенно забыла про этот «Государев Указ»;
- Трапеза моя уже закончилась вместе с кашей, так как в процессе страданий время и пища имеют свойства неожиданно исчезать.
- Я сыта!
Женский глубокий вздох не то облегчения, не то сожаления и тяжелая занавесь в мальскую распахнулась, наконец… «Сыч».
Почему «сыч»? Почему я до сих пор задаю сама себе эти глупые риторические вопросы? Однако, вошедший с широкой улыбкой пожилой человек на птичку эту походил без сомнений. Я даже залюбовалась, глядя на композицию из глубоких височных залысин на его седой голове и густых, сомкнутых над носом бровей. Вылитое, правда, слегка кривоватое сердце в итоге выходит. А до «филина» его рыхлому «клюву» и бровям еще расти и расти.
- Кх-ху – кх-ху. Не виделись еще, не назывались с вами. Теперь разрешаете, владетельная госпожа?
После этих слов я едва воспитанно из кресла не подскочила, но строго кашлянула теперь уже проскочившая вслед за мужской сутулой спиной, юркая Дорота:
- Кх-хху! Матус. Главный казначей. Пришел назваться вам и с…
- Государевым Указом. Вам зачитать его, Владетельная госпожа?
- Не на… кх-хм… что-то с горлом. Не надо, я…
- Отилия!
- Мурлик?! Под ногами. Бегу!
- Беги вместе с чаем! Владетельной госпоже горлышко размягчить требуется!
- Разъединое мгновение! А в чай чего может того… добавить?! Может той самой…
- Молочка ей туда лишь тепленького!
- Разъединое мгновение! Бегу!
- А может не надо, все-таки? У меня прошло уже горло, - и надо было еще про вернувшуюся память добавить относительно несчастного Государева Указа, но я, увы, не успела:
- Принесла!
Вот тут мы с главным казначеем взглянули друг на друга и вздохнули синхронно, почти со страданьем. Зато кашель с нас троих, нервно напряженных в тесной мальской, как рукою сняло.
Вид из панорамных башенных окон в приемной палате Государя захватил меня целиком на первые часа полтора. Я меняла широкие подоконники, перебегая с одного на другой, и надолго замирала на каждом, иступлено изучая суетящийся город внизу, линии дальнего, будто выведенного широкой синей кистью горизонта за его стенами. А еще птицы. Они кружили над пестрой копошащейся площадью и садились на черепичные крыши. Облака стаями летели далеко-далеко, чтоб увидеть весь мир. И яркое зенитное солнце… вот после солнца глазам моим немного пришлось отдохнуть. И задуматься. А что я здесь, собственно, делаю? На гигантском столе Бохи – полированная светло-ореховая чистота с серой толстой тетрадью в самом центре (промахнется слепой лишь). Аккуратная, украшенная алой лентой на переплете тетрадь с крупной надписью «Расходная книга». И вот бы еще конфет с пряниками и орешками вокруг нее кто-нибудь накидал. Чтоб уж я наверняка соблазнилась: «Обзнакомьтесь, как Государь повелел, мешать не намерен вам». Однако, ключик от пентхауса этого не оставил, господин главный казначей. И вот было бы мне семнадцать лет, данное отношение не заметила точно. А сейчас… а что будет сейчас? А вот из элементарной женской вредности «обзнакамливаться» с местным бухучетом не буду. А взгляну ка вот на эти… гравюры? Нет, просто четко вычерченные рисунки.
Их было всего три, висящих в скромном ряду на самой дальней стене от стола. Исполненных в одном стиле с идентичной меленькой подписью в нижнем правом углу: селянин на летней дороге рядом с запряженным в повозку огромным четырехрогим козлом;
девочка в странном сарафане у основания высокой лестницы в бревенчатую, совершенно выдающихся размеров, избу, а рядом с ней на перильных столбцах – четырехкрылые гуси-птицы (ну вот мы и встретились с вами, удачливые штворки!)
и богато одетый мужчина в длинном кафтане на меху, стоящий, гордо опершись на резную подставку с диковинным аппаратом на ней – огненными часами.
Вот их я уже лицезрела воочию, когда сама себе устроила экскурсию по этому замку. «Бит Бул» - имя художника. Или не художника? И где-то я эти два слова уже здесь читала. А точно! Карта! Масштабная черно-белая карта Крайлаба, висящая в простенке между окнами за столом с точно так же четко прорисованными горами, лесами, одной, змеей извивающейся рекой, и множеством других, более скучных по форме и протяжению водоемов. «Карта Крайлаба от 1168 года по СЛ. Замерена лично и достоверно составлена под руководством Государыни Крайлаба, высокочтимой Дарьен, старшим чертежником из писчей гильдии города Васт, Битом Булом» [2]
Закрыть
Карта Крайлаба - в краткой справке после главы 1
- Лихо!
И судя по году, патронировала данный монументальный проект сама матушка нашего молодого Государя, которая родом из… вспомнила! Улиса…
Примерно через полчаса я уже начала жалеть об отсутствии щедро рассыпанных по государеву столу конфет и пряников. Есть захотелось как-то сразу и много всего (кроме орехов). Впору бы вновь задуматься… Приступы гнева, мокрые глаза, звериный аппетит и что там у нас на календаре? Смешно. Или пореветь? Но, ни того, ни другого сделать мне не дали – тяжелая дверь приоткрылась и порог, сторожась, лишь одной ногой переступила Дорота. Какое благоговейно трепетное отношение к высшей власти. Так нет ее здесь и теперь!
