На пути к выходу из палаты сцапала пару конфет из коробки с шоколадом и машинально отметила, что у цветов нет записки. Красные и фиолетовые с крапинками белых, терпко пахнущих полевых «звездочек». Красиво.
Ладно, надо идти узнавать, сколько прошло времени и где Василинка. И что с Ани. Ее я тоже не чувствовала, и это начинало меня беспокоить. Надеюсь, я не проспала много лет, как героиня популярного недавно фильма.
«Не думай всякие глупости».
«Ну хоть что-то на месте».
Накинула висевший на крючке возле выхода халат, сунула ноги в тапочки и пошаркала по коридору. По всей его длине стояли охранники, а навстречу уже бежала взволнованная медицинская сестра, причитая, что мне нельзя вставать и необходимо срочно возвращаться в палату, а она вызовет врача и виталиста на осмотр. Она была права, но вернуться и спокойно лежать, не получив ответы на вопросы, я просто не могла.
– Сколько я была без сознания? – спросила я, как только женщина выговорилась. Голова ощутимо кружилась и слегка подташнивало, поэтому пришлось опереться о медсестру и шаркать обратно.
– Почти четыре дня, Марина Михайловна, – ответила она, укоризненно глядя на меня. Стало немного стыдно перед коллегой. Сама не переносила излишне резвых пациентов, думающих, что раз операция уже прошла, то все хорошо и можно не соблюдать режим – отчего случались расхождения швов, кровоизлияния и прочие неприятные вещи.
Четыре дня – не так плохо; надо же, как быстро справился организм.
– А что с моей сестрой? Что с Василиной? Она жива?
Мало ли что? Последний раз, когда я ее видела, Васю так корежило, что я не могла не беспокоиться. И я не чувствовала ее и других сестренок тоже. Все-таки не чувствовала, и это было очень непривычно. Будто я оглохла или потеряла чувствительность рук.
– Ее величество в палате в конце коридора, жива-жива, – успокаивала меня медсестра, открывая дверь в палату. Ну слава богам.
– Я хочу ее увидеть, – заупрямилась я, чувствуя себя тем самым неугомонным пациентом. – С ней что-то серьезное?
– Вот пройдете осмотр, и я отвезу вас к ней, – медсестра помогла снять халат, уложила меня на койку. – Вы только, пожалуйста, ваше высочество, сами больше не выходите. Если что-то нужно – вот кнопка вызова, я в течение минуты приду.
Да уж, в нашей больнице кнопок точно не было.
– После осмотра мы вас накормим, если доктор разрешит. И, если захотите, я помогу принять душ.
– Захочу, – пробормотала я, смиряясь с доводами разума. – Но потом – к сестре.
– Хорошо-хорошо, – медсестра снова воткнула трубку капельницы в катетер, подкрутила, чтобы капало интенсивнее, и ушла.
Доктор и сопровождающий его виталист появились буквально через пять минут, провели осмотр. Заключили, что я в норме, просто истощена и немного обезвожена. Даже обещали, что выпишут домой, если завтра с утра все по-прежнему будет в норме.
Легкий бульончик с овощами, подсушенный хлеб, какой-то витаминный коктейль – и я почувствовала себя человеком. Захотелось спать, будто четырех суток было недостаточно, но я упрямо вызвала медсестру, чтобы принять обещанный душ и переодеться в чистое. И наконец меня на коляске торжественно повезли по коридору в сопровождении молчаливой охраны.
Из-за дверей Василининой палаты раздавался ее голос, непривычно резкий и строгий. Охранник постучался, подождал немного, заглянул внутрь и сообщил:
– К вам принцесса Марина Михайловна, ваше величество. Можно?
– Конечно! – раздался радостный голос Васюты. – Я уже жду не дождусь, когда она до меня добредет.
