Рассуждать было некогда.
- Батюшка, не вели меня казнить, вели слово молвить, пока насмелилась.
Устя кинулась перед ним на колени, оттесняя в сторону опешившую девку.
Боярин так ошалел, что даже не ударил родимое детище. Смотрел круглыми глазами, ровно филин, только что не ухал изумленно.
- Батюшка, виновата я перед тобой. И хотела б рассказать раньше, да не насмелилась, - продолжала Устя. А сама пихнула ногой Настасью. Мол, брысь отсюда, дура! Настолько дурой та не была, и принялась шустренько отползать к дверям. А Устя уцепилась за ноги отца. – Прости меня, пожалуйста…
И слезы градом покатились…
Боярин так опешил, что сразу и не сообразил, что сказать. А потом уж и поздно было, только дверь качнулась. Петли смазаны хорошо, не скрипнули, а хлопать ей Настя не стала. Жить хотелось…
- Да что случилось-то, Устинья?
- Батюшка… прости меня, родненький…
Боярин начал снова наливаться гневом, растерянность закончилась, и Устя поспешно выдала то, что смогла придумать.
- Батюшка, не нарочно я…
- Да что ж ты такого сделала, дурища?
- Батюшка, я… не бабского это ума дело, понимаю. Виноватая я со всех сторон…
- Да что ты такого натворила? – окончательно вышел из себя боярин.
- Тятенька, я языки сама учить взялась. Хотела вас просить, чтобы мне учителя наняли, да не насмелилась… сама пыталась. А тут крик… Аксинья тебе вперед меня рассказать хотела, подумала я, что ты на меня прогневался!
Боярин только головой покачал.
Какие ж бабы – дуры!
- Какие языки ты сама выучила?
- Латский да франконский, - Устя даже не покраснела. Хотя знала и другие, но эти самые ходовые. И простые, кстати, тоже. Джерманский, лембергский куда как сложнее.
- Ну, скажи что-нибудь по-франконски.
Устя кивнула.
- Ком алле-ву?*
*- искаж. фр. Comment allez-vous, прим. авт.
Спросив у дочери то, что сам помнил, боярин задумался.
С одной стороны, не бабское это дело – учение. Понятно, читать – писать – считать. Это уметь и знать надобно. Но что-то большее – к чему? Бабье дело семьей заниматься.
С другой стороны… а что – с дугой стороны? Ему-то что с того? Вот замуж выйдет, пусть муж с ее придурью и разбирается.
- И ради этого ты так бежала и орала?
Устя потупилась.
Ну не скажешь ведь – бежала, чтобы не дать тебе глупость сделать, орала, потому что ты, батюшка, орал, другого способа до тебя достучаться и не было.
Боярин кивнул.
- Дура, как есть. Хорошо, иди, да Настасью сюда кликни.
Усте это не понравилось. Она тут на весь терем себя дурой выставляет, чтобы Настьку все-таки запороли? Вот еще не хватало!
- Батюшка, знаю, что не в свое дело я лезу.
- Вот именно.
- Я у маменьки попросила Настасью себе в прислуги. Маменька и отдала.
- Вот как?
- Ее вина – мой ответ.
Теперь задумался боярин.
А что он скажет? Я твою девку на спину завалить хотел, а она отказываться начала? Я и осерчал? Как-то такое дочерям незамужним и не говорят.
- В чем она провинилась, батюшка?
- Эммм… дура, как есть. Приказал ей одежду мою починить, так она орать начала.
- И правда дура, батюшка. Давай, я твою одежду и починю, и выстираю, и почищу. Чего ты эту дуру позвал, я б все лучше сделала, - согласилась Устинья.
Боярин только рукой махнул.
Гнев прошел, и он лишний раз убедился, что все бабы – дуры. Судьба у них такая, наверное.
Настасью Устинья нашла на сеновале. В сарае, в котором хранилось сено.
Та ревела в сорок три ручья, и девушке пришлось сильно дернуть холопку за ногу, чтобы та обратила внимание на боярышню.
- Чего воешь?
- Боярышня? Тебе чего?
Так бы Настасья промолчала, куда уж ей, холопке у Заболоцких, голос повышать. Но коли все равно засекут до смерти – чего терять-то?
- Того. Отец на тебя не гневается, я ему сказала, что ты мне прислуживаешь. Поняла?
