Сверкали черепичные крыши, блестели приветливо окна, качалось что-то алое и розовое, названия цветов Гриша просто не знал.
Наполеон, который краем глаза наблюдал за русским, постепенно и сам разулыбался, с таким восхищением Гриша смотрел на домики, на рощи деревьев, так очевидно ему это нравилось! А ведь приятно, когда твой дом оценили по достоинству!
Не то, что во Франции! Там на Наполеона смотрели сверху вниз, а уж про его родину…
Что в этом плохого – любить свой дом?!
Он немодный?
А дом и не должен быть модным! Он должен быть родным! И тебя в нем должны любить и ждать! Но что объяснишь этим парижским снобам?
- Красиво тут у вас. Душевно так…
- Ду-шев-но? – вторую фразу Гриша произнес по-русски. Не знал он этого слова.
- Вот тут теплее. Где сердце, - показал Гриша.
И Наполеон поверил.
И правда – теплее. А неплохой народ эти русские?
Вот и дом, и мама, которая увидела в окно, наверное…
- Матушка!
Летиция обняла сына и прижала к себе.
- Наполеоне! А кто это с тобой?
- Это мой друг, Грегори. Грегори, это моя матушка, синьора Летиция Буонапарте.
Григорий чуточку неловко поклонился.
Летиция была удивительно красива, даже сейчас, даже родив тринадцать детей, а траурная одежда только подчеркивала ее хрупкость. В знак уважения к гостю, она заговорила по-французски.
- Добро пожаловать, синьор Грегорио. Я распоряжусь, чтобы вам приготовили комнату. Вы погостите у нас?
Наполеон улыбнулся, зная, чего стоили матери эти слова. Но гость – святое. Даже если денег не хватает на самое необходимое, и лавочник отказывается давать в долг.
- Матушка, я не совсем правильно сказал. Грегори не просто друг, он… пойдем, я расскажу тебе, что случилось в Париже. И начну с главного – мы ничего не должны банку. Ты можешь жить спокойно, я все уладил.
Надо было видеть, как разгладилось, как засияло измученное страхом лицо женщины. Словно солнышко взошло, и тепло его и Грише досталось.
- Наполеоне?!
- Да. У нас есть деньги, чтобы вложить их в плантацию, а Грегори поможет все наладить.
- Вы разбираетесь в тутовых деревьях, синьор?
Грегори качнул головой.
- Нет, синьора. Но в порядке – разбираюсь. Все образуется.
Сутки Гриша отсыпался и осваивался на новом месте. Пока Наполеон копался в документах отца, и писал письма всем заинтересованным лицам.
Потом Гриша пришел к нему.
- Наполеоне, у меня к тебе разговор.
- Да, Григори? – Наполеон старался произносить Гришино имя по-русски, как на родине, но получалось не слишком хорошо. Средненько.
Ничего, освоится. Гриша уже успел кое-что о своей барыне понять, она теперь эту семью просто так не отпустит. Она за них в ответе.
- Скажи, как я могу поступать с твоим старшим братом?
- Джузеппе?
- Да. Я посмотрел на него… он слабый. И выпивает.
Наполеон опустил глаза.
Ну да, не полагается так говорить, и это брат, а семья на Корсике – святое. Но Григори спрашивает не ради пустого! Не посмеяться, не пустить сплетню, не позлорадничать. Он явно хочет что-то сделать. Но что?
Отец хотел, чтобы Джузеппе унаследовал семейное, дело, а для Наполеона им была уготована военная карьера. Допустим, с Наполеоном он угадал, но Джузеппе… он же семью по миру пустит! Он и правда – слабый.
Кто как хочет, так им и вертит!
И… он правда выпивает.
Вот, папа устроил ему помолвку с дочерью синьора Стронци, Катариной, так тот отказался Кати за Джузеппе выдавать. Правда, после смерти отца. Честно пришел, честно сказал, мол, так и так, Джузеппе, вы, может, разоритесь, а Катарина у меня девочка балованная, к роскоши привыкла. Если выплывете – слов нет, отдам дочь. А так вот, на нищету… не обессудь!
Помочь бы рад, да денег нету! *
*- синьор Стронци персонаж наполовину вымышленный. Но только наполовину. Жозеф старше брата, отец давно должен был заключить его помолвку. Прим. авт.