Меня завезли в палату и, поклонившись, вышли. Сестричка, бледненькая и серенькая, радостно и виновато улыбалась мне, полусидя-полулежа на сложенной койке. Тоже с капельницей, но с аккуратно убранными волосами, не в больничной одежде, а в чем-то удобно-официальном. И самое главное – со своими допереворотными кудряшками и со своим пусть повзрослевшим и чуть пополневшим, но невероятно красивым лицом. Я уже и забыла, какая она миленькая, тоненькая и мягкая на самом деле. Рядом с ней в детской кроватке лежала Мартинка и, несмотря на отсутствие тишины, сладко спала.
Я повернула голову и поняла, почему сестра выглядит так официально: в закутке напротив кровати вежливо стояли поднявшиеся с моим появлением премьер-министр Минкен и начальник разведслужбы Тандаджи.
– Приветствую, господа, – я подкатилась к сестре и наклонилась к ней, обнимая. Ну и пусть нарушение этикета; зато она цела, улыбается даже. – Я так рада, что все в порядке, Васюш. Расскажи, что произошло, пока я отдыхала.
– Не все в порядке, к сожалению, – она заглянула мне в глаза, отстранилась. – Мы с лордом Минкеном и подполковником Тандаджи как раз обсуждаем поиски Ангелины. Пока не нашли. Вы можете быть свободны, господа, – обратилась она к мужчинам. – Майло, жду вас завтра с отчетом. Премьер, пожалуйста, подготовьте мне доклад о восстановлении разрушенных городов и адресной помощи. Спасибо вам за то, что так активно работаете и стараетесь ввести меня в курс дела.
– Как может быть иначе, ваше величество? – галантно ответил Минкен, и они распрощались.
Мы долго сидели рядом, пили ужасающе сладкий чай, и Василинка рассказывала обо всем, что случилось с того момента, как на нее опустилась корона. Я слушала и тихонько обалдевала. Моя домашняя сестричка в роли обольстительной сирены; Мариан, защищавший ее от толпы мужиков; монархи соседних стран, помогавшие ей прийти в себя. Камень, оказавшийся кровопийцей, и восстановленная Стена. Безрезультатные пока поиски Ангелины и разумные драконы-оборотни, укравшие сестру, – а мы и понятия не имели, что они существуют.
Проснулась Мартина, и вызванная няня принесла смесь в бутылочке, уложила племяшку на руки сестре, и та стала ее кормить.
– Из-за большой кровопотери мне пока нельзя кормить грудью, да и молоко особо не приходит, – Васюша с грустью смотрела на малышку. – Она сначала отказывалась брать соску, а теперь не оторвать. А ведь мальчишек я выкормила сама.
– А где они сейчас? – полюбопытствовала я, переваривая ее рассказ. Я была права, нормально у нас ничего пройти не может.
– Во дворце, с Марианом, – отозвалась сестра, гладя дочку по маленькой ручке. – Он как с ума сошел на почве безопасности, перестраивает систему охраны дворца. Злится, что не смог уберечь Ангелину. Приходит – взгляд страшный; не говорит, конечно, но все равно видно, что самоедством занимается. А что он мог сделать, кто вообще мог такое предугадать? Хочу предложить ему должность начальника охраны, когда успокоится немного. Все равно нам всем придется находить себя в новых обстоятельствах…
И так печально это прозвучало, так тоскливо.
– Что, трудно, сестренка?
– Не то слово, – пожаловалась она. – Только очнулась, и пошли потоком. Министры, парламентарии, губернаторы, генералы. Всем что-то нужно, голова пухнет. Два секретаря, а толку? С отцом всего дважды получилось созвониться, у них все в порядке, скоро приедут. Думала Каролинку оставить вне дворцовой жизни – так все в Орешнике уже знают, кто есть кто, учиться нормально не получается. Хорошо, что Полли и Алина пока не раскрыты, хотя это дело времени. В университетах они под фамилией Богуславские, а сложить два и два нетрудно. Полинка вот-вот должна вернуться, а с Алиной отец говорил, у нее все в порядке, учится.
Бедная сестренка.
«А ведь ты хотела быть на ее месте».
«Упаси боги от такой радости».
– Не понимаю, как с этим справлялась Ани, – Василина положила малявку на плечо, тихонько похлопала ее по спинке. Детка смешно икнула, засопела. – Никогда не думала, что мне суждено будет занять ее место. Какая-то глупая шутка свыше. Я только надеюсь, что мы ее найдем, и я смогу вернуть ей корону.