Настасья захлопала глазами, как разбуженная сова. Боярина понять можно было. Красивая баба – она и после долгих слез была красива. Высокая, статная, с золотой косой до колен, с васильковыми глазами, круглолицая, что называется – кровь с молоком. Тут кто хочешь соблазнится.
- П-поняла.
- Что ты ему сказала такого? Мне знать надо, ежели что…
- Что с Егоркой я… боярин ведь уехал. А я замуж хочу, за Егорку, детей хочу… люб он мне!
- А ты ему?
- И я…
- Не будет он тебя попрекать, что не девкой взял?
Настасья только рукой махнула.
- Да знает он про твоего батюшку, боярышня. Про все знает. Сказал, ему все равно, что было. До него… он тоже не в поле себя нашел, и у него бабы бывали. Вот когда потом – уже измена. А до того не страшно. Я с батюшкой твоим поговорить хотела, а он сразу меня начал… - Настасья поняла, что о таком как-то и не надо бы боярышням говорить, о другом сказала. - Ежели б разрешили нам в деревню уехать, Егор – он с лошадьми хорошо понимает…
Устинья только рукой махнула.
- Хорошо. Поговорю я еще раз с отцом, пусть он тебе приданое даст. И лишний раз ему на глаза не попадайся. Поняла?
- Да, боярышня…
Устя махнула рукой и вышла вон. И не видела, как холопка проводила ее удивленным взглядом.
Казалось бы…
Боярышня, которая должна ее ненавидеть за связь с боярином, спасла от верной гибели.
Странно это. Непонятно…
- Илюшенька, вечером приходи куда обычно.
Как услышал Илья этот тихий шепоток, так все дыбом и встало.
Сенная девка мимо пробежала, шепнула словечко, и потянулось время, что мед липкий. Едва-едва…
Что ж солнце такое… никак оно не закатится. И короткИ осенние дни, а когда вечера ждешь, так вдвое длиннее становятся.
Но вот скрылось оно за горизонтом, сменился Илья с караула, и отправился…
Куда?
Палаты – это не просто царские хоромы. Это множество зданий, соединенных где переходами, где подвалами, где еще чем. Если знать, можно и в подземные ходы попасть, есть такие в палатах царских. Их еще государь Сокол строил, говорят, коли случится беда, так в потайной ход, да и выбраться. Как последняя надежда для жены его, для детей…
До сих пор те ходы не завалены, разве что палаты разрослись, и ходов новых накопали.
Вот в один из таких ходов и нырнул Илюша. Прошел немного, всего двадцать шагов в темноте, повернул налево и дверь толкнул.
Вот тебе и потайная комнатка.
Богато убранная, с ложем роскошным, мехами заваленным.
И на ложе – нагая женщина.
Кожа белая на соболях темных так и светится, черные волосы по меху змеями ползут, глаза словно у кошки светятся…
- Иди ко мне, Илюшенька…
Кто бы тут отказался? Илья на ходу кафтан стянул, на ложе упал – и началось.
Царица – баба ненасытная, когда она отвалилась, Илья рядом растянулся, словно неживой. А ей и ничего вроде, только хорошо стало.
Лежит рядом, глазами поблескивает, прядь волос черных своих перебирает.
- Маринушка…
- Отдохни, Илюша, есть у нас еще время. Супруг мой с боярами сейчас заседает, долго еще будет разговор идти.
Илья послушно вытянулся.
Коли есть время…
Да, надо отдохнуть. Еще раз он точно сможет…
Давненько уж связь эта длилась, целый год, а может, и больше. Царице симпатичный да смышленый парень приглянулся, она его и приманила. Сенную девку свою за ним послала, а когда пришел… тут уж и поздно отворачиваться было.
Да и кто бы смог, от такой-то женщины?
Илья и не смог.
Себя корил, терзался жутко, а потом рукой махнул, словно отрезало. А что?
Коли царь с женой своей не справляется, в чем тут Илья виновен? Уделял бы Марине больше времени, не искала б она себе забав. Опять-таки, не в царских покоях все происходит, абы кто сюда не войдет, так что сильно Илья не опасался.
Знал, что наказание за измену царю одно – смерть. Но не боялся почему-то.
Это ж других ловят, других казнят. А у него все хорошо будет, он умный и смелый, он придумает, как не попасться…
Марине эти мысли были так хорошо видны, словно Илья все вслух говорил. Дурачок?
