— Знакомы они, — Влад скрипнул зубами, и желваки на его лице заходили ходуном. — Я видел, как он на тебя пялился. И как ты на него… — он запнулся, и в его глазах полыхнул тёмный огонь. — Не нравится он мне, Настя. И то, как он тебе «тыкает», — тоже не нравится. Если этот «старый друг» позволит себе лишнее…
Я лишь вяло кивнула, надеясь, что мой сухой жест охладит его пыл. Куда там. Влад стоял, нависая над моей бренной тушкой, и по его лицу было видно — не купился. Ни на грамм не поверил моей сказочке про «доктора из прошлого». Желваки так и гуляли, а в глазах плескалось такое недовольство, что было впору было прятаться под матрас. Не нравится ему Мальцев. Ох, как не нравится.
И тут жеребчик мой выдал очередной финт. Прежде чем я успела хоть что-то вякнуть в своё оправдание, его большие ладони вновь обхватили моё лицо. Жарко. Кожа к коже. Прямо чувствовала, как от его рук по моим щекам электричество побежало. Он рывком подался вперёд и впечатался в мои губы коротким, обжигающим поцелуем. Словно клеймо поставил.
Печать «Собственность Владислава», не иначе.
В голове загудело, а сердце, и без того измученное диетами, вообще решило, что пора на покой. Замерло на мгновение, а потом пустилось вскачь, выбивая чечётку. Пока я хлопала глазами, пытаясь вернуть дар речи и не свалиться в очередную аритмию, парень уже отстранился.
— Вечером приеду. Заберу тебя, — бросил он уже от самой двери, даже не оборачиваясь.
Хлоп! И я осталась в тишине. Один на один со своими «складочками» и полным бардаком в голове.
М-да, Настенька, приплыли. Посмотрела на свои руки, на этот чёртов катетор. Ситуация ненормальная. Сижу в палате элитной клиники, которую держит мой «бывший», отец моего же единственного чадушка. Который, к слову, ни сном ни духом про «папочку». А из палаты только что вылетел восемнадцатилетний любовник, который в этой же клинике чуть не устроил поединок на почве ревности.
Смешно? До икоты. Если бы не было так страшно.
Я откинулась на подушки, чувствуя, как щёки до сих пор горят от этого поцелуя-печати. Какая же я всё-таки дура. Директор, начальник, «состоявшаяся личность», ага. Сама себя загнала в такие сети, что ни один дизайнер интерьеров не распутает. И ведь что странно — мне это льстило. Где-то там, глубоко под слоем жирка и комплексов, маленькая и глупая баба внутри меня радостно потирала ладошки. Тебя хотят, Настя. Сразу два статусных индивидуума и один молодой жеребчик.
Но разум, будь он неладен, тут же окатил ледяной водой.
«Льстит ей, посмотрите-ка! — ехидно проскрежетал внутренний голос. — Один тебя бросил, как только "якорь" в животе нарисовался. Другой — московский мачо, которому просто скучно на конференциях. А третий… третий просто ещё не нагулялся. Сдашься им, и снова будешь сопли на кулак наматывать, пока они будут новую "соломинку" обхаживать».
Аритмия снова напомнила о себе неприятным толчком. Рано расслабляться. Вечером Влад обещал явиться, не запылиться. А Костя Мальцев явно не из тех, кто просто так отдаёт «своих» пациентов в чужие руки. То ли ещё будет. Главное сейчас — не подохнуть от избытка мужского внимания на один квадратный метр больничной площади.
Телефон на тумбочке звякнул, вырывая меня из объятий тяжёлого больничного полусна. Ванятка.
«Ма, ты там как? Пакет с вещами готов? Жду дома, котлеты на исходе», — высветилось на экране.
Тяжело вздохнув, я принялась настукивать ответ: «Выписывают сегодня. Вечером буду. Не скучай, скоро начну тебя снова строить».
Врёт мать и не краснеет. Какая там выписка? Сил нет даже ложку поднять, аритмия продолжает выстукивать в груди какой-то похоронный марш, а в голове сплошной туман вперемешку с киселём. Но не пугать же моё нежное чадушко правдой о том, что его мать в тридцать пять превратилась в дряхлую развалину.