– Ты же знаешь, что не получится, Вась, – сказала я серьезно. – Из вас двоих корона выбрала тебя.
– Знаю, – признала она со вздохом. – Но как бы я хотела, чтобы она была здесь! Я с ума сойду, пока разберусь со всем этим. Мариш, я понимаю, что ты еще совсем слабенькая, но, может, когда почувствуешь себя лучше, сможешь поехать с поисковой группой? Я сама только ощущаю, что она где-то на юге, жива, но, хоть убей, никакой конкретики. А у тебя всегда это лучше всех получалось…
– Я бы с радостью, Вась, но со мной что-то после удара случилось. Я вас вообще не чувствую. Никого. Я как очнулась – испугалась, думала, что-то страшное с вами произошло…
– Прости, Мариночка, это все из-за меня. – Теперь я с ужасом увидела в глазах сестры слезы. Она улыбнулась моему испугу, виновато шмыгнула носом. – Вот такая я королева-плакса. Позорище. У меня после родов гормоны играют: то реву, то ругаюсь. Сила еще эта неуправляемая, как разозлюсь – всё вокруг летает, меня уже весь персонал боится. Тут пришли министры за подписями о своем переназначении, а у Мартинки колики, я нервничаю. Сорвалась на них, чуть по стенам не размазала. Бедный Мариан. Как он меня терпит – непонятно. Я уже измотала его своими жалобами.
– Он тебя любит, – сказала я с теплотой и некоторой тоской.
– И за что, скажи? Я себя чудовищем каким-то чувствую. Тебя чуть не убила, зачаровала половину аристократии, муж весь избитый ходит, как и твой Кембритч.
Я пропустила слово «твой».
– Вот его мне вообще не жалко, Вась. Если бы не он, ничего бы этого не произошло. Я бы по-прежнему работала в больнице, Ани – в школе, вы с Марианом спокойно жили бы в поместье, девчонки учились…
– …А страна катилась бы в пропасть, – строго сказала внезапно успокоившаяся сестра. – Марина, я понимаю, что он поступил с тобой жестоко и подло. И не заставляю любить его или прощать. Вряд ли и я смогу простить его за тебя. Но ведь выбора у нас не было, рано или поздно пришлось бы вернуться. И если бы это случилось поздно, погибло бы еще больше людей.
– Зато у него был выбор, – ответила я упрямо.
– У него и на коронации был выбор, – сестра аккуратно положила снова задремавшую дочку в кроватку. – Он мог и не помогать Мариану. И тогда, возможно, переломом носа мой медведь бы не отделался.
Ну конечно, за мужа она готова простить кого угодно. Жаль, что я не такая добрая.
«Ты предвзята и знаешь об этом. Тебе просто не за что будет держаться, если ты перестанешь на него злиться».
– Когда тебя выписывают? – сменила я тему.
– Обещают завтра. Тебя тоже?
– Ага, если показатели будут в норме.
– Ты останешься во дворце? Я одна не выдержу, Марин. Хотя бы на месяц, а? Меня обещал Алмаз Григорьевич научить справляться с силой, коллеги зовут к себе с визитами. Тоже обещают показать, что умеют. Может, и ты со мной, Марин? Тебе тоже нужно поучиться. Ведь пока дети не вырастут, случись что со мной и если Ани не вернется, тебе быть регентом.
Я хотела сказать, что она не одна, что у нее есть муж, семья, что приедет отец с Каролишей, а мне дурно от мысли, что я еще хоть какое-то время пробуду во дворце. Что обязательно найдут Ангелину, что регент из нее куда лучше, чем я. Что удар, скорее всего, выжег не только умение чувствовать сестер, но и вообще всю мою силу, и поэтому учиться мне будет нечему. Что с Васей ничего случиться в принципе не может – с таким-то мужем.
Но я была ей нужна и поэтому сказала:
– Конечно, Васют, я буду с тобой столько, сколько потребуется.