Но не за разум и рассудительность царица его выбрала, а за пылкость и неутомимость. Надо же себя побаловать?
Вот и баловала от души. И так, и этак…
Или вернее сказать, и тем и этим…
- Истомилась, Маринушка, пока меня не было?
Царица только улыбнулась.
Как она и думала – неутомим. И такой забавный дурачок… неуж ты думаешь, что я томиться без тебя буду? Или что один ты сюда приходишь?
Смешной мальчик.
Иди сюда, если восстановился… иди ко мне, Илюшенька, иди…
- Мишенька, отец приехал. Не смогу я теперь часто к тебе прибегать.
А и не надо. Надоела ты мне, что холера.
Но вслух Михайла, конечно, ничего такого не сказал. Изобразил отчаяние.
Они с Аксиньей виделись на сеновале. Да-да, на сеновале завсегда удобнее. И улечься можно, и обняться, и не только…
До самого главного у них дело не дошло. Михайла уверял Аксинью, что не хочет ей вреда, и вообще, в храме невеста должна стоять девушкой. Аксинья верила и таяла.
Хотя так и так Михайла просто не хотел себе проблем. Думал он по-прежнему только про Устинью. Что скажет боярышня, узнав, что ее сестру испортили?
То-то же.
А сейчас откреститься можно, даже с легкостью. Девушка Аксинья? Девушка, то любая повитуха подтвердит. Ну и какие к Михайле вопросы?
Не было его там! Даже и рядом не было! Врет она все, из зависти к старшей сестре клевещет!
- Ксюшенька, радость моя, главное, чтобы он ничего не заподозрил. Ты, как случай будет, записочку напиши, да в щели забора и оставь, в нашем местечке. А я проверять буду, и прибегу, как ты позволишь.
Аксинья кивнула.
Читала-писала она плохо, но тут эпистолярного таланта и не надобно. День указать, да время.
Она бы писала целые простыни, рассказывала любимому о своих чувствах, но Михайла ее мигом отучил. Крохотный, размером с палец, клочок пергамента, намного проще спрятать в щели забора. И найдет кто – ничего не поймут. Время, и что? Место ведь не указано, выследить никого не получится. Даже боярину в руки тот клочок попадет – скандала не будет.*
*- существуют письма допетровского периода. Лично я читала переписку некоего Арефы, а это 1670-80 гг. Так что грамотных в то время было много. Прим. авт.
- Прабабка сказала, что ко мне уже свататься можно.
Намек был толстенный, размером с корабельный канат. Михайла даже поморщился. Дура-дурой, ну кто ж так, в лоб?
- А старшую сестру твою еще не отдают?
- Прабабка тятеньке сказала, что я раньше Усти заневестилась.
Задурила.
Устинья-то умная, честь блюдет, по сеновалам со всякими-разными не бегает. Михайла точно знал. Фёдор еще два раза ей записочку передать пытался, оба раза она ее не то, что не открыла, первый раз так, не читая, и порвала, а второй раз уронила, да и наступила, в грязь вдавливая.
Вроде бы понятно все?
Кому понятно, а Фёдора заклинило. Заусило так, что Михайле даже жутковато становилось.
Раньше-то он думал, что все просто будет. Попросит он, и выдадут за него замуж Устинью. Ан нет! Чем дальше, тем тоскливее становилось Михайле. Не отдаст Фёдор ее никому. Не отдаст.
А вспоминая, как он на Лобной Площади расхаживал, вдвойне страшно становится. Господи, упаси от такой любви!
Но может, увозом можно? Убежать с любимой?
Да только вот… это ему Устинья люба. Даже больше, как безумие какое. А он ей? Она ведь его даже и не видела. Не заметила.
Аксинья с ним побежит хоть сейчас, да не нужна ему Аксинья. А Устя?
Увидеться бы, поговорить… да как? В терем пролезть?
Можно. Но коли шум поднимется, Устинья ему помогать не станет, это не Аксинья. Все потерять в минуту можно. Тут и царевич не простит никогда. И не отболтаешься, попросту слушать не будут. Рисковать Михайла мог. Но когда была хоть какая надежда на выигрыш. А тут-то никакой! Вообще!
И смысл?
Надо подождать. Надо просто подождать.