Наполеон с ним тоже поговорил потом… с ним Батисто был более откровенным. Так и так… не хотел бы я дочери такого мужа, как твой брат. Ты – дело другое, но и ты теперь беден будешь, а Джузеппе… нет. Не надо!
Все мужчины слабы на вино и женщин, но кое-кто еще слабее других. Намучается дочка с таким!
Спорить было очень сложно. И честь семьи требовала ответить, и… что уд! Не в его положении на правду обижаться. И сказано-то все было вежливо.
Пойми – и все тут.
А и как не понять?
Брат, старший, любимый, но… слепой любовь Наполеона не была. Зрячей. И недостатки Джузеппе он тоже видел.
- Он добрый, хороший…
- Оно так. Но не для дел такие добродетели.
И с этим тоже не поспоришь.
- А что ты предлагаешь?
- Уж не обессудь. Если ты меня управляющим ставишь, я его буду в руках держать. Никаких денег, пьянок, игр…
- А сможешь?
Гриша улыбнулся.
Сможет ли? Одной рукой управится!
- Ты, главное, с матушкой поговори. А то начнется… знаю я такое. Деточку обижают, а что деточку по стене палкой гонять надобно!
Последнее предложение Гриша мудро произнес по-русски. Но кажется, Наполеон все равно догадался, потому что послал в ответ понимающую улыбку.
- Поговорю.
- И еще. Я письма буду барыне слать, а ты уж, не откажись заходить? Тебе ж барыня адреса дала?
- Дала. Даже несколько.
- Барыня просто так ничего не делает. Это уж точно!
- Верю. Григори, а кем она была в вашей стране?
Гриша пожал плечами.
- Женой. Матерью.
- Ее муж умер? Я не стал спрашивать.
- Он хочет развода, - не стал скрывать Григорий. Про это они все знали, Варя как-то раз сама взяла, да и рассказала. А чего скрывать? Шило все равно вылезет.
- Почему?! Такая женщина!
- У нее муж – генерал. Все время в походах, в разъездах, она за ним ездила, потом ей скучно стало.
- Она завела аманта?
- Варвара Ивановна сказала, что просто развлекалась. Измены не было, просто… письма, жесты, - Гриша не знал, как лучше выразить свою мысль, но Наполеон понял.
- Не измена, а игра.
- Да! Вот!
- Муж подумал об измене?
- А Варвара Ивановна беременна была. Он ее обвинил, а ей плохо, она чуть родами не померла, не до оправданий. И потом не стала.
- Гордая. А мужа она любит?
- Молчит. Дочь… взяла и уехала.
- Григори? – дураком Наполеон не был, так что Гриша махнул рукой, да и рассказал честно, про Смольный. Как мог.
Наполеон хохотал так, что чернильницу убрать пришлось. Перевернул бы.
- Вот это женщина!
- Барыня говорит: коня на скаку остановит. В горящий дом войдет.
- Верю.
- Если она за кого встала, она не отступит. Помогать будет. Я уж знаю.
- Отец, опять он нас спасает, даже ОТТУДА! Если бы не он…
Гриша кивнул.
- И барыня поможет, и я все сделаю. Ежели она сказала!
Наполеон кивнул, и показал на стопки бумаг.
- Давай я тебе покажу договора? И расскажу, что и кому? Матушку я попросил, она будет переводить с итальянского для тебя. И всюду ездить с тобой.
- Благодарствую. Это хорошо будет.
- И вот доверенность я выписал. Ты – мой управляющий.
- А старый?
- Уехал с Корсики.
- Уехал ли? Когда уволился?
- Григори?
- Погоди. Вот, узнаю еще чего, тогда расскажу.
Григорий нюхом чуял – дело нечисто! Как-то слишком легко и быстро разорилось это семейство, слишком много долгов осталось после Карло, слишком дружно накинулись кредиторы… слишком!
Наполеон покачал головой, но настаивать не стал. Просто принялся рассказывать и показывать. Времени мало, а дел очень, очень много!
Ближе к зиме Наполеон отправился в полк.