Люк Кембритч
Самый паршивый день – день, когда от тебя ничего не зависит. Ты, несмотря на доходчивые угрозы начальства приклеить тебя к койке, если не долечишься, сбегаешь домой. А вслед за тобой приезжают штатные виталисты и врачи, фиксируют тебе ногу и начинают интенсивный курс восстановления. А невозмутимый любимый руководитель говорит, что раз некий Кембритч такой прыткий и так торопится встать в строй, то он ему в этом поможет. Заодно тот получит массу острых ощущений – ведь ему, Тандаджи, для такого ценного сотрудника ничего не жалко.
И плевать, что сращиваемая наскоро нога болит, словно из нее демоны тянут все жилы, и кричать не позволяет только нежелание ударить перед коллегами в грязь лицом. Плевать, что повышается температура и иногда случаются некрасивые судороги. Этот способ восстановления и не используется-то почти, потому что крайне дорог, и при этом не каждый его выдержит.
А вот ругаться можно, что ты периодически и делаешь, как капризная старая дама, услаждая слух меняющихся от усталости виталистов, проверяющих состояние многострадальной конечности врачей и собственных слуг затейливыми матерными руладами во время особо пронзительных ощущений. Но это ничего. Главное – через три дня ты будешь как новенький.
Вот только тебе нельзя ни обезболивающих, потому что тормозят процесс регенерации, ни алкоголя – по той же причине, ни животных продуктов по причине токсичности, ни сигарет. Последнее хуже всего, и к бесконечной, круглосуточной, выматывающей боли добавляется еще и никотиновая ломка. От которой кашки и овощные супчики не спасают.
Спасался лорд Кембритч постными блинами с вареньем и постными же драниками, которые очень любил и которые ему, «чтобы порадовать бедного мальчика», готовила сострадательная Марья Алексеевна. Заодно она кормила и штатных врачей с виталистами – «вон какие у всех глаза голодные», – поэтому в его спальне и столовой в надежде на очередную порцию амброзии из рук домоправительницы частенько тусовались и те, чья смена уже прошла или еще не наступила. И ладно бы просто тусовались – за это время повариху пытались нагло, прямо при нем сманить. Врач Сергей Терентьевич, на десять лет младше Марьи Алексеевны, сразу после порции оладьев с яблочным припеком предложил ей руку и сердце. А на бурчание Люка ответил, что он о такой женщине всю жизнь мечтал, а он, Люк, своего счастья не видит.
Величественная, внезапно заневестившаяся домоправительница врачу отказала, объяснив это тем, что подопечный без нее совсем пропадет. Но, судя по настрою эскулапа, ее ждала длительная осада, а Люку нужно было задумываться о поиске новой экономки и новой поварихи, потому что вряд ли кто-то еще сможет совмещать эти две ипостаси.
Надо ли говорить, что на второй день, когда его внезапно решил посетить отец, Люк был, мягко говоря, не в настроении? Почтенный граф с некоторым удивлением осмотрел заседающих в столовой виталистов, приняв их то ли за дружков сына, то ли за хиленькую охрану. Выпил пару бокалов коньяка, ожидая, пока врач закончит осмотр и сын примет его. Кембритч-старший очень тщательно относился к соблюдению этикета и, раз зашел без предупреждения, решил реабилитироваться, дав наследнику хотя бы иллюзию принятия решения.
Через полчаса, когда осмотр закончился и коньяк тоже, он спокойно прошагал в спальню, настроившись на длительный разговор.
Люк таки подтянулся и уселся на подушках, чтобы выглядеть не так беспомощно, хоть и трясло его от небольшого усилия минуты две; он даже успел немного выправить перекошенное лицо. Но папаша все равно разглядывал его с некоторой опаской, словно прикидывая, не отдаст ли наследник концы во время их общения.
– Для начала я хочу похвалить тебя, сын, – как всегда торжественно начал отец, когда с приветствиями было покончено и Кембритч-старший разместился в удобном кресле. – Ты, к моему удивлению, прекрасно зарекомендовал себя во время этого неудачного происшествия.