И Михайла очаровательно улыбнулся Аксинье.
- Ксюшенька моя. Радость моя…
Даже если ловишь осетра, карасика с крючка отпускать не стоит. Авось, да и пригодится. Хоть бы и кошке скормить.
Илья Заболоцкий как раз на часах стоял.
Вышел на службу? Ну так дежурь…
Стоял, скучал, рот зевотой драл.
Стоять надо, да кому та Часовая башня нужна? Сюда и не ходит никто…
Кроме…
А что тут надо боярину Раенскому? Платона Михайловича Илья не слишком любил. А за что его?
Умная сволочь. И к царице вдовой вхож. А уж та…
Лучше ей на когти и не попадать. А то и под батога лечь можно, не посмотрят, что боярич.
Вот этот самый боярин к Илье и подошел.
- Ты Илья Заболоцкий? Алексея боярина сын?
- Я, боярин.
Нравится тебе Раенский, не нравится, а вежливым быть лучше. Целее будешь.
- Вот и ладно. Передай отцу, я к нему завтра с утра в гости буду.
- Боярин?
- Говорить будем.
- А про что, боярин?
- А то не твоего ума дело. Молод еще.
Развернулся, да и пошел восвояси. Илья едва не плюнул в досаде.
Ну не сволочь? Молод, глуп…
А ты старым родился и мудрым? Да? И с бородой, наверное. За нее и вытягивали.
Тьфу!
- Теодор, мин жель, предлагаю сегодня прогуляться к веселым девочкам. Там, говорят пополнение.
Руди ожидал веселого согласия, но Фёдор только головой покачал.
- Не знаю. Не хочется что-то.
- Теодор, я тебя не узнаю!
Фёдор и сам себя не узнавал. Но – не хотелось.
Вот в храм каждое воскресенье он ходил обязательно. А к девочкам… нет, не хотелось. Не те они.
Не такие.
А вот Устинья… волосы у нее словно медь старая, глаза серые, глубокие и ясные, кожа тонкая, светлая, почти прозрачная. И вся Устя такая… словно рассвет.
- Не хочу, Руди. Поехали на реку? Посидим, как в детстве…
Руди расплылся в широкой улыбке.
- Теодор, ты помнишь? Поедем, конечно!
Михайла подвернулся сразу же, за дверью. Ему Руди и выдал указания.
Приготовить все для посиделок на берегу. Вина взять, покушать чего, для сугрева что понадобится… может, полость медвежью, может, еще чего.
Михайла поклонился – и принялся за дело.
Поздней ночью мужчины сидели на берегу реки Ладоги, там, где она делала крутой поворот. Рыбаки то место не любили, омуты, да и коряги, зацепится крючок – не вытащить. Только попрощаться. Про сеть уж и говорить не стоит.*
*- Примечание по р. Ладога – автор в курсе, что в Ладожское озеро впадают Свирь, Вуокса, Волхов, Сясь, Назия, Морье. Вытекает Нева. Но в нашем чуточку альтернативном мире из Ладожского озера и вытекает река Ладога, на ней и стоит столица. Прим. авт.
Фёдор о рыбе не думал. Просто сидел, потягивал из кубка горячее вино с пряностями, смотрел на небо, на реку…
Не гневался, не думал ни о чем. Пребывал в расслабленном состоянии, таком редком, таком беспечальном… Устя? Да, ему хочется к ней. И чтобы она обняла, и по волосам погладила, и… просто это – его. Его река, его светлое течение. Его Устинья…
Смотрел на воду и Михайла.
Мысли его были похожи на темный глубокий омут.
Ждал он. По сторонам оглядывался, ждал… невелика приспособа, скоморохи и не такое используют, чтобы сработало оно в нужное время… пора уж?
Михайла лично все навострил, проверил… но мало ли, что отказать может? Что подвести?
Ан нет! Сработала его выдумка. Грохнул выстрел пищальный… неприцельный он, да кто ж там разберет? В темноте-то? В ночи? И Михайла кинулся вперед, сбил Фёдора под обрыв, сам улетел вместе с ним, чудом оба в реку не свалились…
Закричала почти человеческим криком раненая лошадь. Этого не планировал Михайла, но так и лучше даже. Эхом отозвался Руди. Таким… неприлично-бранным эхом.
Фёдор дернулся, но Михайла его не пустил.