Дела налаживались, Григори освоился на плантации, Летиция с ним разговаривала вполне дружелюбно, не смотрела сверху вниз и не отказывалась помочь советом.
Народ удалось нанять, хоть часть денег и уплатили авансом, но…
Пусть!
Главное – показать, что Бонапарте не разорились.
Наполеон приглядывался к Грегори, но нареканий у него не было. Вот что-что, а порядок отставной солдат поддерживал железный. Спорить с ним пробовали… раза два. До первого удара.
Калека?
А второго удара он нанести не давал.
Парочка нахалов, которые решили прощупать русского «на прочность», остались без зубов – и успокоились. Не корсиканец?
Но… и не чужой.
Русских тут допрежь и не бывало, а оказалось, что это вполне себе нормальные люди, которые и выпить могут, и подраться, и вообще…
Так что уезжал Наполеон вполне спокойным. Пару лет продержатся, а там и прибыль пойдет.
Барбаре он написал, насчет пары лет, интересовался ее планами, получил коротенький ответ и успокоился.
Барбара писала, что все в порядке, пусть Григорий остается на Корсике и живет спокойно, когда понадобится, она пришлет письмо, или они сами приедут. Или найдется подходящий управляющий, или дело наладится…
Григорий тоже возражать не стал. Ну, ежели барыня сказала…
Он и сам понимал, что на этом этапе… он-то в Варварину затею был посвящен, как-никак – свой человек. И понимал, пара лет у них действительно есть.
И нравится ему тут.
Хорошее место. И люди хорошие.
1787 год
Варя поглядела на себя в зеркало.
Восхитительно. И выглядит она в этом образе лет на двадцать пять - тридцать!
Черные волосы падают на плечи шикарными прямыми прядями, челка закрывает лоб до бровей, глаза подкрашены в «египетском стиле». На шее ожерелье из золотых пластин, рукава-пелерины закрывают руки, и прикрепляются углом к золотым браслетам на запястьях.
Платье, понятно, черное.
Увы, в Париже – грязно! Портить платья и выглядеть как чушка?
Нет уж!
Черный и золотой – вот наши цвета!
Сегодня Варя решила выйти в свет, и продемонстрировать себя в Комеди Франсез. Ложа есть, брат позаботился, чтобы ее пригласили, в театре дают Мольера, хотя вряд ли сегодня комедия будем иметь успех. Кажется, «Школа жен».
Дел было по уши! Пришлось переходить на полностью совиный режим жизни, рабочий день начинался в шесть вечера и заканчивался в девять утра, запись была на три месяца вперед!
Клиенты – шли.
Миновало рождество, наступил 1787-й год, прошел январь с его праздниками.
Семья веселилась и радовалась. Варя работала, как одержимая. Она буквально чувствовала, как сквозь пальцы утекает бесценное время!
Два года!
Осталось два несчастных года! И надо так много успеть!
Господи, дай мне сил!!!
- Мама, ты так шикарно выглядишь!
Наташе нравилось. Она бы тоже вот так не отказалась!
- Подожди, придет еще твое время, - Варя не спорила. – Просто пока лучше никому не знать, что ты есть. Ты понимаешь, это ведь ненадолго.
Наташа кивнула.
Первая часть плана длилась уже почти полгода, Варя заработала столько, что хватит на следующий этап, даже с учетом всех расходов, но поток клиентов начинал спадать.
Надо чуточку подогреть интерес к себе, и появление на публике подойдет. Но Варя точно будет смотреть комедию. А за всех остальных она не отвечает!
- Ты такая умная, мама.
Варя поцеловала девочку в кончик носа, крепко обняла и отправилась на выход.
В ее сумочке черного бархата, расшитой золотом, крепко дремал пригревшийся ужик, которого Наташа назвала – Муж. Уж по кличке – Муж, забавно же.
Ужик жил то у Вари, то у Наташи, освоился, отъелся и решил не выпадать в спячку. Что он там забыл? Кормят же! И тепло, и уютно… по весне его отвезут на волю и выпустят подальше от людей, но это еще через пару месяцев.
Наташа с удовольствием возилась со змейкой, представляя, какой визг поднялся бы в Смольном. Варя научила ее носить ужа на шее, а еще они с дочкой закрасили ему желтые пятна чернилами – и вот перед вами Египетская гадюка, ужасная и смертоносная! Пару раз Варя брала его для реквизита и удобно устраивала в аквариуме.
