Все замерли.
– И еще. Это, – он указал на меня, – Артур Степаныч. Он главный в нашей экспедиции. Убедительно прошу не забывать этого. Вот теперь свободны.
Я в этот момент испытал нечто среднее между стыдом и облегчением. Стыдом оттого, что это ведь я, а не Саша, должен был провести ту черту! Но что бы я делал, если бы не он?
– Я ученый, а не генерал, – хмуро сказал я, поправляя сползшие на нос очки.
Саша не ответил, лишь снова раскрыл Библию на заложенной пальцем странице и вернулся на прежнее место.
Работа в лагере заладилась. Не прошло и часа, как по краям полянки выросли наши походные шатры цвета хаки, а в ее центре затрещал костер, над которым забурлила в котле уха. Правда, на меня теперь поглядывали словно на важный, но в данный момент бесполезный предмет интерьера, задвинутый в угол, чтобы не мешал. По всем вопросам обращались исключительно к Саше. Тот, не отрываясь от своего чтива, умудрялся давать короткие распоряжения. Меня, конечно, это задевало.
«Ничего, когда дело коснется самих раскопок, тогда и посмотрим, кто тут главный», – успокаивал я себя.
К вечеру, не столько из необходимости, сколько чтобы показать, что я тоже кой-чего значу, я собрал народ на перекличку. Студенты нехотя построились. В принципе все друг друга знали как облупленных, и все же я вручил Тимохину список и заставил поименно проверить личный состав. Но, когда тот подошел ко мне отчитаться после переклички, вид у него оказался озадаченным.
– Артур… То есть… Артур Степаныч, тут такое дело… – сказал он. – В общем, одного не хватает.
– Как не хватает? Кого?!
Тот пожал плечами.
– Не знаю. Нет какого-то Р. Щербак…
Услышав это, я невольно улыбнулся.
– Все нормально. Скоро подъедет.
– А кто это такой? Я эту фамилию в первый раз слышу… – Тимохин почесал затылок.
Как раз в этот момент вдали раздался рев мотора.
– О! А вот, я полагаю, собственно и Р. Щербак, – усмехнулся я.
Рев нарастал, приближался, и наконец на полянку выкатил кроссовый мотоцикл. Он резко затормозил, подняв стену пыли. Какое-то время пилот этого аппарата молча рассматривал студенческий строй сквозь непроницаемое блестящее забрало, а затем медленно поднял шлем. Из-под него водопадом выскользнул ворох длинных рыжих волос. Сидящая в седле мотоцикла девушка с улыбкой оценивала произведенный эффект.
– Вот это да! – присвистнули парни.
Девчонки презрительно хмыкнули.
Саша бросил на меня свирепый взгляд. Я отвел глаза.
– Привет, Сашок, – сказала мотоциклистка бывшему священнику.
– Здравствуй, Рита, – пробубнил тот, даже не взглянув в ее сторону. А потом резко развернулся и нервным шагом пошел прочь.
– До завтра все свободны, – объявил я студентам. – Утром приступаем к работе, так что всем быть выспавшимися и трезвыми. Разойтись.
Сашу я нашел на берегу. Его темная сгорбленная фигура нависала над водой, словно каменная горгулья. По округе разносились отрывистые шлепки, когда очередной с раздражением брошенный им камень попадал в воду.
– Почему ты не сказал, что она приедет? – Он даже не повернул головы, хмуро пялился на расходящиеся по воде круги.
– Если б сказал, то что бы изменилось? Ты бы не поехал?
Молчание. Я присел рядом.
– Саша, если ты не забыл, она аспирант нашего университета. У меня не было причин ей отказывать. А ваши личные дела меня не касаются. Она, кстати, тоже не знала, что ты здесь.
Саша продолжал молчать. В водную гладь полетел очередной булыжник.
В принципе я прекрасно понимал, что творилось в этот момент у него в душе. Помнится, я уже упоминал о том, что, когда Сашу отправили служить настоятелем в таежную деревню, от него ушла любимая девушка. Так вот, это и была та самая мотоциклистка Рита.
– А, вот вы где! – раздался веселый возглас позади.