- Батюшка, не вели меня казнить, вели слово молвить, пока насмелилась.
Устя кинулась перед ним на колени, оттесняя в сторону опешившую девку.
Боярин так ошалел, что даже не ударил родимое детище. Смотрел круглыми глазами, ровно филин, только что не ухал изумленно.
- Батюшка, виновата я перед тобой. И хотела б рассказать раньше, да не насмелилась, - продолжала Устя. А сама пихнула ногой Настасью. Мол, брысь отсюда, дура! Настолько дурой та не была, и принялась шустренько отползать к дверям. А Устя уцепилась за ноги отца. – Прости меня, пожалуйста…
И слезы градом покатились…
Боярин так опешил, что сразу и не сообразил, что сказать. А потом уж и поздно было, только дверь качнулась. Петли смазаны хорошо, не скрипнули, а хлопать ей Настя не стала. Жить хотелось…
- Да что случилось-то, Устинья?
- Батюшка… прости меня, родненький…
Боярин начал снова наливаться гневом, растерянность закончилась, и Устя поспешно выдала то, что смогла придумать.
- Батюшка, не нарочно я…
- Да что ж ты такого сделала, дурища?
- Батюшка, я… не бабского это ума дело, понимаю. Виноватая я со всех сторон…
- Да что ты такого натворила? – окончательно вышел из себя боярин.
- Тятенька, я языки сама учить взялась. Хотела вас просить, чтобы мне учителя наняли, да не насмелилась… сама пыталась. А тут крик… Аксинья тебе вперед меня рассказать хотела, подумала я, что ты на меня прогневался!
Боярин только головой покачал.
Какие ж бабы – дуры!
- Какие языки ты сама выучила?
- Латский да франконский, - Устя даже не покраснела. Хотя знала и другие, но эти самые ходовые. И простые, кстати, тоже. Джерманский, лембергский куда как сложнее.
- Ну, скажи что-нибудь по-франконски.
Устя кивнула.
- Ком алле-ву?*
*- искаж. фр. Comment allez-vous, прим. авт.
Спросив у дочери то, что сам помнил, боярин задумался.
С одной стороны, не бабское это дело – учение. Понятно, читать – писать – считать. Это уметь и знать надобно. Но что-то большее – к чему? Бабье дело семьей заниматься.
С другой стороны… а что – с дугой стороны? Ему-то что с того? Вот замуж выйдет, пусть муж с ее придурью и разбирается.
- И ради этого ты так бежала и орала?
Устя потупилась.
Ну не скажешь ведь – бежала, чтобы не дать тебе глупость сделать, орала, потому что ты, батюшка, орал, другого способа до тебя достучаться и не было.
Боярин кивнул.
- Дура, как есть. Хорошо, иди, да Настасью сюда кликни.
Усте это не понравилось. Она тут на весь терем себя дурой выставляет, чтобы Настьку все-таки запороли? Вот еще не хватало!
- Батюшка, знаю, что не в свое дело я лезу.
- Вот именно.
- Я у маменьки попросила Настасью себе в прислуги. Маменька и отдала.
- Вот как?
- Ее вина – мой ответ.
Теперь задумался боярин.
А что он скажет? Я твою девку на спину завалить хотел, а она отказываться начала? Я и осерчал? Как-то такое дочерям незамужним и не говорят.
- В чем она провинилась, батюшка?
- Эммм… дура, как есть. Приказал ей одежду мою починить, так она орать начала.
- И правда дура, батюшка. Давай, я твою одежду и починю, и выстираю, и почищу. Чего ты эту дуру позвал, я б все лучше сделала, - согласилась Устинья.
Боярин только рукой махнул.
Гнев прошел, и он лишний раз убедился, что все бабы – дуры. Судьба у них такая, наверное.
***
Настасью Устинья нашла на сеновале. В сарае, в котором хранилось сено.
Та ревела в сорок три ручья, и девушке пришлось сильно дернуть холопку за ногу, чтобы та обратила внимание на боярышню.
- Чего воешь?
- Боярышня? Тебе чего?
Так бы Настасья промолчала, куда уж ей, холопке у Заболоцких, голос повышать. Но коли все равно засекут до смерти – чего терять-то?
- Того. Отец на тебя не гневается, я ему сказала, что ты мне прислуживаешь. Поняла?