Следом набрала Римму.
— Алло, лиса, — прошептала я, прикрывая глаза от яркого света ламп. — Спасёшь меня? Выписка вроде как вечером, но я хочу смыться пораньше. Заберёшь меня часиков в два?
— Опять бегаем, Настька? — хохотнула подруга. О визите Влада она, слава богу, ни сном ни духом. Я и так перед ней «профурсеткой» выгляжу после московских откровений, ещё не хватало рассказывать, как жеребчик меня прямо в палате «клеймил». — Ладно, буду как штык. Пора вызволять тебя из этого стерильного плена.
Нажала отбой и уставилась в потолок. План побега — единственный стимул не сдохнуть от тоски прямо на этом кожаном диванчике.
Перед самым обедом явился — не запылился. Главный мучитель всея клиники. Константин Дмитриевич Мальцев. Халат хрустит, взгляд, сталь с зеленцой, ямочки на щеках так и манят… тьфу ты! Опять не туда понесло. Оный лик доктора сейчас выражал высшую степень профессионального занудства.
— Итак, Анастасия Илларионовна, — начал он, листая мою папку так активно, будто там приговор зачитан. — Анализы — дрянь. Сердце капризничает, гемоглобин ниже плинтуса. Но ты ведь у нас дама упёртая, занятая. Напомни-ка, какое условие ты мне поставила, прежде чем соизволила на каталку лечь?
— Одна ночь, — прохрипела я, стараясь придать голосу директорскую твёрдость, которая в моём исполнении сейчас звучала как писк придушенной мыши. — Я здесь только до вечера. И ни минутой дольше.
— Помню, — Костя захлопнул папку с таким грохотом, что я вздрогнула. — Выпускаю под честное слово. Рекомендации здесь: витамины, покой и жрать! Слышишь? Жрать как не в себя. И через неделю — ко мне на приём. Попробуешь отлынить — найду, свяжу и сам капельницу поставлю. Это не шутки, Настя.
Я лишь криво ухмыльнулась. Ищи-ищи, Константин Дмитриевич. Нас ещё догнать надо.
— Обязательно… приму к сведению, доктор, — выдавила я, мечтая только об одном: чтобы он убрался и перестал нависать надо мной своей безупречной фигурой.
Но Костя не уходил. Он вдруг расслабился, оперся рукой о спинку кровати и как-то странно, почти по-доброму усмехнулся.
— А парень-то у тебя — кремень, — хмыкнул он. — Весь в отца. Воинственный такой, наглый. Чуть меня взглядом вчера не испепелил, кгда я вошёл. Сразу видно — моя кровь. Даже спорить не пытайся, порода за версту чувствуется.
Внутри у меня всё просто взорвалось. Сначала — шок, а потом… дикий, истерический смех. Я не выдержала. Смех клокотал в горле, вырываясь наружу каким-то надтреснутым, каркающим звуком. До слёз. До колик. Я смотрела на это самоуверенное лицо «гения медицины» и не могла остановиться.
— С чего… с чего ты взял, Мальцев?! — я вытерла выступившую слезу, захлёбываясь от собственного сарказма. — С чего ты возомнил, что это твоя кровь?
— Ну как же, — он нахмурился, и его рыжеватые брови поползли к переносице. — Внешность, характер… Сын…
— Это не ваш сын, Константин Дмитриевич! — я рассмеялась ему прямо в глаза, наслаждаясь его ошарашенным видом. — Это Влад. Друг моего Ивана.Просто друг. А ты… вы как были самовлюблённым индюком, так и остались. Снова решили, что весь мир вокруг вас крутится?
Лицо Кости в секунду превратилось в каменную маску. Глаза потемнели, становясь похожими на грозовое небо перед бурей. Он молчал долго, так долго, что мне стало не по себе. Воздух в палате вдруг стал холодным и колючим.
Прода от 14.05.2026, 14:22
— Друг? — переспросил он таким голосом, что у меня мурашки по хребту табуном пробежали. — И этот «просто друг» сидит у твоей постели с таким видом, будто он готов глотку перегрызть любому, кто к тебе прикоснётся?
Он сделал шаг ко мне, нависая всей своей мощью, и в его взгляде я вдруг увидела не врача, а того самого ублюдка из прошлого, который привык брать своё.