Саша сжал кулаки. Рита села между нами и тоже принялась швырять в воду камни. Саша тут же прекратил.
– И что, теперь ты так и будешь на меня дуться? – спросил она, прямо глядя ему в лицо. – Мы взрослые люди, так давай хотя бы сделаем вид, что все в порядке.
– Я не разговариваю с отступниками, – холодно отрезал тот.
– Отступниками? – презрительно фыркнула Рита. – Это ты меня называешь отступницей? Ты, который предпочел мне это? – Она кивнула на торчащую из Сашиного кармана Библию. – Я любила тебя и готова была ехать с тобой хоть на край света…
– Ну-ну…
– И поехала бы, если б знала, что нужна тебе. Но я любила тебя, а ты любишь лишь своего Бога!
– Ты не понимаешь!.. – вскочил Саша.
– Да, не понимаю, – кивнула Рита. – Вот поэтому и ушла. А вовсе не оттого, что тебя заслали черт-те куда твои святые отцы.
– Я же не виноват, что мои проповеди сочли слишком агрессивными! – тут же вспыхнул Саша. – «Не христианские» – вот как они их назвали! Но ведь это не повод, чтобы отказываться от истины! Испокон веков люди сражались за свои убеждения!..
– Ну вот видишь? – горько усмехнулась Рита. – Тебя опять понесло! Ты думаешь, я от суровой жизни сбежала? Я просто от вечных проповедей твоих устала! Ты ведь и со мной уже начал разговаривать так, словно я монашка на исповеди. Это не я бросила тебя, а ты променял меня на свою веру. А еще ты настолько погряз в собственной боли и самобичевании, что позабыл о том, что рядом с тобой еще кто-то есть.
– Все пустое… все бессмысленно… все мирское… – тихо забормотал Саша, глядя перед собой. – Все эти страдания – посланные мне Богом испытания!..
– Вот об этом я и говорю, – обреченно вздохнула Рита и встала. – Так вот знай, Сашок: я тоже не в восторге оттого, что мы тут оказались оба, но уезжать не собираюсь. И мне плевать, нравится тебе это или нет! Называй это испытанием или искушением, можешь даже помахать кадилом в мою сторону. Я – остаюсь!
И она, горделиво вздернув подбородок, направилась к лагерю. Саша яростно швырнул в воду камень.
– Ну зачем? Зачем она приехала?! – закричал он. – Она ведь никогда не интересовалась этой долбаной археологией! Чего ей здесь понадобилось?
Он снова сел и прикрыл глаза ладонью.
– Да, она права!.. – снова забормотал он. – Это искушение! Очередное испытание, ниспосланное мне Господом. Я должен преодолеть его, чтобы исполнить возложенную на меня миссию! Да, все именно так…
Его просиявший от этого откровения взгляд остановился на мне. Но, видимо, мои глаза не смогли скрыть смеси жалости и насмешки, так как меланхолия Саши мгновенно сменилась яростью.
– Думай что хочешь, мне плевать! – взорвался он, вскочив на ноги.
– Я же ничего не сказал, – улыбнулся я в ответ.
– Но подумал!
Неподалеку прогремели выстрелы. Несколько парней, выставив на трухлявом пне пустые баночки из-под пива, палили по ним из пневматического пистолета. В основном неудачно. Саша твердым шагом направился к ним.
– Дай сюда пистолет! – рявкнул он.
Я насторожился. Никогда не знаешь, чего от него ожидать… Но, к моему облегчению, Саша направил ствол на мишени.
– Разве это не противоречит вашей вере, святой отец? – с усмешкой спросил Мартынов.
– Не мир пришел я принести, но меч! – пробормотал Саша.
И вслед за грянувшими тремя выстрелами на землю опрокинулись три продырявленные банки. Глядя на это, я подумал: не совершил ли я ошибку, снова сведя его с Ритой?