Вот он и привык.
Сейчас, правда, в сумку его подсунула Наташа. А что? Она в театр с мамой пойти не может, вот пусть там ужик побывает.
Варя его обнаружила только в карете, но вынимать было уже поздно.
Да и ладно!
Что Комеди Франсез – ужей не видела? Там такие гадины ползали – ужам и не снилось!
Варя не знала, кому принадлежала одна из лож бенуара в Комеди Франсез. Кажется, с кем-то договаривался брат, и заплатил дорого. Но теперь она сидела почти на самой сцене. Актеров было видно и даже слышно.
В остальном…
Да чтоб она еще в этот гадюшник пришла?!
Никогда!
Варя как-то не привыкла, что во время представления можно ходить, стоять, орать, драться, кидаться на сцену мусором, что актеров почти не слышно, что воняет в театре, простите, как в клоаке, а кое-кто может и оправиться в углу!
Восхитительное поведение!
Воняло так, аж глаза резало. Да и оркестру было далеко до симфонической музыки двадцать первого века.
Нет, больше она сюда не ходок!
Показала себя – и довольно! Считай, зря деньги выкинула!
Варя сидела в ложе и ощущала себя полной идиоткой… хлопнула дверь.
Матвей отлучился всего лишь на минуту. Ну не мог он поступать, как цивилизованные люди, и оправляться в Комедии. Русскому варвару требовалось укромное место на улице! Но этого хватило!
Антуану де Грамон было скучно.
В Париже он был проездом, ему хотелось веселья, и друзья уговорили его сходить в театр. А потом, после представления, зайти к актрисам, найти себе что-то поприятнее на ощупь… дело житейское. Но в одной из лож сидела дама…
Антуан заинтересовался.
- Кто это?
- Мадам Изида, - пояснил младший де Бриенн. – Ты не слышал о ней?
- Меня же не было в Париже.
- Что ты! Она знаменитая гадалка, предсказывает судьбу, и как говорят, все верно, все сходится.
- Мать была у нее, - сказал Александр, разглядывая очаровательную даму в черном. – И была в диком восторге.
- Может, и мне сходить? Дама не нуждается в покровителе?
Друзья переглянулись.
- У нее нет покровителя, - пояснил де Лабор. – она сама по себе. Просто появилась однажды на вечере у Неккеров, и с тех пор пользуется невероятной популярностью. Сбывается все, что она скажет.
- Посмотрим, что она скажет мне!
Антуан ничего не боялся. А что?
Он молод, он военный, он вообще скоро генералом станет, а тут… гадалка?
Ну так что же?
А вот выглядит она… восхитительно!
Черное платье скорее подчеркивает, чем открывает, золото блестит на матовой белой коже, пряди волос лежат на плечах тенями, алые губы… интересно, они такие сладкие, как кажутся? Так бы и укусил!
Рядом с ложей дамы стоял охранник. Причем такой… интересный.
Для своих людей Варя тоже сшила кое-что новенькое. Ей не нужно было, чтобы обращали внимания на лица, потому женщина напрягла воображение, и сотворила нечто среднее между костюмом военного – и египетского воина. Ну, не одевать же, правда, нормальных людей в шендит или нарамник? Вот еще не хватало!
Потому черная рубаха без пуговиц, но с богатой вышивкой золотом, черные же широкие штаны, которые заправляются в сапоги, и тюрбан на голове. Черный, с золотом и лентами, которые висят сзади.
- Не положено.
Его едва поняли. Акцент у Матвея был неискореним. Но – это и понятно. Египтянин же! Сразу видно!
Как ни ругались мужчины, но Варя заставила их сбрить усы и бороды, и лично подкрашивала тех, кто охранял мадам Изиду Марэ. Ей не нужно, чтобы потом кого-то узнали на улице, так что – все то же самое. Подведенные черным глаза, подведенные черным губы. Черточки на щеках, по три, горизонтальных, на каждой. Ярко, заметно, а потом смоет Матвей грим, и хоть где ходи, никому и в голову не придет, что это – он.
- Пропусти, ты…
Блеснул клинок.
