Одноногая собачка и с чем ее едят

Нет, господа, речь здесь пойдет не о кулинарных пристрастиях корейцев. Одноногая собачка - это троп, то есть устойчивое явление, существующее в литературе и кинематографе. Суть его заключается в следующем: автор очень хочет, чтобы читатели пожалели определенного персонажа, и потому громоздит на его плечи несчастье за несчастьем. Копий вокруг одноногой собачки ломается немало, поскольку возможны злоупотребления данным термином; некоторые в дискуссии договариваются чуть ли не до того, что сам он якобы придуман, чтобы насмешкой изгнать из книг всякое сострадание к слабым и обездоленным. Я не разделяю столь крайних точек зрения, однако, на мой взгляд, некоторая разъяснительная работа здесь действительно необходима. Разумеется, на полную объективность мое мнение не претендует.
Прежде всего нужно сказать, что герой книги или фильма, как и реальный человек, существует не в вакууме: он живет и действует в конкретном месте и среди конкретных людей. Соответственно, локация и окружение неразрывно связаны с тем, что персонаж испытывает и что он переживает. Ситуацию, когда в череде бед персонажа виноват исключительно он сам, мы не станем рассматривать, ибо это не одноногая собачка, а Анти-Сью - другой троп (и, честно говоря, жалеть подобных персонажей как-то не тянет). Персонаж может и просто сломать ногу на ровном месте, но в таком случае это черный рояль, то есть тоже не сюда. И тем более нас не интересуют мегакрутые нагибаторы, способные любую ситуацию обернуть в свою пользу. Когда речь заходит о "маленьком человеке", более или менее успешно приспосабливающемся к обстоятельствам, то здесь логично ожидать следующего: меняется окружение - меняется и судьба. Не в плане крутого перелома (хотя и он не исключен), а в том смысле, что количество невзгод, падающих на голову персонажа, растет или снижается, и соответственно этому персонаж больше или меньше оказывается доволен своей жизнью. Это естественно: в реальной жизни все так и происходит.
Так вот: одноногая собачка получается тогда, когда автор нагло забивает на это правило. Где бы ни оказался герой книги, кого бы он ни встретил, он остается все таким же бедненьким-несчастненьким. Он даже не сталкивается с неудачами: они преследуют его, подобно проклятию. Именно это и вызывает вполне законное раздражение читателей: ведь в сеттинге, претендующем на реалистичность, проклятиям и прочей мистической хрени места нет. Чтобы не быть голословным, я приведу два примера. Оба - произведения для детей и про детей, точнее - про их тяжелую судьбу в царской России.
Первый пример - рассказ "Вертел" Мамина-Сибиряка. В центре повествования - судьба маленького уральского гранильщика Прошки. Он лишен того, что принято называть детством, работа, которую он ненавидит, но которой вынужден заниматься, разрушает его здоровье. В конце концов Прошка умирает.
Трагическая история? Да.
Одноногая ли это собачка? Нет.
Дело в том, что здесь задействована лишь одна локация - крохотная мастерская дореволюционного Екатеринбурга. Потому, хоть Прошка и несчастен, ощущения, что несчастья валятся на него, куда бы его ни забросила судьба, не возникает. Появление в его жизни доброй барыни - это не смена окружения: барыня по большому счету - лишь наблюдательница. Да и жизнь Прошки - не самая скверная, какая могла быть. По крайней мере, взрослые рабочие не издеваются над ним, да и хозяин мастерской Алексей Иваныч, хоть и эксплуататор, плут, все же не злой по натуре человек. Ему, в конце концов, тоже можно посочувствовать: выживать малому бизнесу в дореволюционной России было не легче, чем в нынешней.
Второй пример - повесть "Волшебная шкатулка" Василенко. У главного героя, мальчика Кости, умер отец, после чего осиротевшему ребенку вместе с матерью пришлось стать тряпичниками. Осенью подвал, где они жили, стало затоплять водой, и потому обоим пришлось поступить работать в трактир: матери - кухаркой, а Косте - мальчиком на побегушках. Хозяйка трактира, описанная в самом неприглядном виде, бьет Костю. Один проезжий человек как-то дарит мальчику механическую шкатулку, но жадный околоточный надзиратель ее отбирает. Вместе со своим другом Костя выкрадывает шкатулку, но, убегая от надзирателя, случайно ломает ее. Он решает уйти из трактира и поступить в ученики к какому-нибудь часовщику, чтобы починить шкатулку. В конце концов, после многих безуспешных попыток, его в ученики взяли.
До этого момента включительно еще можно было спорить, одноногая здесь собачка или нет. Но дальше Василенко, видимо, решил развеять все сомнения читателей и показательно оторвал у несчастного животного три ноги из четырех следующим пассажем:

"Надо ли говорить, сколько страданий принесли мне мои годы ученичества!
Я переменил много хозяев и городов, но ВСЮДУ БЫЛО ОДНО И ТО ЖЕ."

Выделение капсом принадлежит, разумеется, мне: самому Василенко не было никакой нужды подчеркивать эти слова, поскольку каждый читатель мог сообразить, что именно они - главные в "Волшебной шкатулке", и вся повесть ради них и сочинялась. Вот только они рисуют совершенно неправдоподобную картину. Потому что подросток, который сам пришел в ученики, является потенциально наиболее ценным помощником, но общение с ним обязывает любого здравомыслящего хозяина к определенному такту. Раз человек сам пришел, он сам может и уйти, и хорошо, если просто уйдет, а не ограбит мастерскую или - что еще хуже - подожжет ее в отместку за издевательства. Да черт возьми, даже в "Хижине дяди Тома" на одного злого плантатора приходится двое добрых! Кстати, роман Бичер-Стоу - еще один пример, как можно сделать драматичную историю, не прибегая к одноногой собачке.
Но, может быть, русские ремесленники были тупее и злее американских рабовладельцев? Что ж, откроем уже не художественное произведение, а биографию реального человека - художника-передвижника Василия Максимова. Приведу оттуда краткую выдержку:

"Одиннадцати лет был отдан старшим братом в мастерскую петербургского иконописца. Не выдержав жестокого обращения, убежал от него и поступил к другому иконописцу - К.А. Ярыгину. Последний давал возможность Максимову заниматься рисованием, посещать рисовальную школу при Технологическом институте."

Вот это - реальная жизнь, где раз на раз не приходится. А в повести Василенко реальной жизни нет. Вместо нее - одноногая собачка.
Думаю, после всего сказанного нет особого смысла спрашивать, считаю ли я применение одноногой собачки допустимым. Однако я все же отвечу.
Поскольку данный троп базируется на лжи, а лжи в художественном произведении быть не должно, - конечно же, нет.
Поэтому, уважаемые авторы, пожалуйста, оставьте собачкам в ваших книгах хотя бы три лапки целыми.