В принципе Саша был прав. Рита хоть и являлась аспиранткой нашего университета, но вовсе не нашего факультета. Она вообще не имела никакого отношения к археологии, истории, мифологии и никогда ничем подобным не интересовалась. Но это нисколько не мешало ей совать свой носик в подобные дела. Как и не мешало совершать с байкерами тысячекилометровые пробеги, карабкаться с альпинистами на какие-то вершины, окунаться в прорубь в лютые дальневосточные морозы, кружить в небесах на параплане, спускаться на морское дно с аквалангом и совершать множество других подобных вещей. И толкало ее на все это вовсе не желание получить как можно больше знаний или впечатлений. Первенство – вот что кружило ей голову.
Рита все желала попробовать, все потрогать, все испытать, причем непременно так, чтобы потом ее имя украшало заголовки местных газет: «Маргарита Щербак…» – а дальше что-нибудь вроде «…снова берет высоту», «…новая звезда байк-фестиваля», «…автостопом по Европе» и т. д., и т. п. И, глядя на свое фото, улыбающееся с обложки местной ежедневки, Рита с деланой скромностью замечала:
– Так, ничего особенного…
Сама же втайне мечтала, что когда-нибудь подобное фото будет улыбаться с обложки международного глянцевого журнала (а, если по секрету, может, и вовсе попадет в Книгу рекордов Гиннесса или в учебники!). Рита всегда появлялась лишь там, где видела шанс оказаться первой или хотя бы в их числе. Она могла, например, годами мечтать вскарабкаться на какую-нибудь скалу и месяцами готовиться к подъему, но, едва узнавала, что кто-то из ее знакомых уже совершил подобное восхождение, тут же теряла к нему интерес и искала новое, еще никем не преодоленное препятствие.
– Выше всех все равно уже не заберешься, – говорили ей друзья и подруги. – Ведь люди давно уже вскарабкались даже на Эверест.
На что Рита с грустью отвечала:
– Жаль, что не я.
И тут же прикидывала: а есть ли в мире что-нибудь повыше Эвереста?
Конечно, она с сожалением осознавала тот факт, что основные лавры в мире кто-то уже сорвал до нее. Не так-то просто теперь найти непокоренную глубину или вершину. Хоть в космос улетай!.. Не удивлюсь, что в душе она искренне жалела о том, что не она придумала колесо, не она изобрела велосипед и паровоз, не она создала какую-нибудь атомную бомбу и даже, если честно, что не она сбросила ее в 1945-м. Не важен поступок, главное – быть первым!
Однажды вечером на раскопках, когда мы болтали, сидя у костра, она прямо заявила:
– Как бы я хотела, чтобы Колумб никогда не открывал Америку, а Гагарин не летал в космос.
– Почему? – удивился я.
– Да потому что тогда это могла бы сделать я!
– Но человек не может преуспеть во всем, – возразил я. – Нельзя стать одновременно Колумбом, Эйнштейном, Рафаэлем и Гагариным. К тому же не забывай и о тех, кто тоже приложил немало усилий, чтобы их свершения стали возможными. Прогресс – дело коллективное. Ведь Колумб не построил свою каравеллу и не сам управлял кораблем, направляясь в свою Индию, чтобы в итоге открыть Америку. До Эйнштейна трудились поколения физиков и математиков, прежде чем он открыл теорию относительности. Рафаэль не написал бы ни одного полотна, если б кто-то до него не придумал холст и краски. А Гагарина запускал в космос целый штат специалистов.
– Пусть так, – кивнула Рита. – Но, говоря об открытии Америки, мы все равно называем только Колумба, о теории относительности – Эйнштейна, а о первом человеке на орбите – Гагарина! И неважно, сколько человек трудилось над тем, чтобы увековечить их имена.
– Ты считаешь, это справедливо?
– Мы говорим не о справедливости, а о славе!
– Ну а как же быть с изобретениями, которые названы вовсе не в честь их создателей? Есть ведь вещи, получившие имена, например, от местности, где были придуманы, или благодаря какой-нибудь подопытной крысе, на которой был впервые поставлен эксперимент. При этом имени первооткрывателя никто и не вспомнит.
– Пожалуй, я бы согласилась стать собакой Павлова, если бы ее кличка попала в учебники, а не имя ученого, – улыбнулась Рита.
Я взглянул на нее, пытаясь понять, шутит она или нет.
– Проблема современности лишь в том, – продолжала Рита, – что в мире практически не осталось дел, которыми можно увековечить свое имя. Все давно уже сделано за нас.
