Я понимал, что легче мне с ней не будет, так хотелось послать её ко всем чертям. Но что в этот момент было с её меткой? Та практически обрела плотность. Яркие неоновые лучи болезненно били по глазам, она как будто пульсировала своей собственной жизнью, пытаясь вырваться наружу. Я уставился на метку, как будто в ней одной концентрировалась жизнь, а весь мир вокруг был мёртв, мёртв, мёртв.
Потребовалась вся моя выдержка, чтобы прекратить тупо растворяться в энергии зловещего знака. Я обнял её и ждал, когда она насопротивляется, чтобы потом расплакаться. Я знаю, как чудотворно влияют объятья во время обычных женских истерик, и хотя тут имело место быть психическая болезнь, ход её мыслей я угадал верно. Метка при этом уже не ослепляла своими вырвиглазными оттенками, но всё также неистово пульсировала, отравляя всё вокруг своей искрящейся энергией, обесценивая всё пространство до серой и унылой преисподней.
Когда она пришла в себя после того, как я её напоил красным вином (она слабо сопротивлялась этому, там ведь калории), я ей сказал, что она всегда может мне позвонить, поплакаться, и что угодно рассказать. И я всегда её поддержу и пойму, и никогда не буду осуждать. Я знал, что людей, которые имели суицидальные наклонности не так просто разговорить. Проблема была в том, что она сама не всегда распознавала свои эмоции. - Ты мне сказал про мой нимб вчера, и это прозвучало как издевательство, потому что нет нимбов у таких ничтожеств, как я, я – просто пепел, горстка земли, дерьмо, от которого даже мухи улетают…
Самоповреждение обычно сопровождается заниженной самооценкой и ненавистью к себе, так что то, что она себя принижала и считала недостойной, всё это было по канону. Так почему она не лечилась, неужели она хотела чувствовать себя этим дерьмом? Я никогда не считал себя толковым психологом, но в последнее время жизнь не считалась с тем, что я считал или не считал, она просто подкидывала мне тяжёлые задания, которые я был обязан выполнить. - Дая, дорогая, у нас у всех есть душа, и все они равны перед высшими силами, нет недостойных людей, нет непрощённых людей, нет ничего такого, что мы не могли бы исправить. Каждый из нас достоин быть счастливым, и твой нимб, который я по-настоящему вижу – доказательство твоей прекрасной души, которая пылает чудесными цветами далёких вселенных. – Помолчав немного, я добавил (типун мне на язык). – И у тебя не только душа красивая, ты сама – красивая…и не толстая ты, точно тебе говорю.
Думаю, кто общается тесно с анорексичными людьми, знает, как такие слова как «толстый» способны вызвать волну ненависти к себе, и неважно в каком контексте потреблять это слово, оно всё равно будет действовать как красная тряпка на быка. Думаю, будет лишним описывать, в каких адских муках прошла эта ночь, но я пришёл к выводам, что в тот день Дайана была очень близка к самоубийству. Метка становилась реальной и объёмной, энергия в ней усиливалась, и я даже ощущал некий жар от неё, который, тем не менее, ощущался ледяным. Цвета становились интенсивнее, и их было великое множество, но их оттенки было проблематично описать человеку, не одарённому художественным талантом. И тогда я отчётливо увидел в ней и формы, я точно видел голые деревья, чьи ветки напоминали вены. Да, скорее всего, незадолго до суицида в ней можно даже прочесть метод, как именно человек наложит на себя руки. Дайане было суждено умереть той смертью, которую она уже неплохо отрепетировала при жизни. Я был уверен, что она в один прекрасный день вскроет себе вены. И хотя я понимал, что мыслить так – ужасно, но я обязан при этом присутствовать. Я тогда уже понял, что ничто не сможет её остановить, и она была не тем человеком, чтобы я энергично искал методы, как опровергнуть эту фатальную теорию.
Ах, нимбы и души самоубийц, размышлял я в ту ночь, орудуя тряпкой, чтобы ликвидировать учинённый ею беспорядок. Просто глупые сказки, в которые даже не верят наивные анорексички, торчащие от кавайных котят и медвежат. Как же было разорвать это проклятие и обрести вновь свою душу? Как именно отыскать свой путь в рай? Явно не окружая себя такими же бездушными созданиями, как я сам, которые выбрасывают на помойку великий космический дар – свою жизнь. Мы сами себя прокляли, и я осознавал свою чудовищную ошибку, только не было ли уже поздно её искупать?