Антуан невольно сделал шаг назад.
Наполеон, который краем глаза наблюдал за русским, постепенно и сам разулыбался, с таким восхищением Гриша смотрел на домики, на рощи деревьев, так очевидно ему это нравилось! А ведь приятно, когда твой дом оценили по достоинству!
Не то, что во Франции! Там на Наполеона смотрели сверху вниз, а уж про его родину…
Что в этом плохого – любить свой дом?!
Он немодный?
А дом и не должен быть модным! Он должен быть родным! И тебя в нем должны любить и ждать! Но что объяснишь этим парижским снобам?
- Красиво тут у вас. Душевно так…
- Ду-шев-но? – вторую фразу Гриша произнес по-русски. Не знал он этого слова.
- Вот тут теплее. Где сердце, - показал Гриша.
И Наполеон поверил.
И правда – теплее. А неплохой народ эти русские?
Вот и дом, и мама, которая увидела в окно, наверное…
***
- Матушка!
Летиция обняла сына и прижала к себе.
- Наполеоне! А кто это с тобой?
- Это мой друг, Грегори. Грегори, это моя матушка, синьора Летиция Буонапарте.
Григорий чуточку неловко поклонился.
Летиция была удивительно красива, даже сейчас, даже родив тринадцать детей, а траурная одежда только подчеркивала ее хрупкость. В знак уважения к гостю, она заговорила по-французски.
- Добро пожаловать, синьор Грегорио. Я распоряжусь, чтобы вам приготовили комнату. Вы погостите у нас?
Наполеон улыбнулся, зная, чего стоили матери эти слова. Но гость – святое. Даже если денег не хватает на самое необходимое, и лавочник отказывается давать в долг.
- Матушка, я не совсем правильно сказал. Грегори не просто друг, он… пойдем, я расскажу тебе, что случилось в Париже. И начну с главного – мы ничего не должны банку. Ты можешь жить спокойно, я все уладил.
Надо было видеть, как разгладилось, как засияло измученное страхом лицо женщины. Словно солнышко взошло, и тепло его и Грише досталось.
- Наполеоне?!
- Да. У нас есть деньги, чтобы вложить их в плантацию, а Грегори поможет все наладить.
- Вы разбираетесь в тутовых деревьях, синьор?
Грегори качнул головой.
- Нет, синьора. Но в порядке – разбираюсь. Все образуется.
***
Сутки Гриша отсыпался и осваивался на новом месте. Пока Наполеон копался в документах отца, и писал письма всем заинтересованным лицам.
Потом Гриша пришел к нему.
- Наполеоне, у меня к тебе разговор.
- Да, Григори? – Наполеон старался произносить Гришино имя по-русски, как на родине, но получалось не слишком хорошо. Средненько.
Ничего, освоится. Гриша уже успел кое-что о своей барыне понять, она теперь эту семью просто так не отпустит. Она за них в ответе.
- Скажи, как я могу поступать с твоим старшим братом?
- Джузеппе?
- Да. Я посмотрел на него… он слабый. И выпивает.
Наполеон опустил глаза.
Ну да, не полагается так говорить, и это брат, а семья на Корсике – святое. Но Григори спрашивает не ради пустого! Не посмеяться, не пустить сплетню, не позлорадничать. Он явно хочет что-то сделать. Но что?
Отец хотел, чтобы Джузеппе унаследовал семейное, дело, а для Наполеона им была уготована военная карьера. Допустим, с Наполеоном он угадал, но Джузеппе… он же семью по миру пустит! Он и правда – слабый.
Кто как хочет, так им и вертит!
И… он правда выпивает.
Вот, папа устроил ему помолвку с дочерью синьора Стронци, Катариной, так тот отказался Кати за Джузеппе выдавать. Правда, после смерти отца. Честно пришел, честно сказал, мол, так и так, Джузеппе, вы, может, разоритесь, а Катарина у меня девочка балованная, к роскоши привыкла. Если выплывете – слов нет, отдам дочь. А так вот, на нищету… не обессудь!
Помочь бы рад, да денег нету! *
*- синьор Стронци персонаж наполовину вымышленный. Но только наполовину. Жозеф старше брата, отец давно должен был заключить его помолвку. Прим. авт.