– Тут ты не права, – возразил я. – Уверен, лет сто назад люди тоже думали, что все давно изобретено и человечество достигло верха познания. Но они понятия не имели о роботах, компьютерах и полетах в космос. И сейчас есть множество неизведанных горизонтов: мы не исследовали полностью дно океана, не достигли центра Земли, других планет. Можно и на Земле изобрести какого-нибудь наноробота или препарат, дающий бессмертие…
– И кому это под силу?
– Великим ученым.
– То-то и оно. Это не то что лет эдак тысячи три-четыре назад. Вот оказаться бы там и изобрести какое-нибудь колесо или лук. В то время это считалось великим открытием! Тогда можно было прослыть гением сразу во всех науках. А сейчас, чтобы прославиться, нужно как минимум придумать какого-нибудь, как ты сказал, наноробота или отправиться на Марс в каком-нибудь электронном корыте.
– Вот видишь, ты сама признаешь, что есть еще множество возможностей для первооткрывателей. Все реально!
– Реально-то реально. Но как этого добиться?
– Как-как?.. Как завещал когда-то Ленин: учиться, учиться и еще раз учиться. Для этого и существуют университеты и академии. Если долго и упорно трудиться, можно рано или поздно…
– Вот-вот. Рано или поздно! – перебила Рита. – Чтобы в наше время сделать что-нибудь действительно великое, нужно всю жизнь посвятить тренировкам или изучению одной-единственной науки. И при этом, даже если будешь всю жизнь тренироваться, шанс того, что именно тебя посадят в электронное корыто и отправят на Марс, ничтожно мал. Ведь одновременно с тобой точно так же тренируются тысячи других. Представь себе: человек горбатился долгие годы, всю жизнь положил на достижение какой-нибудь одной-единственной цели. И вдруг – бах!.. Какой-то более ловкий или удачливый выскочка обошел его у самого финиша. И все! Выходит, жизнь прожита зря? Причем чаще всего у человека даже нет второго шанса: он не может взять реванш, ведь он к тому времени стал дряхлым старикашкой. Ему остается лишь отправиться в могилу с полным разочарования сердцем.
– Но такова жизнь.
– Вот именно – жизнь! – печально вздохнула Рита. – Кстати, о бессмертии… Если бы мог человек жить вечно, тогда б он имел неограниченное количество попыток. Не получилось с первого раза прославиться – пытайся дальше, и рано или поздно вырвешься вперед!
У Риты мечтательно разгорелись глаза.
– Да, но в таком случае и другие люди имели бы эти попытки. Ведь они тоже были бы бессмертны.
– Тоже верно, – кивнула Рита. – Тогда лучше иначе: предположим, все люди – смертны, и лишь один живет вечно. Вот тогда он имел бы реальную возможность шагать впереди всей планеты! Как здорово: пока будущие гении только зубрят свои первые книжки, ты продолжаешь накапливать опыт и выдаешь открытие за открытием.
– Несколько эгоистично, – заметил я.
– А разве не эгоистично открыть Америку или слетать на Луну?
– В чем же тут эгоизм?
– Как это в чем? Совершая открытие, человек тем самым лишает других кандидатов возможности это сделать. Так что все честно: кто первый, тот и гений!
– Что на это сказать?.. – пожал я плечами. – Думаю, рано или поздно люди придумают, как стать вечными.
– Ну а вы что думаете на этот счет, святой отец? – Рита взглянула на Сашу, который все это время молча слушал наш диалог. – Хорошо будет, если люди получат бессмертие?
– Это станет величайшим грехом человечества, – хмуро ответил тот.
– Почему? – как плохая актриса удивленно округлила глаза Рита. – Скажете еще, что вы сами никогда не мечтали обрести вечную жизнь?
– Нет!
– Врешь ты все! – хмыкнула Рита. – Ты говоришь так лишь потому, что у тебя нет такой возможности. А вот если бы тебе дали шанс, согласился б как миленький.
– Не согласился бы. Человек живет ровно столько, сколько отвел ему Господь Бог. Он создал людей смертными, значит, у него были на то причины.