21
Казалось, что Дайана относительно пришла в себя после попытки себе навредить, она выплеснула нереализованные эмоции таким вот искажённым методом и снова направила свой взор на обычную жизнь. Метка её стала более блеклой, неуловимой, спокойной, но искушение разглядывать её всё равно было высоким. Она ни разу не извинилась за свою истерику, и я посчитал это хорошим знаком. Человек не должен стыдиться того, как он справляется с накопленным негативом, не всем дано проработать у себя в голове дерьмо или поплакаться лучшему другу в жилетку, чтобы обновиться. И хотя её метод был опасным и радикальным, других вариантов она не знала. Либо они ей не подходили. Я предлагал ей обратиться к врачам, чтобы те оказали ей специализированную помощь или выписали другие лекарства, но она даже слышать меня не желала, мол, пять лет в этом болоте плаваю, это неизлечимо.
- Просто прими меня такой, какая я есть, хорошо? – выпалила она, когда я втирал ей, как мне помогла терапия в клинике по предотвращению самоубийств (брехал, конечно, но хотелось ведь показать именно положительный пример). – Я не собираюсь что-то менять, мне нравится моё тело!
Она даже не понимала, что речь идёт не об её теле, но как я уже сто раз писал, человек, который не осознаёт своей психической болезни, исцелению не подлежит. По идее, чего мне было париться, моя цель состояла в том, чтобы быть с ней до конца, и в награду получить ответы на мучившие меня вопросы. Только оставаться бездушным и безразличным у меня до конца не получалось. И хотя она не была моей жертвой, совесть пилила меня за отсутствие действий и реальной помощи.
Я расслабился, я получал удовольствие от того, что у меня снова были какие-то отношения. Да, я не влюблялся в Дайану, но мне была приятна её компания, когда я забывал о том, что она обречена, и когда она сама успешно играла в жизнь. Внутри она ещё была ребёнком, который жадно ловил примитивные радости и новые ощущения, и в такие моменты я окончательно забывал о том, как временны эти отношения. Да я даже смел надеяться, что смогу пробить её жажду жизни, и метка ликвидируется. Её бледность ведь была показателем того, что Дайана была вне кризиса, но ведь я знал, как легко его спровоцировать. Так что мне оставалось только погрузиться в свой новый опыт и не думать о неизбежном. В конце концов, все мы рано или поздно умрём, вот только как убедить людей не призывать смерть раньше времени? Да и точно не несостоявшийся самоубийца должен стать примером для вдохновения на жизнь.
У Дайаны был пик активности, каждый день после работы мы с ней выходили в свет, и блеск её вечно голодных глаз смягчался, радуясь моим знакам внимания, подарочкам или прикосновениям. В ней ожил её внутренний ребёнок, а также расцветала женщина, позволив демонам дисморфофобии уйти в спячку. Но Дайана в этот период активно принимала психостимуляторы, и я в очередной раз убедился, что при всей этой видимой помощи, они лишь способны поддерживать искусственную жизнь. И радовался за себя, что мне удалось слезть со всего этого говна практически без последствий. Но даже если её жизнерадость и была последствием приёма лекарств, разве это было так плохо? Главное, что в те моменты она ощущала себя счастливой, полноценной жительницей этой планеты, достойной жизни.
В принципе, её социальная активность и желание видеть людей дали мне надежду, что её суицидальные мысли действительно возможно как-то притупить. Кто знает, как долго метка может просуществовать в таком блеклом виде? Она хотела таскаться за мной по пятам, и поскольку её тревожность усиливалась, когда она сидела дома одна (и при этом не желала обрести какое-то занятие или чему-то обучаться), мне ничего не оставалось, как развлекаться каждый вечер в ущерб отдыху. Я несколько раз поднимал тему того, что ей неплохо было бы посещать курсы живописи, и хотя я понимал, что за это удовольствие придётся платить со своего кармана (она сама себя не обеспечивала, и родители ей ничего не давали, как она переехала ко мне), это того стоило бы. Но складывалось впечатление, что она боялась даже такого вида ответственности, и разговоры эти быстро глохли.