— А где тогда мой настоящий сын, Настя? И почему я за два дня увидел здесь кого угодно, кроме него?
Я смотрела на него снизу вверх и чувствовала, как внутри закипает не просто гнев, а настоящая, концентрированная щелочь. Доктор Мальцев изволил разгневаеться? Великое светило медицины желает лицезреть плоды своей «оплошности»? Каков наглец. Стоит, нависает надо мной, сверкает своими зелеными очами, будто имеет право на хоть какое-то требование.
Я заставила себя расслабиться на подушках, натянула на лицо самую холодную, самую высокомерную маску директора Кушпиты, на которую только была способна в своей казенной ночнушке. Препарировать его взглядом — вот что мне сейчас хотелось больше всего. И я это сделала. Медленно, с особым цинизмом, прошлась глазами по его безупречному халату, по кудрям, по ямочкам, которые теперь казались мне изъяном, а не украшением. Ничтожество. Красивое, статусное, но абсолютно пустое ничтожество.
— А с чего вы взяли, Константин Дмитриевич, — я выделила каждое слово, чеканя их, как монеты, — что у вас есть какой-то там сын? Насколько я помню, девятнадцать лет назад вы вполне доходчиво объяснили, что дети — это «якорь», мешающий вашему великому полету в светлое будущее. Так вот, радуйтесь. Ваш полет прошел успешно. Якоря нет.
— Настя, не паясничай, — прорычал он, и я увидела, как на его шее вздулась вена. — Я знаю, что он есть. Я хочу его видеть. Сейчас же.
Я хмыкнула, и в этом звуке было столько яда, что хватило бы на небольшое кладбище.
— Хотеть не вредно, доктор. Я специально не пустила его сюда. Знаете почему? Потому что отца у моего сына отродясь не было. В свидетельстве о рождении в графе «отец» стоит жирный прочерк. Такой же жирный, как ваша совесть. Мой Ванятка вырос, не зная, что на свете существуют подобные вам… индивидуумы. И смотреть на такое ничтожество ему совершенно не нать. Оставьте нас в покое. Лечите своих моделей, выписывайте счета, делайте карьеру. А к нам — не лезьте. Уходите. Сейчас же.
Костя дернулся, будто я его хлыстом по лицу перетянула. Желваки на его морде — а сейчас это была именно морда, а не лицо — заходили ходуном. Он хотел что-то сказать, открыл было рот, но я лишь выразительно указала пальцем на дверь.
— Вон! — припечатала я.
Когда дверь за ним наконец-то захлопнулась, меня накрыло. Внутри всё клокотало, бурлило и вырывалось наружу вместе с хриплым, прерывистым дыханием. Руки тряслись так, что я вцепилась в край матраса, боясь взлететь от собственной злости.
В памяти, как назло, полыхнуло то самое прошлое, которое я так старательно замуровывала в бетон. Вспомнились бесконечные ночи, когда я, семнадцатилетняя дура с растущим животом, выла в подушку, закусывая её край, чтобы мать не услышала. Вспомнилось, как унизительно было ползать в ногах у родителей, умолять о помощи, глотать слёзы и сопли. И их вердикт, выжженный в мозгу каленым железом: «Где нагуляла, там и живи. Нам позор в доме не нужен. Выметайся».
Я тогда стояла на пороге с одним пакетом вещей, в котором лежали лишь самые необходимые вещи, и понимала, что мир — это не розовый кисель, а холодная бетонная стена. И Мальцев был первым, кто этот бетон замешал.
«Ну что, Константин Дмитриевич, — прошипела я в пустоту палаты, вытирая злую слезу, мазнувшую по щеке, — теперь ты хочешь быть папочкой? Теперь, когда Ванятка высокий, красивый и почти совершеннолетний? Обойдешься. Перебьешься манной кашей с комочками. Мой сын — только мой. И никакое светило медицины этого не изменит».