– И еще. Это, – он указал на меня, – Артур Степаныч. Он главный в нашей экспедиции. Убедительно прошу не забывать этого. Вот теперь свободны.
Я в этот момент испытал нечто среднее между стыдом и облегчением. Стыдом оттого, что это ведь я, а не Саша, должен был провести ту черту! Но что бы я делал, если бы не он?
– Я ученый, а не генерал, – хмуро сказал я, поправляя сползшие на нос очки.
Саша не ответил, лишь снова раскрыл Библию на заложенной пальцем странице и вернулся на прежнее место.
Работа в лагере заладилась. Не прошло и часа, как по краям полянки выросли наши походные шатры цвета хаки, а в ее центре затрещал костер, над которым забурлила в котле уха. Правда, на меня теперь поглядывали словно на важный, но в данный момент бесполезный предмет интерьера, задвинутый в угол, чтобы не мешал. По всем вопросам обращались исключительно к Саше. Тот, не отрываясь от своего чтива, умудрялся давать короткие распоряжения. Меня, конечно, это задевало.
«Ничего, когда дело коснется самих раскопок, тогда и посмотрим, кто тут главный», – успокаивал я себя.
К вечеру, не столько из необходимости, сколько чтобы показать, что я тоже кой-чего значу, я собрал народ на перекличку. Студенты нехотя построились. В принципе все друг друга знали как облупленных, и все же я вручил Тимохину список и заставил поименно проверить личный состав. Но, когда тот подошел ко мне отчитаться после переклички, вид у него оказался озадаченным.
– Артур… То есть… Артур Степаныч, тут такое дело… – сказал он. – В общем, одного не хватает.
– Как не хватает? Кого?!
Тот пожал плечами.
– Не знаю. Нет какого-то Р. Щербак…
Услышав это, я невольно улыбнулся.
– Все нормально. Скоро подъедет.
– А кто это такой? Я эту фамилию в первый раз слышу… – Тимохин почесал затылок.
Как раз в этот момент вдали раздался рев мотора.
– О! А вот, я полагаю, собственно и Р. Щербак, – усмехнулся я.
Рев нарастал, приближался, и наконец на полянку выкатил кроссовый мотоцикл. Он резко затормозил, подняв стену пыли. Какое-то время пилот этого аппарата молча рассматривал студенческий строй сквозь непроницаемое блестящее забрало, а затем медленно поднял шлем. Из-под него водопадом выскользнул ворох длинных рыжих волос. Сидящая в седле мотоцикла девушка с улыбкой оценивала произведенный эффект.
– Вот это да! – присвистнули парни.
Девчонки презрительно хмыкнули.
Саша бросил на меня свирепый взгляд. Я отвел глаза.
– Привет, Сашок, – сказала мотоциклистка бывшему священнику.
– Здравствуй, Рита, – пробубнил тот, даже не взглянув в ее сторону. А потом резко развернулся и нервным шагом пошел прочь.
– До завтра все свободны, – объявил я студентам. – Утром приступаем к работе, так что всем быть выспавшимися и трезвыми. Разойтись.
Сашу я нашел на берегу. Его темная сгорбленная фигура нависала над водой, словно каменная горгулья. По округе разносились отрывистые шлепки, когда очередной с раздражением брошенный им камень попадал в воду.
– Почему ты не сказал, что она приедет? – Он даже не повернул головы, хмуро пялился на расходящиеся по воде круги.
– Если б сказал, то что бы изменилось? Ты бы не поехал?
Молчание. Я присел рядом.
– Саша, если ты не забыл, она аспирант нашего университета. У меня не было причин ей отказывать. А ваши личные дела меня не касаются. Она, кстати, тоже не знала, что ты здесь.
Саша продолжал молчать. В водную гладь полетел очередной булыжник.
В принципе я прекрасно понимал, что творилось в этот момент у него в душе. Помнится, я уже упоминал о том, что, когда Сашу отправили служить настоятелем в таежную деревню, от него ушла любимая девушка. Так вот, это и была та самая мотоциклистка Рита.
– А, вот вы где! – раздался веселый возглас позади.