Самым сложным моментом в эти дни был ужин с её родителями, на котором настояла она сама. Насколько я понял из обрывков разговоров за этой провальной трапезой, Дайана хотела доказать своим родным, что на свете есть ещё идиоты, которые любят её, заботятся о ней и принимают такой, какая она есть. Ох, знала бы она первопричину, почему я начал с ней общаться! А ещё эти двусмысленные намёки, мол, мы все умываем руки и ответственность за её жизнь на тебе! Я понимал её родителей, они устали от всего этого дерьма – надежд на то, что может быть лучше явно уже не осталось. Но я не позволил им перекинуть груз ответственности на свои плечи, в этой жизни каждый отвечал лишь за свои поступки.
Знакомство с моими друзьями прошло более гладко, хотя знакомить своих близких с Дайаной мне не шибко хотелось хотя бы потому, что я ощущал бренность наших временных отношений. Но чтобы создать максимально комфортные условия для неё, мне и самому нужно было продолжать жить в привычном ритме, чтобы всё выглядело естественным. Яна со Снежаной, конечно, уши мне все прожужжали, что Дайана слишком худая и болезненная, но при этом визжали от радости, что я всё-таки выздоравливаю, и новая любовь – показатель того, что я очеловечился до предела. Странный критерий, но видимо, для таких девочек отношения были частью нормальности, а поскольку я был ненормальным (раз хотел покончить с собой), то в таком случае это было признаком моего выздоровления. Пацаны, конечно, были в своём репертуаре – Васёк признался, что фапает на порно видео с анорексичками, Дима умудрился пригласить свою бывшую, которая в подростковом возрасте преодолела булимию, но а Лёша в тот же день продал несколько рисунков Дайаны через какой-то японский портал. Меня аж взбесило, насколько легко и всецело мои друзья приняли мою новую девушку. Я сам даже не чувствовал того, что она является частью моей жизни.
Естественность была главным критерием, как я пытался уравновесить эти отношения, то есть я жил так, как если бы Дайана была простой рандомной девчонкой, с которой я бы хотел строить отношения. Думаю, она так быстро со мной спелась, чтобы, во-первых, сбежать от своей рутины, во-вторых, чтобы кто-то её обеспечивал, и в-третьих, чтобы доказать всем (и самой себе), что она достойна того, чтобы её любили. Я даже не знаю, верила ли она в то, что я испытывал к ней что-то кроме лёгкой симпатии, и хотя я беззаботно бросался такими словами, как «люблю» и «любимая», это были просто слова, которые не несли в себе большой силы. Ей были удобны эти отношения по всем параметрам, я же просто жил в это время, не призывая скорый конец этой невесёлой сказки, но и не смакуя блаженно каждый день здесь и сейчас.
Я прекратил играть роль психолога для Дайаны, потому что это усиливало её беспокойство. Также я прекратил свои вечерние перекусы, потому что искушение своровать что-то вкусненькое было крайне заразительным для неё. А если она превышала количество допустимых за сутки калорий, её тяга к селфхарму также возрастала. Еда была нашим табу, я минимально говорил о пище, и хотя мы с ней часто сидели в кафе, ничего кроме кофе или минеральной воды она там никогда не брала. Я наполнял холодильник вкусными и полезными продуктами, и хотя я видел, что в моё отсутствие их становилось меньше, я видел, как мало она ест. Её длительные походы в туалет и запирания в ванной я игнорировал, и даже то, как она периодически корчилась, лёжа на диване. Я прекрасно понимал, что вся её пищеварительная система может быть атрофированной, и что в любой момент какой-нибудь орган может отказать. Она слишком долго жила в состоянии, когда её организм получал недостаточно элементов для полноценного существования. Она нуждалась в лечении, но я был слишком пассивным, чтобы зажечь её хоть на что-нибудь. Это были не мои проблемы, и интенсивность затраченной впустую энергии была неоправданной для бедного, сходящего с ума экс-суицидника.
Новая жизнь меня выматывала, но её нормальность давала некую опору, я наконец-то был окружён обычными вещами обычного человека. Возможно, это была моя терапия – зажить как все, чтобы полностью преодолеть психологические барьеры. И только метка над головой Дайаны была ежедневным доказательством, что моя нормальность надумана. И рано или поздно иллюзии разобьются, и осколки самообмана пронзят своей остротой, насильно раскрыв глаза. Я даже забыл о кружке сумасшедшего Пафнутия, от которого до сих пор не было весточки, что меня скорее радовало. Я слишком ценил сейчас этот покой, что поселился в моей душе, хотя всё вокруг и кричало об опасности на фоне болезненных декораций.