- Дорота, входи! Ну что же ты?
Женщина с несвойственной ее годам юркостью прошмыгнула вовнутрь палаты и, сложив руки на животе, сусликом замерла:
- Оть. И, владетельная госпожа, вам бы покушать.
Я тут же радостно подскочила с отогретого подоконника:
- А уже можно?
Дорота удивленно вскинула брови:
- А запрещалось вам кем?
- Никем.
В выцветших глазах женщины на миг вспыхнул ясно видный гневный огонек:
- Ладненько. Так пойдемте же, я провожу.
- А погоди!
И какой местный чень меня тормознул? Но, взгляд, за секунду до того лишь скользнувший по стене мимо трех рисунков талантливого картографа Бита Була, вновь к ним возвратился. И слова вырвались совсем не те, что от великой радости близкой еды на кончике языка уже вертелись:
- Дорота, Государыня Дарьен, мать Бохаслава. Ты хорошо ее знала?
Старая ключница будто даже не удивилась:
- Да как же хорошо то? Она – Государыня, а я тогда и вовсе жила тут старшей прислужкой [3]
Закрыть
. Я знала прежнюю нашу владетельницу больше по… - женщина замялась, я профессионально шустро сообразила:Горничной.
- Сарафанному радио.
- Оть?
- Разговорам, обсуждениям, сплетням.
- Да-а.
Что это?! Дорота до сей поры умеет девственницей краснеть?
- И-и? – подтолкнула я ее, не обращая больше внимания на данный интригующий факт.
- Хорошая она была. И мужа своего любила, – сказала, словно штампом припечатала по собственному утверждению. – Но… не просто ей тут приходилось.
- А почему?
Хотя «почему» я уже догадываюсь по собственному местному «упёртому» опыту.
- Она же из простой семьи. Богатой, но ремесленной. А род Государей стародавний со своими устоями. И ей ко всему тут пришлось привыкать.
- Как стоять и молчать? – зло хмыкнула я.
Дорота чуть заметно, но с явной укоризной качнула головой:
- Так это ненадолго у трона то стоять. Лишь до свадьбы. К тому же и сам Государь Рексан тоже человеком был с добрым сердцем и всегда со всеми приветливый. Но, Государыня, она поначалу… уж больно хотела ему во всем помогать. И даже палату себе недалеко от покоев определила для челобитных приемов и дум серьезных о деле.
- О каком деле?
Как же интересно то! Однако, Дорота лишь махнула рукой:
- А! Кто бы то знал! Она принесет что-то на своих бумажках, а Государь и наш Матус на пару…
- Главный казначей?
- Да он самый! Ей откажут. Без смеха и придирок, со всем уважением.
- И что, ни одной идеи так и не пропустили?
- А, нет. Вот она, владетельница, походила-походила так годика два-три и успокоилась. Лишь вон то, - кивнула ключница в сторону карты на дальней стене. – и вышло из всего путного. Он же, чертежник, что три года по Крайлабу носился, из ее родного города был. Значит по личной Государыни нашей рекумби… реколби…
- Рекомендации.
- Оть! Так и есть! И, владетельная моя госпожа, а покушать?
Я, прикусив губу, в большой задумчивости от солнечного окна обернулась:
- Дорота, а те невостребованные наработки Государыни живы еще?
- А как же! – откликнулась она. – В ее запертой палате и сохранились. Вы увидеть их желаете?
- Очень.
- Только, а…
- После обеда. После обеда сразу. Пошли!
Коридоры в громоздком замке Катборг все как один широкие, ветренные и весьма большие. И от самолетных взлетных полос по длине своей отличаются лишь множеством крутых поворотов и тупиков. Пока мы с Доротой бежали (шествовали сплоченной парой стремительно) по одному из таких, я наглядно представляла вражеский оккупационный отряд, который, набирая скорость, со свистом в ушах и жаждой крови несется мимо в драку, а потом внезапно бац!
- …и чего притих, перевухов сын?!
Кто из нас с ключницей притормозил у очередного поворота быстрей, не поняла. Но, в следующую минуту осознала четко: крайнюю ценность информации в наш век мы обе дружно признаем.
- Тиш-ше.
Дорота кивнула, воровато выдохнув в тощий сжатый кулачок. Тем временем за поворотом задиристый девичий голос снова громко выдал:
- Вы со своей мамкой думаете, никто не знает? Мы же знаем.
- Ну и чего?
А данный детский голос оказался нам знаком. Мы с ключницей переглянулись, но тут неожиданно вступил еще один участник этой «милой встречи»:
- А ничего! Эвика, пойдем. Здесь такой ветрина, а я недавно кашляла. Пусть он подавится своим грязным котом Мурлом.
Дорота после этих слов зло сощурилась и с досадой закивала. Я же наоборот вся подобралась: что за кот? Причем тут… как его назвали там, за углом?.. «Мурлом»? Моего любимого кота из детства звали Мурло!
И дольше никто б не смог остановить и держать меня на этом месте!..
ГЛАВА 6
- А вот для такой охоты дядя Павол привез давным-давно стаю мэлизских бусуков [4]
Закрыть
, - заявил Алеш и замер с кусищем хлеба перед самым носом. – Хотя какая стая? Так, стайка. Самец и три трещётки с ним. Самочки.Особые мелкие хищники, выведенные в Мэлизе для охоты в человеческих постройках на крыс и мышей. От обычных своих сородичей отличаются атрофированными органами размножения. Внешне и по характеру сильно схожи с земными горностаями.