Саша сжал кулаки. Рита села между нами и тоже принялась швырять в воду камни. Саша тут же прекратил.
– И что, теперь ты так и будешь на меня дуться? – спросил она, прямо глядя ему в лицо. – Мы взрослые люди, так давай хотя бы сделаем вид, что все в порядке.
– Я не разговариваю с отступниками, – холодно отрезал тот.
– Отступниками? – презрительно фыркнула Рита. – Это ты меня называешь отступницей? Ты, который предпочел мне это? – Она кивнула на торчащую из Сашиного кармана Библию. – Я любила тебя и готова была ехать с тобой хоть на край света…
– Ну-ну…
– И поехала бы, если б знала, что нужна тебе. Но я любила тебя, а ты любишь лишь своего Бога!
– Ты не понимаешь!.. – вскочил Саша.
– Да, не понимаю, – кивнула Рита. – Вот поэтому и ушла. А вовсе не оттого, что тебя заслали черт-те куда твои святые отцы.
– Я же не виноват, что мои проповеди сочли слишком агрессивными! – тут же вспыхнул Саша. – «Не христианские» – вот как они их назвали! Но ведь это не повод, чтобы отказываться от истины! Испокон веков люди сражались за свои убеждения!..
– Ну вот видишь? – горько усмехнулась Рита. – Тебя опять понесло! Ты думаешь, я от суровой жизни сбежала? Я просто от вечных проповедей твоих устала! Ты ведь и со мной уже начал разговаривать так, словно я монашка на исповеди. Это не я бросила тебя, а ты променял меня на свою веру. А еще ты настолько погряз в собственной боли и самобичевании, что позабыл о том, что рядом с тобой еще кто-то есть.
– Все пустое… все бессмысленно… все мирское… – тихо забормотал Саша, глядя перед собой. – Все эти страдания – посланные мне Богом испытания!..
– Вот об этом я и говорю, – обреченно вздохнула Рита и встала. – Так вот знай, Сашок: я тоже не в восторге оттого, что мы тут оказались оба, но уезжать не собираюсь. И мне плевать, нравится тебе это или нет! Называй это испытанием или искушением, можешь даже помахать кадилом в мою сторону. Я – остаюсь!
И она, горделиво вздернув подбородок, направилась к лагерю. Саша яростно швырнул в воду камень.
– Ну зачем? Зачем она приехала?! – закричал он. – Она ведь никогда не интересовалась этой долбаной археологией! Чего ей здесь понадобилось?
Он снова сел и прикрыл глаза ладонью.
– Да, она права!.. – снова забормотал он. – Это искушение! Очередное испытание, ниспосланное мне Господом. Я должен преодолеть его, чтобы исполнить возложенную на меня миссию! Да, все именно так…
Его просиявший от этого откровения взгляд остановился на мне. Но, видимо, мои глаза не смогли скрыть смеси жалости и насмешки, так как меланхолия Саши мгновенно сменилась яростью.
– Думай что хочешь, мне плевать! – взорвался он, вскочив на ноги.
– Я же ничего не сказал, – улыбнулся я в ответ.
– Но подумал!
Неподалеку прогремели выстрелы. Несколько парней, выставив на трухлявом пне пустые баночки из-под пива, палили по ним из пневматического пистолета. В основном неудачно. Саша твердым шагом направился к ним.
– Дай сюда пистолет! – рявкнул он.
Я насторожился. Никогда не знаешь, чего от него ожидать… Но, к моему облегчению, Саша направил ствол на мишени.
– Разве это не противоречит вашей вере, святой отец? – с усмешкой спросил Мартынов.
– Не мир пришел я принести, но меч! – пробормотал Саша.
И вслед за грянувшими тремя выстрелами на землю опрокинулись три продырявленные банки. Глядя на это, я подумал: не совершил ли я ошибку, снова сведя его с Ритой?