Я подарил Дайане профессиональный планшет для рисования, и мы с Лёшей уже вовсю рекламировали её профиль на японском сайте, где интерес к её рисункам потихоньку рос. Я не очень разбирался в этом стиле, но она мне объясняла, как много на самом деле существует всех этих выражений эмоций у рисованных героев, чтобы верно трактовать рисунок. А ещё у неё была хорошо проработана колористика, цвета были такими яркими, насколько она сама была блеклой. И ещё она выработала свой собственный стиль, и хотя я не особо видел разницу между другими типичными кавайными художниками, профессионалы это углядели, и Лёха заверял, что с помощью нужной рекламы, она сама себя сможет протолкнуть. Это были прекрасные вести, неужели Дайана нашла что-то такое, что даст ей стимул не просто цепляться за этот мир, а исправить что-то в своей жизни? И любимый человек рядом, новые друзья, самостоятельная жизнь, чем не повод распрощаться со своим болезненным прошлым?
Настала весна, приближался праздник восьмого марта, люди ждали какого-то пробуждения, и хотя природа не спешила обновляться и баловать теплом, настроение человечества было направлено к весне, благоухающей ароматами цветов и согревающей своими нежными лучами солнца. Романтики и мечтатели выползали из своих зимних берлог, заражая своим энтузиазмом и прагматистов 21 века. Даже я был подвластен этим чарующим намёкам на лучшее будущее, пока на мою почту не пришло письмо от Пафнутия, в котором было лишь написано время, дата и место. Встреча должна состояться завтра вечером, а адрес указывал на жилой дом в Химках. И всё, вся иллюзорная жизнь простого человека рухнула в тартарары, я чётко осознал свою обречённость, и что я до сих пор хожу под проклятием самоубийства, и даже жажда разгадать появление меток куда-то канула. Я мог игнорировать этот зов, мог отсрочить встречу, мог продолжать относиться к бредням Пафнутия со скептицизмом. Но больше всего на свете я хотел вылечиться от навязчивых мыслей, связанных с темой самоубийства.
Когда я вернулся домой с цветами в охапке, гирляндами со звёздочками и диетическим тортом, мои мысли были заняты предстоящей встречей с Пафнутием.
Потребовалась вся моя выдержка, чтобы прекратить тупо растворяться в энергии зловещего знака. Я обнял её и ждал, когда она насопротивляется, чтобы потом расплакаться. Я знаю, как чудотворно влияют объятья во время обычных женских истерик, и хотя тут имело место быть психическая болезнь, ход её мыслей я угадал верно. Метка при этом уже не ослепляла своими вырвиглазными оттенками, но всё также неистово пульсировала, отравляя всё вокруг своей искрящейся энергией, обесценивая всё пространство до серой и унылой преисподней.
Когда она пришла в себя после того, как я её напоил красным вином (она слабо сопротивлялась этому, там ведь калории), я ей сказал, что она всегда может мне позвонить, поплакаться, и что угодно рассказать. И я всегда её поддержу и пойму, и никогда не буду осуждать. Я знал, что людей, которые имели суицидальные наклонности не так просто разговорить. Проблема была в том, что она сама не всегда распознавала свои эмоции. - Ты мне сказал про мой нимб вчера, и это прозвучало как издевательство, потому что нет нимбов у таких ничтожеств, как я, я – просто пепел, горстка земли, дерьмо, от которого даже мухи улетают…
Самоповреждение обычно сопровождается заниженной самооценкой и ненавистью к себе, так что то, что она себя принижала и считала недостойной, всё это было по канону. Так почему она не лечилась, неужели она хотела чувствовать себя этим дерьмом? Я никогда не считал себя толковым психологом, но в последнее время жизнь не считалась с тем, что я считал или не считал, она просто подкидывала мне тяжёлые задания, которые я был обязан выполнить. - Дая, дорогая, у нас у всех есть душа, и все они равны перед высшими силами, нет недостойных людей, нет непрощённых людей, нет ничего такого, что мы не могли бы исправить. Каждый из нас достоин быть счастливым, и твой нимб, который я по-настоящему вижу – доказательство твоей прекрасной души, которая пылает чудесными цветами далёких вселенных. – Помолчав немного, я добавил (типун мне на язык). – И у тебя не только душа красивая, ты сама – красивая…и не толстая ты, точно тебе говорю.