Наполеон с ним тоже поговорил потом… с ним Батисто был более откровенным. Так и так… не хотел бы я дочери такого мужа, как твой брат. Ты – дело другое, но и ты теперь беден будешь, а Джузеппе… нет. Не надо!
Все мужчины слабы на вино и женщин, но кое-кто еще слабее других. Намучается дочка с таким!
Спорить было очень сложно. И честь семьи требовала ответить, и… что уд! Не в его положении на правду обижаться. И сказано-то все было вежливо.
Пойми – и все тут.
А и как не понять?
Брат, старший, любимый, но… слепой любовь Наполеона не была. Зрячей. И недостатки Джузеппе он тоже видел.
- Он добрый, хороший…
- Оно так. Но не для дел такие добродетели.
И с этим тоже не поспоришь.
- А что ты предлагаешь?
- Уж не обессудь. Если ты меня управляющим ставишь, я его буду в руках держать. Никаких денег, пьянок, игр…
- А сможешь?
Гриша улыбнулся.
Сможет ли? Одной рукой управится!
- Ты, главное, с матушкой поговори. А то начнется… знаю я такое. Деточку обижают, а что деточку по стене палкой гонять надобно!
Последнее предложение Гриша мудро произнес по-русски. Но кажется, Наполеон все равно догадался, потому что послал в ответ понимающую улыбку.
- Поговорю.
- И еще. Я письма буду барыне слать, а ты уж, не откажись заходить? Тебе ж барыня адреса дала?
- Дала. Даже несколько.
- Барыня просто так ничего не делает. Это уж точно!
- Верю. Григори, а кем она была в вашей стране?
Гриша пожал плечами.
- Женой. Матерью.
- Ее муж умер? Я не стал спрашивать.
- Он хочет развода, - не стал скрывать Григорий. Про это они все знали, Варя как-то раз сама взяла, да и рассказала. А чего скрывать? Шило все равно вылезет.
- Почему?! Такая женщина!
- У нее муж – генерал. Все время в походах, в разъездах, она за ним ездила, потом ей скучно стало.
- Она завела аманта?
- Варвара Ивановна сказала, что просто развлекалась. Измены не было, просто… письма, жесты, - Гриша не знал, как лучше выразить свою мысль, но Наполеон понял.
- Не измена, а игра.
- Да! Вот!
- Муж подумал об измене?
- А Варвара Ивановна беременна была. Он ее обвинил, а ей плохо, она чуть родами не померла, не до оправданий. И потом не стала.
- Гордая. А мужа она любит?
- Молчит. Дочь… взяла и уехала.
- Григори? – дураком Наполеон не был, так что Гриша махнул рукой, да и рассказал честно, про Смольный. Как мог.
Наполеон хохотал так, что чернильницу убрать пришлось. Перевернул бы.
- Вот это женщина!
- Барыня говорит: коня на скаку остановит. В горящий дом войдет.
- Верю.
- Если она за кого встала, она не отступит. Помогать будет. Я уж знаю.
- Отец, опять он нас спасает, даже ОТТУДА! Если бы не он…
Гриша кивнул.
- И барыня поможет, и я все сделаю. Ежели она сказала!
Наполеон кивнул, и показал на стопки бумаг.
- Давай я тебе покажу договора? И расскажу, что и кому? Матушку я попросил, она будет переводить с итальянского для тебя. И всюду ездить с тобой.
- Благодарствую. Это хорошо будет.
- И вот доверенность я выписал. Ты – мой управляющий.
- А старый?
- Уехал с Корсики.
- Уехал ли? Когда уволился?
- Григори?
- Погоди. Вот, узнаю еще чего, тогда расскажу.
Григорий нюхом чуял – дело нечисто! Как-то слишком легко и быстро разорилось это семейство, слишком много долгов осталось после Карло, слишком дружно накинулись кредиторы… слишком!
Наполеон покачал головой, но настаивать не стал. Просто принялся рассказывать и показывать. Времени мало, а дел очень, очень много!
***
Ближе к зиме Наполеон отправился в полк.
Дела налаживались, Григори освоился на плантации, Летиция с ним разговаривала вполне дружелюбно, не смотрела сверху вниз и не отказывалась помочь советом.