В принципе Саша был прав. Рита хоть и являлась аспиранткой нашего университета, но вовсе не нашего факультета. Она вообще не имела никакого отношения к археологии, истории, мифологии и никогда ничем подобным не интересовалась. Но это нисколько не мешало ей совать свой носик в подобные дела. Как и не мешало совершать с байкерами тысячекилометровые пробеги, карабкаться с альпинистами на какие-то вершины, окунаться в прорубь в лютые дальневосточные морозы, кружить в небесах на параплане, спускаться на морское дно с аквалангом и совершать множество других подобных вещей. И толкало ее на все это вовсе не желание получить как можно больше знаний или впечатлений. Первенство – вот что кружило ей голову.
Рита все желала попробовать, все потрогать, все испытать, причем непременно так, чтобы потом ее имя украшало заголовки местных газет: «Маргарита Щербак…» – а дальше что-нибудь вроде «…снова берет высоту», «…новая звезда байк-фестиваля», «…автостопом по Европе» и т. д., и т. п. И, глядя на свое фото, улыбающееся с обложки местной ежедневки, Рита с деланой скромностью замечала:
– Так, ничего особенного…
Сама же втайне мечтала, что когда-нибудь подобное фото будет улыбаться с обложки международного глянцевого журнала (а, если по секрету, может, и вовсе попадет в Книгу рекордов Гиннесса или в учебники!). Рита всегда появлялась лишь там, где видела шанс оказаться первой или хотя бы в их числе. Она могла, например, годами мечтать вскарабкаться на какую-нибудь скалу и месяцами готовиться к подъему, но, едва узнавала, что кто-то из ее знакомых уже совершил подобное восхождение, тут же теряла к нему интерес и искала новое, еще никем не преодоленное препятствие.
– Выше всех все равно уже не заберешься, – говорили ей друзья и подруги. – Ведь люди давно уже вскарабкались даже на Эверест.
На что Рита с грустью отвечала:
– Жаль, что не я.
И тут же прикидывала: а есть ли в мире что-нибудь повыше Эвереста?
Конечно, она с сожалением осознавала тот факт, что основные лавры в мире кто-то уже сорвал до нее. Не так-то просто теперь найти непокоренную глубину или вершину. Хоть в космос улетай!.. Не удивлюсь, что в душе она искренне жалела о том, что не она придумала колесо, не она изобрела велосипед и паровоз, не она создала какую-нибудь атомную бомбу и даже, если честно, что не она сбросила ее в 1945-м. Не важен поступок, главное – быть первым!
Однажды вечером на раскопках, когда мы болтали, сидя у костра, она прямо заявила:
– Как бы я хотела, чтобы Колумб никогда не открывал Америку, а Гагарин не летал в космос.
– Почему? – удивился я.
– Да потому что тогда это могла бы сделать я!
– Но человек не может преуспеть во всем, – возразил я. – Нельзя стать одновременно Колумбом, Эйнштейном, Рафаэлем и Гагариным. К тому же не забывай и о тех, кто тоже приложил немало усилий, чтобы их свершения стали возможными. Прогресс – дело коллективное. Ведь Колумб не построил свою каравеллу и не сам управлял кораблем, направляясь в свою Индию, чтобы в итоге открыть Америку. До Эйнштейна трудились поколения физиков и математиков, прежде чем он открыл теорию относительности. Рафаэль не написал бы ни одного полотна, если б кто-то до него не придумал холст и краски. А Гагарина запускал в космос целый штат специалистов.
– Пусть так, – кивнула Рита. – Но, говоря об открытии Америки, мы все равно называем только Колумба, о теории относительности – Эйнштейна, а о первом человеке на орбите – Гагарина! И неважно, сколько человек трудилось над тем, чтобы увековечить их имена.
– Ты считаешь, это справедливо?
– Мы говорим не о справедливости, а о славе!
– Ну а как же быть с изобретениями, которые названы вовсе не в честь их создателей? Есть ведь вещи, получившие имена, например, от местности, где были придуманы, или благодаря какой-нибудь подопытной крысе, на которой был впервые поставлен эксперимент. При этом имени первооткрывателя никто и не вспомнит.
– Пожалуй, я бы согласилась стать собакой Павлова, если бы ее кличка попала в учебники, а не имя ученого, – улыбнулась Рита.
Я взглянул на нее, пытаясь понять, шутит она или нет.
– Проблема современности лишь в том, – продолжала Рита, – что в мире практически не осталось дел, которыми можно увековечить свое имя. Все давно уже сделано за нас.