Настасья захлопала глазами, как разбуженная сова. Боярина понять можно было. Красивая баба – она и после долгих слез была красива. Высокая, статная, с золотой косой до колен, с васильковыми глазами, круглолицая, что называется – кровь с молоком. Тут кто хочешь соблазнится.
- П-поняла.
- Что ты ему сказала такого? Мне знать надо, ежели что…
- Что с Егоркой я… боярин ведь уехал. А я замуж хочу, за Егорку, детей хочу… люб он мне!
- А ты ему?
- И я…
- Не будет он тебя попрекать, что не девкой взял?
Настасья только рукой махнула.
- Да знает он про твоего батюшку, боярышня. Про все знает. Сказал, ему все равно, что было. До него… он тоже не в поле себя нашел, и у него бабы бывали. Вот когда потом – уже измена. А до того не страшно. Я с батюшкой твоим поговорить хотела, а он сразу меня начал… - Настасья поняла, что о таком как-то и не надо бы боярышням говорить, о другом сказала. - Ежели б разрешили нам в деревню уехать, Егор – он с лошадьми хорошо понимает…
Устинья только рукой махнула.
- Хорошо. Поговорю я еще раз с отцом, пусть он тебе приданое даст. И лишний раз ему на глаза не попадайся. Поняла?
- Да, боярышня…
Устя махнула рукой и вышла вон. И не видела, как холопка проводила ее удивленным взглядом.
Казалось бы…
Боярышня, которая должна ее ненавидеть за связь с боярином, спасла от верной гибели.
Странно это. Непонятно…
***
- Илюшенька, вечером приходи куда обычно.
Как услышал Илья этот тихий шепоток, так все дыбом и встало.
Сенная девка мимо пробежала, шепнула словечко, и потянулось время, что мед липкий. Едва-едва…
Что ж солнце такое… никак оно не закатится. И короткИ осенние дни, а когда вечера ждешь, так вдвое длиннее становятся.
Но вот скрылось оно за горизонтом, сменился Илья с караула, и отправился…
Куда?
Палаты – это не просто царские хоромы. Это множество зданий, соединенных где переходами, где подвалами, где еще чем. Если знать, можно и в подземные ходы попасть, есть такие в палатах царских. Их еще государь Сокол строил, говорят, коли случится беда, так в потайной ход, да и выбраться. Как последняя надежда для жены его, для детей…
До сих пор те ходы не завалены, разве что палаты разрослись, и ходов новых накопали.
Вот в один из таких ходов и нырнул Илюша. Прошел немного, всего двадцать шагов в темноте, повернул налево и дверь толкнул.
Вот тебе и потайная комнатка.
Богато убранная, с ложем роскошным, мехами заваленным.
И на ложе – нагая женщина.
Кожа белая на соболях темных так и светится, черные волосы по меху змеями ползут, глаза словно у кошки светятся…
- Иди ко мне, Илюшенька…
Кто бы тут отказался? Илья на ходу кафтан стянул, на ложе упал – и началось.
Царица – баба ненасытная, когда она отвалилась, Илья рядом растянулся, словно неживой. А ей и ничего вроде, только хорошо стало.
Лежит рядом, глазами поблескивает, прядь волос черных своих перебирает.
- Маринушка…
- Отдохни, Илюша, есть у нас еще время. Супруг мой с боярами сейчас заседает, долго еще будет разговор идти.
Илья послушно вытянулся.
Коли есть время…
Да, надо отдохнуть. Еще раз он точно сможет…
Давненько уж связь эта длилась, целый год, а может, и больше. Царице симпатичный да смышленый парень приглянулся, она его и приманила. Сенную девку свою за ним послала, а когда пришел… тут уж и поздно отворачиваться было.
Да и кто бы смог, от такой-то женщины?
Илья и не смог.
Себя корил, терзался жутко, а потом рукой махнул, словно отрезало. А что?
Коли царь с женой своей не справляется, в чем тут Илья виновен? Уделял бы Марине больше времени, не искала б она себе забав. Опять-таки, не в царских покоях все происходит, абы кто сюда не войдет, так что сильно Илья не опасался.
Знал, что наказание за измену царю одно – смерть. Но не боялся почему-то.
Это ж других ловят, других казнят. А у него все хорошо будет, он умный и смелый, он придумает, как не попасться…
Марине эти мысли были так хорошо видны, словно Илья все вслух говорил. Дурачок?