Народ удалось нанять, хоть часть денег и уплатили авансом, но…
Пусть!
Главное – показать, что Бонапарте не разорились.
Наполеон приглядывался к Грегори, но нареканий у него не было. Вот что-что, а порядок отставной солдат поддерживал железный. Спорить с ним пробовали… раза два. До первого удара.
Калека?
А второго удара он нанести не давал.
Парочка нахалов, которые решили прощупать русского «на прочность», остались без зубов – и успокоились. Не корсиканец?
Но… и не чужой.
Русских тут допрежь и не бывало, а оказалось, что это вполне себе нормальные люди, которые и выпить могут, и подраться, и вообще…
Так что уезжал Наполеон вполне спокойным. Пару лет продержатся, а там и прибыль пойдет.
Барбаре он написал, насчет пары лет, интересовался ее планами, получил коротенький ответ и успокоился.
Барбара писала, что все в порядке, пусть Григорий остается на Корсике и живет спокойно, когда понадобится, она пришлет письмо, или они сами приедут. Или найдется подходящий управляющий, или дело наладится…
Григорий тоже возражать не стал. Ну, ежели барыня сказала…
Он и сам понимал, что на этом этапе… он-то в Варварину затею был посвящен, как-никак – свой человек. И понимал, пара лет у них действительно есть.
И нравится ему тут.
Хорошее место. И люди хорошие.
1787 год
Варя поглядела на себя в зеркало.
Восхитительно. И выглядит она в этом образе лет на двадцать пять - тридцать!
Черные волосы падают на плечи шикарными прямыми прядями, челка закрывает лоб до бровей, глаза подкрашены в «египетском стиле». На шее ожерелье из золотых пластин, рукава-пелерины закрывают руки, и прикрепляются углом к золотым браслетам на запястьях.
Платье, понятно, черное.
Увы, в Париже – грязно! Портить платья и выглядеть как чушка?
Нет уж!
Черный и золотой – вот наши цвета!
Сегодня Варя решила выйти в свет, и продемонстрировать себя в Комеди Франсез. Ложа есть, брат позаботился, чтобы ее пригласили, в театре дают Мольера, хотя вряд ли сегодня комедия будем иметь успех. Кажется, «Школа жен».
Дел было по уши! Пришлось переходить на полностью совиный режим жизни, рабочий день начинался в шесть вечера и заканчивался в девять утра, запись была на три месяца вперед!
Клиенты – шли.
Миновало рождество, наступил 1787-й год, прошел январь с его праздниками.
Семья веселилась и радовалась. Варя работала, как одержимая. Она буквально чувствовала, как сквозь пальцы утекает бесценное время!
Два года!
Осталось два несчастных года! И надо так много успеть!
Господи, дай мне сил!!!
- Мама, ты так шикарно выглядишь!
Наташе нравилось. Она бы тоже вот так не отказалась!
- Подожди, придет еще твое время, - Варя не спорила. – Просто пока лучше никому не знать, что ты есть. Ты понимаешь, это ведь ненадолго.
Наташа кивнула.
Первая часть плана длилась уже почти полгода, Варя заработала столько, что хватит на следующий этап, даже с учетом всех расходов, но поток клиентов начинал спадать.
Надо чуточку подогреть интерес к себе, и появление на публике подойдет. Но Варя точно будет смотреть комедию. А за всех остальных она не отвечает!
- Ты такая умная, мама.
Варя поцеловала девочку в кончик носа, крепко обняла и отправилась на выход.
В ее сумочке черного бархата, расшитой золотом, крепко дремал пригревшийся ужик, которого Наташа назвала – Муж. Уж по кличке – Муж, забавно же.
Ужик жил то у Вари, то у Наташи, освоился, отъелся и решил не выпадать в спячку. Что он там забыл? Кормят же! И тепло, и уютно… по весне его отвезут на волю и выпустят подальше от людей, но это еще через пару месяцев.
Наташа с удовольствием возилась со змейкой, представляя, какой визг поднялся бы в Смольном. Варя научила ее носить ужа на шее, а еще они с дочкой закрасили ему желтые пятна чернилами – и вот перед вами Египетская гадюка, ужасная и смертоносная! Пару раз Варя брала его для реквизита и удобно устраивала в аквариуме.