– Тут ты не права, – возразил я. – Уверен, лет сто назад люди тоже думали, что все давно изобретено и человечество достигло верха познания. Но они понятия не имели о роботах, компьютерах и полетах в космос. И сейчас есть множество неизведанных горизонтов: мы не исследовали полностью дно океана, не достигли центра Земли, других планет. Можно и на Земле изобрести какого-нибудь наноробота или препарат, дающий бессмертие…
– И кому это под силу?
– Великим ученым.
– То-то и оно. Это не то что лет эдак тысячи три-четыре назад. Вот оказаться бы там и изобрести какое-нибудь колесо или лук. В то время это считалось великим открытием! Тогда можно было прослыть гением сразу во всех науках. А сейчас, чтобы прославиться, нужно как минимум придумать какого-нибудь, как ты сказал, наноробота или отправиться на Марс в каком-нибудь электронном корыте.
– Вот видишь, ты сама признаешь, что есть еще множество возможностей для первооткрывателей. Все реально!
– Реально-то реально. Но как этого добиться?
– Как-как?.. Как завещал когда-то Ленин: учиться, учиться и еще раз учиться. Для этого и существуют университеты и академии. Если долго и упорно трудиться, можно рано или поздно…
– Вот-вот. Рано или поздно! – перебила Рита. – Чтобы в наше время сделать что-нибудь действительно великое, нужно всю жизнь посвятить тренировкам или изучению одной-единственной науки. И при этом, даже если будешь всю жизнь тренироваться, шанс того, что именно тебя посадят в электронное корыто и отправят на Марс, ничтожно мал. Ведь одновременно с тобой точно так же тренируются тысячи других. Представь себе: человек горбатился долгие годы, всю жизнь положил на достижение какой-нибудь одной-единственной цели. И вдруг – бах!.. Какой-то более ловкий или удачливый выскочка обошел его у самого финиша. И все! Выходит, жизнь прожита зря? Причем чаще всего у человека даже нет второго шанса: он не может взять реванш, ведь он к тому времени стал дряхлым старикашкой. Ему остается лишь отправиться в могилу с полным разочарования сердцем.
– Но такова жизнь.
– Вот именно – жизнь! – печально вздохнула Рита. – Кстати, о бессмертии… Если бы мог человек жить вечно, тогда б он имел неограниченное количество попыток. Не получилось с первого раза прославиться – пытайся дальше, и рано или поздно вырвешься вперед!
У Риты мечтательно разгорелись глаза.
– Да, но в таком случае и другие люди имели бы эти попытки. Ведь они тоже были бы бессмертны.
– Тоже верно, – кивнула Рита. – Тогда лучше иначе: предположим, все люди – смертны, и лишь один живет вечно. Вот тогда он имел бы реальную возможность шагать впереди всей планеты! Как здорово: пока будущие гении только зубрят свои первые книжки, ты продолжаешь накапливать опыт и выдаешь открытие за открытием.
– Несколько эгоистично, – заметил я.
– А разве не эгоистично открыть Америку или слетать на Луну?
– В чем же тут эгоизм?
– Как это в чем? Совершая открытие, человек тем самым лишает других кандидатов возможности это сделать. Так что все честно: кто первый, тот и гений!
– Что на это сказать?.. – пожал я плечами. – Думаю, рано или поздно люди придумают, как стать вечными.
– Ну а вы что думаете на этот счет, святой отец? – Рита взглянула на Сашу, который все это время молча слушал наш диалог. – Хорошо будет, если люди получат бессмертие?
– Это станет величайшим грехом человечества, – хмуро ответил тот.
– Почему? – как плохая актриса удивленно округлила глаза Рита. – Скажете еще, что вы сами никогда не мечтали обрести вечную жизнь?
– Нет!
– Врешь ты все! – хмыкнула Рита. – Ты говоришь так лишь потому, что у тебя нет такой возможности. А вот если бы тебе дали шанс, согласился б как миленький.
– Не согласился бы. Человек живет ровно столько, сколько отвел ему Господь Бог. Он создал людей смертными, значит, у него были на то причины.