Но не за разум и рассудительность царица его выбрала, а за пылкость и неутомимость. Надо же себя побаловать?
Вот и баловала от души. И так, и этак…
Или вернее сказать, и тем и этим…
- Истомилась, Маринушка, пока меня не было?
Царица только улыбнулась.
Как она и думала – неутомим. И такой забавный дурачок… неуж ты думаешь, что я томиться без тебя буду? Или что один ты сюда приходишь?
Смешной мальчик.
Иди сюда, если восстановился… иди ко мне, Илюшенька, иди…
***
- Мишенька, отец приехал. Не смогу я теперь часто к тебе прибегать.
А и не надо. Надоела ты мне, что холера.
Но вслух Михайла, конечно, ничего такого не сказал. Изобразил отчаяние.
Они с Аксиньей виделись на сеновале. Да-да, на сеновале завсегда удобнее. И улечься можно, и обняться, и не только…
До самого главного у них дело не дошло. Михайла уверял Аксинью, что не хочет ей вреда, и вообще, в храме невеста должна стоять девушкой. Аксинья верила и таяла.
Хотя так и так Михайла просто не хотел себе проблем. Думал он по-прежнему только про Устинью. Что скажет боярышня, узнав, что ее сестру испортили?
То-то же.
А сейчас откреститься можно, даже с легкостью. Девушка Аксинья? Девушка, то любая повитуха подтвердит. Ну и какие к Михайле вопросы?
Не было его там! Даже и рядом не было! Врет она все, из зависти к старшей сестре клевещет!
- Ксюшенька, радость моя, главное, чтобы он ничего не заподозрил. Ты, как случай будет, записочку напиши, да в щели забора и оставь, в нашем местечке. А я проверять буду, и прибегу, как ты позволишь.
Аксинья кивнула.
Читала-писала она плохо, но тут эпистолярного таланта и не надобно. День указать, да время.
Она бы писала целые простыни, рассказывала любимому о своих чувствах, но Михайла ее мигом отучил. Крохотный, размером с палец, клочок пергамента, намного проще спрятать в щели забора. И найдет кто – ничего не поймут. Время, и что? Место ведь не указано, выследить никого не получится. Даже боярину в руки тот клочок попадет – скандала не будет.*
*- существуют письма допетровского периода. Лично я читала переписку некоего Арефы, а это 1670-80 гг. Так что грамотных в то время было много. Прим. авт.
- Прабабка сказала, что ко мне уже свататься можно.
Намек был толстенный, размером с корабельный канат. Михайла даже поморщился. Дура-дурой, ну кто ж так, в лоб?
- А старшую сестру твою еще не отдают?
- Прабабка тятеньке сказала, что я раньше Усти заневестилась.
Задурила.
Устинья-то умная, честь блюдет, по сеновалам со всякими-разными не бегает. Михайла точно знал. Фёдор еще два раза ей записочку передать пытался, оба раза она ее не то, что не открыла, первый раз так, не читая, и порвала, а второй раз уронила, да и наступила, в грязь вдавливая.
Вроде бы понятно все?
Кому понятно, а Фёдора заклинило. Заусило так, что Михайле даже жутковато становилось.
Раньше-то он думал, что все просто будет. Попросит он, и выдадут за него замуж Устинью. Ан нет! Чем дальше, тем тоскливее становилось Михайле. Не отдаст Фёдор ее никому. Не отдаст.
А вспоминая, как он на Лобной Площади расхаживал, вдвойне страшно становится. Господи, упаси от такой любви!
Но может, увозом можно? Убежать с любимой?
Да только вот… это ему Устинья люба. Даже больше, как безумие какое. А он ей? Она ведь его даже и не видела. Не заметила.
Аксинья с ним побежит хоть сейчас, да не нужна ему Аксинья. А Устя?
Увидеться бы, поговорить… да как? В терем пролезть?
Можно. Но коли шум поднимется, Устинья ему помогать не станет, это не Аксинья. Все потерять в минуту можно. Тут и царевич не простит никогда. И не отболтаешься, попросту слушать не будут. Рисковать Михайла мог. Но когда была хоть какая надежда на выигрыш. А тут-то никакой! Вообще!
И смысл?
Надо подождать. Надо просто подождать.