Вот он и привык.
Сейчас, правда, в сумку его подсунула Наташа. А что? Она в театр с мамой пойти не может, вот пусть там ужик побывает.
Варя его обнаружила только в карете, но вынимать было уже поздно.
Да и ладно!
Что Комеди Франсез – ужей не видела? Там такие гадины ползали – ужам и не снилось!
***
Варя не знала, кому принадлежала одна из лож бенуара в Комеди Франсез. Кажется, с кем-то договаривался брат, и заплатил дорого. Но теперь она сидела почти на самой сцене. Актеров было видно и даже слышно.
В остальном…
Да чтоб она еще в этот гадюшник пришла?!
Никогда!
Варя как-то не привыкла, что во время представления можно ходить, стоять, орать, драться, кидаться на сцену мусором, что актеров почти не слышно, что воняет в театре, простите, как в клоаке, а кое-кто может и оправиться в углу!
Восхитительное поведение!
Воняло так, аж глаза резало. Да и оркестру было далеко до симфонической музыки двадцать первого века.
Нет, больше она сюда не ходок!
Показала себя – и довольно! Считай, зря деньги выкинула!
Варя сидела в ложе и ощущала себя полной идиоткой… хлопнула дверь.
Матвей отлучился всего лишь на минуту. Ну не мог он поступать, как цивилизованные люди, и оправляться в Комедии. Русскому варвару требовалось укромное место на улице! Но этого хватило!
***
Антуану де Грамон было скучно.
В Париже он был проездом, ему хотелось веселья, и друзья уговорили его сходить в театр. А потом, после представления, зайти к актрисам, найти себе что-то поприятнее на ощупь… дело житейское. Но в одной из лож сидела дама…
Антуан заинтересовался.
- Кто это?
- Мадам Изида, - пояснил младший де Бриенн. – Ты не слышал о ней?
- Меня же не было в Париже.
- Что ты! Она знаменитая гадалка, предсказывает судьбу, и как говорят, все верно, все сходится.
- Мать была у нее, - сказал Александр, разглядывая очаровательную даму в черном. – И была в диком восторге.
- Может, и мне сходить? Дама не нуждается в покровителе?
Друзья переглянулись.
- У нее нет покровителя, - пояснил де Лабор. – она сама по себе. Просто появилась однажды на вечере у Неккеров, и с тех пор пользуется невероятной популярностью. Сбывается все, что она скажет.
- Посмотрим, что она скажет мне!
Антуан ничего не боялся. А что?
Он молод, он военный, он вообще скоро генералом станет, а тут… гадалка?
Ну так что же?
А вот выглядит она… восхитительно!
Черное платье скорее подчеркивает, чем открывает, золото блестит на матовой белой коже, пряди волос лежат на плечах тенями, алые губы… интересно, они такие сладкие, как кажутся? Так бы и укусил!
Рядом с ложей дамы стоял охранник. Причем такой… интересный.
Для своих людей Варя тоже сшила кое-что новенькое. Ей не нужно было, чтобы обращали внимания на лица, потому женщина напрягла воображение, и сотворила нечто среднее между костюмом военного – и египетского воина. Ну, не одевать же, правда, нормальных людей в шендит или нарамник? Вот еще не хватало!
Потому черная рубаха без пуговиц, но с богатой вышивкой золотом, черные же широкие штаны, которые заправляются в сапоги, и тюрбан на голове. Черный, с золотом и лентами, которые висят сзади.
- Не положено.
Его едва поняли. Акцент у Матвея был неискореним. Но – это и понятно. Египтянин же! Сразу видно!
Как ни ругались мужчины, но Варя заставила их сбрить усы и бороды, и лично подкрашивала тех, кто охранял мадам Изиду Марэ. Ей не нужно, чтобы потом кого-то узнали на улице, так что – все то же самое. Подведенные черным глаза, подведенные черным губы. Черточки на щеках, по три, горизонтальных, на каждой. Ярко, заметно, а потом смоет Матвей грим, и хоть где ходи, никому и в голову не придет, что это – он.
- Пропусти, ты…
Блеснул клинок.
Антуан невольно сделал шаг назад.