Думаю, кто общается тесно с анорексичными людьми, знает, как такие слова как «толстый» способны вызвать волну ненависти к себе, и неважно в каком контексте потреблять это слово, оно всё равно будет действовать как красная тряпка на быка. Думаю, будет лишним описывать, в каких адских муках прошла эта ночь, но я пришёл к выводам, что в тот день Дайана была очень близка к самоубийству. Метка становилась реальной и объёмной, энергия в ней усиливалась, и я даже ощущал некий жар от неё, который, тем не менее, ощущался ледяным. Цвета становились интенсивнее, и их было великое множество, но их оттенки было проблематично описать человеку, не одарённому художественным талантом. И тогда я отчётливо увидел в ней и формы, я точно видел голые деревья, чьи ветки напоминали вены. Да, скорее всего, незадолго до суицида в ней можно даже прочесть метод, как именно человек наложит на себя руки. Дайане было суждено умереть той смертью, которую она уже неплохо отрепетировала при жизни. Я был уверен, что она в один прекрасный день вскроет себе вены. И хотя я понимал, что мыслить так – ужасно, но я обязан при этом присутствовать. Я тогда уже понял, что ничто не сможет её остановить, и она была не тем человеком, чтобы я энергично искал методы, как опровергнуть эту фатальную теорию.
Ах, нимбы и души самоубийц, размышлял я в ту ночь, орудуя тряпкой, чтобы ликвидировать учинённый ею беспорядок. Просто глупые сказки, в которые даже не верят наивные анорексички, торчащие от кавайных котят и медвежат. Как же было разорвать это проклятие и обрести вновь свою душу? Как именно отыскать свой путь в рай? Явно не окружая себя такими же бездушными созданиями, как я сам, которые выбрасывают на помойку великий космический дар – свою жизнь. Мы сами себя прокляли, и я осознавал свою чудовищную ошибку, только не было ли уже поздно её искупать?
21
Казалось, что Дайана относительно пришла в себя после попытки себе навредить, она выплеснула нереализованные эмоции таким вот искажённым методом и снова направила свой взор на обычную жизнь. Метка её стала более блеклой, неуловимой, спокойной, но искушение разглядывать её всё равно было высоким. Она ни разу не извинилась за свою истерику, и я посчитал это хорошим знаком. Человек не должен стыдиться того, как он справляется с накопленным негативом, не всем дано проработать у себя в голове дерьмо или поплакаться лучшему другу в жилетку, чтобы обновиться. И хотя её метод был опасным и радикальным, других вариантов она не знала. Либо они ей не подходили. Я предлагал ей обратиться к врачам, чтобы те оказали ей специализированную помощь или выписали другие лекарства, но она даже слышать меня не желала, мол, пять лет в этом болоте плаваю, это неизлечимо.
- Просто прими меня такой, какая я есть, хорошо? – выпалила она, когда я втирал ей, как мне помогла терапия в клинике по предотвращению самоубийств (брехал, конечно, но хотелось ведь показать именно положительный пример). – Я не собираюсь что-то менять, мне нравится моё тело!
Она даже не понимала, что речь идёт не об её теле, но как я уже сто раз писал, человек, который не осознаёт своей психической болезни, исцелению не подлежит. По идее, чего мне было париться, моя цель состояла в том, чтобы быть с ней до конца, и в награду получить ответы на мучившие меня вопросы. Только оставаться бездушным и безразличным у меня до конца не получалось. И хотя она не была моей жертвой, совесть пилила меня за отсутствие действий и реальной помощи.
Я расслабился, я получал удовольствие от того, что у меня снова были какие-то отношения. Да, я не влюблялся в Дайану, но мне была приятна её компания, когда я забывал о том, что она обречена, и когда она сама успешно играла в жизнь. Внутри она ещё была ребёнком, который жадно ловил примитивные радости и новые ощущения, и в такие моменты я окончательно забывал о том, как временны эти отношения. Да я даже смел надеяться, что смогу пробить её жажду жизни, и метка ликвидируется. Её бледность ведь была показателем того, что Дайана была вне кризиса, но ведь я знал, как легко его спровоцировать. Так что мне оставалось только погрузиться в свой новый опыт и не думать о неизбежном. В конце концов, все мы рано или поздно умрём, вот только как убедить людей не призывать смерть раньше времени? Да и точно не несостоявшийся самоубийца должен стать примером для вдохновения на жизнь.