И Михайла очаровательно улыбнулся Аксинье.
- Ксюшенька моя. Радость моя…
Даже если ловишь осетра, карасика с крючка отпускать не стоит. Авось, да и пригодится. Хоть бы и кошке скормить.
***
Илья Заболоцкий как раз на часах стоял.
Вышел на службу? Ну так дежурь…
Стоял, скучал, рот зевотой драл.
Стоять надо, да кому та Часовая башня нужна? Сюда и не ходит никто…
Кроме…
А что тут надо боярину Раенскому? Платона Михайловича Илья не слишком любил. А за что его?
Умная сволочь. И к царице вдовой вхож. А уж та…
Лучше ей на когти и не попадать. А то и под батога лечь можно, не посмотрят, что боярич.
Вот этот самый боярин к Илье и подошел.
- Ты Илья Заболоцкий? Алексея боярина сын?
- Я, боярин.
Нравится тебе Раенский, не нравится, а вежливым быть лучше. Целее будешь.
- Вот и ладно. Передай отцу, я к нему завтра с утра в гости буду.
- Боярин?
- Говорить будем.
- А про что, боярин?
- А то не твоего ума дело. Молод еще.
Развернулся, да и пошел восвояси. Илья едва не плюнул в досаде.
Ну не сволочь? Молод, глуп…
А ты старым родился и мудрым? Да? И с бородой, наверное. За нее и вытягивали.
Тьфу!
***
- Теодор, мин жель, предлагаю сегодня прогуляться к веселым девочкам. Там, говорят пополнение.
Руди ожидал веселого согласия, но Фёдор только головой покачал.
- Не знаю. Не хочется что-то.
- Теодор, я тебя не узнаю!
Фёдор и сам себя не узнавал. Но – не хотелось.
Вот в храм каждое воскресенье он ходил обязательно. А к девочкам… нет, не хотелось. Не те они.
Не такие.
А вот Устинья… волосы у нее словно медь старая, глаза серые, глубокие и ясные, кожа тонкая, светлая, почти прозрачная. И вся Устя такая… словно рассвет.
- Не хочу, Руди. Поехали на реку? Посидим, как в детстве…
Руди расплылся в широкой улыбке.
- Теодор, ты помнишь? Поедем, конечно!
Михайла подвернулся сразу же, за дверью. Ему Руди и выдал указания.
Приготовить все для посиделок на берегу. Вина взять, покушать чего, для сугрева что понадобится… может, полость медвежью, может, еще чего.
Михайла поклонился – и принялся за дело.
Поздней ночью мужчины сидели на берегу реки Ладоги, там, где она делала крутой поворот. Рыбаки то место не любили, омуты, да и коряги, зацепится крючок – не вытащить. Только попрощаться. Про сеть уж и говорить не стоит.*
*- Примечание по р. Ладога – автор в курсе, что в Ладожское озеро впадают Свирь, Вуокса, Волхов, Сясь, Назия, Морье. Вытекает Нева. Но в нашем чуточку альтернативном мире из Ладожского озера и вытекает река Ладога, на ней и стоит столица. Прим. авт.
Фёдор о рыбе не думал. Просто сидел, потягивал из кубка горячее вино с пряностями, смотрел на небо, на реку…
Не гневался, не думал ни о чем. Пребывал в расслабленном состоянии, таком редком, таком беспечальном… Устя? Да, ему хочется к ней. И чтобы она обняла, и по волосам погладила, и… просто это – его. Его река, его светлое течение. Его Устинья…
Смотрел на воду и Михайла.
Мысли его были похожи на темный глубокий омут.
Ждал он. По сторонам оглядывался, ждал… невелика приспособа, скоморохи и не такое используют, чтобы сработало оно в нужное время… пора уж?
Михайла лично все навострил, проверил… но мало ли, что отказать может? Что подвести?
Ан нет! Сработала его выдумка. Грохнул выстрел пищальный… неприцельный он, да кто ж там разберет? В темноте-то? В ночи? И Михайла кинулся вперед, сбил Фёдора под обрыв, сам улетел вместе с ним, чудом оба в реку не свалились…
Закричала почти человеческим криком раненая лошадь. Этого не планировал Михайла, но так и лучше даже. Эхом отозвался Руди. Таким… неприлично-бранным эхом.
Фёдор дернулся, но Михайла его не пустил.