Аритмия снова дала о себе знать коротким сбоем, но мне было плевать. Ярость давала сил похлеще любой глюкозы. Осталось только дождаться двух часов и свалить из этого элитного гадюшника, пока я окончательно не потеряла над собой контроль и не разнесла тут всё к чертям собачьим. Несмотря на гневливость я была ещё и расстроена тем, что скажи он мне это лет десять назад я вероятно кинулась бы показывать роднулечку мою, кровиночку, чтобы он посмотрел какое солнышко от нашей связи произошло, чтобы он стал с нами семьёй. И это такой огненной стрелой впивалось в сердце.
Обед принесли вовремя, но аппетит мой, видать, решил окончательно эмигрировать в тёплые края. Бульон с кусочками курицы я в себя впихнула — жидкая субстанция хоть как-то проскользнула в моё измученное диетами горло. А вот на гречку с гуляшом даже смотреть не стала. Ненавижу эту крупу с самого детсадовского горшка, когда нас заставляли доедать всё до последней крупинки. Гречка — это для меня символ безысходности, а гуляш в казённом исполнении вообще выглядел так, будто его уже кто-то один раз употреблял. В общем, унесите оный деликатес, я не в том состоянии, чтобы совершать гастрономические подвиги.
К двум часам я уже была при полном параде — если, конечно, можно назвать парадом бледную моль в строгом костюме, который теперь висел на мне, как на огородном пугале. Плевать. Главное — вырваться.
На стойке регистрации я оказалась за пять минут до назначенного срока. Оплачивая своё пребывание в этом «элитном санатории», я кожей чувствовала опасность. Каждую секунду ожидала, что из-за поворота вынырнет Мальцев со своей папкой и зелёными очами. Но боги сарказма сегодня явно сменили гнев на милость: Костя застрял на осмотре какого-то важного чиновника в другом крыле.
Схватила выписку, чемоданчик и едва не бегом — насколько позволяли мои ватные ноги — рванула к выходу. Свобода, Настенька!
Римма ждала на своей старенькой иномарке, нервно постукивая длинными пальцами по рулю. Стоило моей тушке ввалиться в салон, как подруга-лиса тут же взяла след.
— Ну и физиономия у тебя, подруга, — пробасила Римка, выруливая со стоянки. — Тебя там лечили или пытали испанской инквизицией?
— Хуже, Римм, — выдохнула я, откидываясь на сиденье. — Меня там прошлым по голове огрели.
И тут меня прорвало. Пока мы лавировали в декабрьских пробках, я вывалила на подругу всё. Про Костю, который «не запылился» спустя девятнадцать лет. Про его внезапно проснувшийся «отеческий инстинкт» и требование предъявить наследника. Про то, как он тогда, в лохматом году, назвал моего Ванятку «якорем» и слился в светлое будущее, оставив меня обтекать в родительском гневе.
— Представь, — шипела я, а щёки горели от яярости, — он теперь хочет быть «папочкой»! Посмотреть ему на сына надо! А где он был, когда я в дрожащая от слёз в подушку выла, потому что родители меня за порог выставили со словами «где нагуляла, там и живи»? Где он был, когда у Ваньки зубы резались, а у меня денег на лекарства не было?
Римма слушала молча, только её рыжие брови ползли всё выше, а костяшки на руках, сжимающих руль, побелели.
— Ну и ублюдок, — наконец выдала она, и в её голосе было столько яда, что хватило бы на десяток гадюк. — Значит, выверты у него? Видеть он хочет? А по морде его породистой он не хочет?
— Я ему так и сказала, — я горько усмехнулась. — Что отца у Вани отродясь не было. Прочерк там. И Мальцев для нас никто и звать его никак. Индивидуум из мезозойской эры.
— Правильно сделала, Настька, — Римма резко притормозила у моего подъезда и повернулась ко мне. Глаза её зелёные сверкали недобрым огнём. — Только учти: такие, как он, просто так не сдаются. Он теперь землю рыть будет, чтобы парня найти. А Ваня у тебя — копия этого гада в плане упрямства. Если они встретятся за твоей спиной — жди беды.
Я вздрогнула. Оный прогноз подруги мне совсем не понравился. Я схватилась за ручку двери, мечтая быстрее оказаться в своей крепости-квартире, но тут мой взгляд упал на знакомую машину, припаркованную чуть поодаль.
Влад. Явился, не запылился. И вид у него был такой, будто он сейчас будет требовать отчёта за побег из больницы.