У Дайаны был пик активности, каждый день после работы мы с ней выходили в свет, и блеск её вечно голодных глаз смягчался, радуясь моим знакам внимания, подарочкам или прикосновениям. В ней ожил её внутренний ребёнок, а также расцветала женщина, позволив демонам дисморфофобии уйти в спячку. Но Дайана в этот период активно принимала психостимуляторы, и я в очередной раз убедился, что при всей этой видимой помощи, они лишь способны поддерживать искусственную жизнь. И радовался за себя, что мне удалось слезть со всего этого говна практически без последствий. Но даже если её жизнерадость и была последствием приёма лекарств, разве это было так плохо? Главное, что в те моменты она ощущала себя счастливой, полноценной жительницей этой планеты, достойной жизни.
В принципе, её социальная активность и желание видеть людей дали мне надежду, что её суицидальные мысли действительно возможно как-то притупить. Кто знает, как долго метка может просуществовать в таком блеклом виде? Она хотела таскаться за мной по пятам, и поскольку её тревожность усиливалась, когда она сидела дома одна (и при этом не желала обрести какое-то занятие или чему-то обучаться), мне ничего не оставалось, как развлекаться каждый вечер в ущерб отдыху. Я несколько раз поднимал тему того, что ей неплохо было бы посещать курсы живописи, и хотя я понимал, что за это удовольствие придётся платить со своего кармана (она сама себя не обеспечивала, и родители ей ничего не давали, как она переехала ко мне), это того стоило бы. Но складывалось впечатление, что она боялась даже такого вида ответственности, и разговоры эти быстро глохли.
Самым сложным моментом в эти дни был ужин с её родителями, на котором настояла она сама. Насколько я понял из обрывков разговоров за этой провальной трапезой, Дайана хотела доказать своим родным, что на свете есть ещё идиоты, которые любят её, заботятся о ней и принимают такой, какая она есть. Ох, знала бы она первопричину, почему я начал с ней общаться! А ещё эти двусмысленные намёки, мол, мы все умываем руки и ответственность за её жизнь на тебе! Я понимал её родителей, они устали от всего этого дерьма – надежд на то, что может быть лучше явно уже не осталось. Но я не позволил им перекинуть груз ответственности на свои плечи, в этой жизни каждый отвечал лишь за свои поступки.
Знакомство с моими друзьями прошло более гладко, хотя знакомить своих близких с Дайаной мне не шибко хотелось хотя бы потому, что я ощущал бренность наших временных отношений. Но чтобы создать максимально комфортные условия для неё, мне и самому нужно было продолжать жить в привычном ритме, чтобы всё выглядело естественным. Яна со Снежаной, конечно, уши мне все прожужжали, что Дайана слишком худая и болезненная, но при этом визжали от радости, что я всё-таки выздоравливаю, и новая любовь – показатель того, что я очеловечился до предела. Странный критерий, но видимо, для таких девочек отношения были частью нормальности, а поскольку я был ненормальным (раз хотел покончить с собой), то в таком случае это было признаком моего выздоровления. Пацаны, конечно, были в своём репертуаре – Васёк признался, что фапает на порно видео с анорексичками, Дима умудрился пригласить свою бывшую, которая в подростковом возрасте преодолела булимию, но а Лёша в тот же день продал несколько рисунков Дайаны через какой-то японский портал. Меня аж взбесило, насколько легко и всецело мои друзья приняли мою новую девушку. Я сам даже не чувствовал того, что она является частью моей жизни.
Естественность была главным критерием, как я пытался уравновесить эти отношения, то есть я жил так, как если бы Дайана была простой рандомной девчонкой, с которой я бы хотел строить отношения. Думаю, она так быстро со мной спелась, чтобы, во-первых, сбежать от своей рутины, во-вторых, чтобы кто-то её обеспечивал, и в-третьих, чтобы доказать всем (и самой себе), что она достойна того, чтобы её любили. Я даже не знаю, верила ли она в то, что я испытывал к ней что-то кроме лёгкой симпатии, и хотя я беззаботно бросался такими словами, как «люблю» и «любимая», это были просто слова, которые не несли в себе большой силы. Ей были удобны эти отношения по всем параметрам, я же просто жил в это время, не призывая скорый конец этой невесёлой сказки, но и не смакуя блаженно каждый день здесь и сейчас.
Я прекратил играть роль психолога для Дайаны, потому что это усиливало её беспокойство. Также я прекратил свои вечерние перекусы, потому что искушение своровать что-то вкусненькое было крайне заразительным для неё. А если она превышала количество допустимых за сутки калорий, её тяга к селфхарму также возрастала. Еда была нашим табу, я минимально говорил о пище, и хотя мы с ней часто сидели в кафе, ничего кроме кофе или минеральной воды она там никогда не брала. Я наполнял холодильник вкусными и полезными продуктами, и хотя я видел, что в моё отсутствие их становилось меньше, я видел, как мало она ест. Её длительные походы в туалет и запирания в ванной я игнорировал, и даже то, как она периодически корчилась, лёжа на диване. Я прекрасно понимал, что вся её пищеварительная система может быть атрофированной, и что в любой момент какой-нибудь орган может отказать. Она слишком долго жила в состоянии, когда её организм получал недостаточно элементов для полноценного существования. Она нуждалась в лечении, но я был слишком пассивным, чтобы зажечь её хоть на что-нибудь. Это были не мои проблемы, и интенсивность затраченной впустую энергии была неоправданной для бедного, сходящего с ума экс-суицидника.
Новая жизнь меня выматывала, но её нормальность давала некую опору, я наконец-то был окружён обычными вещами обычного человека. Возможно, это была моя терапия – зажить как все, чтобы полностью преодолеть психологические барьеры. И только метка над головой Дайаны была ежедневным доказательством, что моя нормальность надумана. И рано или поздно иллюзии разобьются, и осколки самообмана пронзят своей остротой, насильно раскрыв глаза. Я даже забыл о кружке сумасшедшего Пафнутия, от которого до сих пор не было весточки, что меня скорее радовало. Я слишком ценил сейчас этот покой, что поселился в моей душе, хотя всё вокруг и кричало об опасности на фоне болезненных декораций.
Я подарил Дайане профессиональный планшет для рисования, и мы с Лёшей уже вовсю рекламировали её профиль на японском сайте, где интерес к её рисункам потихоньку рос. Я не очень разбирался в этом стиле, но она мне объясняла, как много на самом деле существует всех этих выражений эмоций у рисованных героев, чтобы верно трактовать рисунок. А ещё у неё была хорошо проработана колористика, цвета были такими яркими, насколько она сама была блеклой. И ещё она выработала свой собственный стиль, и хотя я не особо видел разницу между другими типичными кавайными художниками, профессионалы это углядели, и Лёха заверял, что с помощью нужной рекламы, она сама себя сможет протолкнуть. Это были прекрасные вести, неужели Дайана нашла что-то такое, что даст ей стимул не просто цепляться за этот мир, а исправить что-то в своей жизни? И любимый человек рядом, новые друзья, самостоятельная жизнь, чем не повод распрощаться со своим болезненным прошлым?
Настала весна, приближался праздник восьмого марта, люди ждали какого-то пробуждения, и хотя природа не спешила обновляться и баловать теплом, настроение человечества было направлено к весне, благоухающей ароматами цветов и согревающей своими нежными лучами солнца. Романтики и мечтатели выползали из своих зимних берлог, заражая своим энтузиазмом и прагматистов 21 века. Даже я был подвластен этим чарующим намёкам на лучшее будущее, пока на мою почту не пришло письмо от Пафнутия, в котором было лишь написано время, дата и место. Встреча должна состояться завтра вечером, а адрес указывал на жилой дом в Химках. И всё, вся иллюзорная жизнь простого человека рухнула в тартарары, я чётко осознал свою обречённость, и что я до сих пор хожу под проклятием самоубийства, и даже жажда разгадать появление меток куда-то канула. Я мог игнорировать этот зов, мог отсрочить встречу, мог продолжать относиться к бредням Пафнутия со скептицизмом. Но больше всего на свете я хотел вылечиться от навязчивых мыслей, связанных с темой самоубийства.
Когда я вернулся домой с цветами в охапке, гирляндами со звёздочками и диетическим тортом, мои мысли были заняты предстоящей встречей с Пафнутием.
