«Генерал Мира Стоун приветствует…»
Сверху по изображению жирным маркером было написано: «Сука».
На стене тем же почерком размашисто значилось: «ОПЗ — идите к чёрту!»
Не ладились у капитана Блейка отношения с начальством. ОПЗ — EarthGov, основной орган земного правительства, курирующий внеземные операции и координирующий флот. Судя по количеству царапин и надписей, Блейк ненавидел их долго и последовательно. У генерала Миры Стоун вместо глаз были проколоты аккуратные дырочки.
Чуть дальше — другая фотография. Молодая девушка. Лицо крупным планом. То ли снимали с телескопической оптикой то ли просто очень близко. Красивое — по-земному живое. И испуганное. Или расстроенное. Снимок был странным, слишком личным. Кто эта девушка и чем она была важна для капитана, для меня?
На кровати был примагничен планшет. Я наугад попробовал его включить, ожидая увидеть привычный режим восстановления, но компактный компьютер ожил, мигнул идентификацией, узнал лицо, окончательно разрешая сомнения моя ли это каюта, и выдал запрос пароля, которого я естественно, не знал. Планшет аккуратно лег на прямоугольное крепление на униформе — очевидно, именно для него это место и предназначалось. Может быть, со временем пароль ко мне вернётся.
В душевой, которая была беззастенчиво совмещена с универсальным унитазом, для невесомости и редкой здесь гравитации, было на удивление чисто, только напротив сиденья на стене вырезано бранное слово.
Я посмотрел на зеркало в шкафчике, Я на секунду застыл перед небольшим зеркалом, встроенным в дверцу шкафчика. Посмотрел — и не сразу понял, кого именно вижу.
Лицо было… моим. Наверное. Слишком правильным, словно кто-то собрал человека по инструкции и тщательно проверил, чтобы получилось без изъянов. Чёткие скулы, ровная симметрия, ни шрамов, ни порезов. Кожа слишком гладкая, без мелких морщин, без следов времени. Не молодая и не старая, мне могло быть и двадцать и тридцать. Глаза. Вот они выдавали больше, чем всё остальное. Яркие, голубые незнакомые. В них не было усталости прожитых лет, не было накопленных эмоций, только глубокая, тяжёлая тишина. Я провёл пальцами по щеке. Кожа была тёплой, эластичной — слишком правильной.
Под пальцами ощущалась микровибрация — тихая работа внутренних систем, о которой сознание знало, но старательно не замечало. У виска, почти невидимый, оптический порт подсвечивался слабым инфракрасным светом, едва заметный, если не знать, куда смотреть. Волосы короткие, будто их стригли не из эстетики, а по регламенту. Не человек. Не машина. Что-то между.
Я машинально открыл шкафчик. Большинство предметов гигиены были аккуратно зафиксированы в ячейках — ультразвуковая зубная щётка в клипсе, бритвенный крем под ремешком, пузырьки с гелем пристёгнуты, как пассажиры перед взлётом. А вот остальное закреплено не было.
Из шкафчика сразу вылетели две ярко-оранжевые блистерные упаковки, отпечатанные штампом медотсека. Я поймал одну — оксикодон. Маленькие белые таблетки перекатывались внутри, глухо толкаясь в стенки блистера, как рыбы в слишком тесном аквариуме. С предупреждающей надписью “Не смешивать с алкоголем”. Даже без подсказки искина я знал: тяжёлая штука. Я повертел упаковки в руках. Что-то с капитаном было не так. Интересно, что у меня наркотики не вызвали особых эмоций.
Я долго смотрел на эту каюту.
На следы ярости.
На трофеи.
Наркотики.
На оружие.
На надписи.
На розовую «медузу».
На фотографию девушки.
И чувствовал глубокое, неприятное несоответствие.
До криоотсека я добрался минут через десять — задержался в оранжерее.
Это было единственное место на корабле, где часть стены была прозрачной, и через неё можно было видеть звёзды. На мой взгляд — совершенно лишнее окно: без стабильного искусственного освещения здесь всё равно ничего не вырастет. Блоки ярких полноспектральных ламп вокруг окна на это недвусмысленно указывали. Обычно гидропонику используют для свежих овощей и фруктов… но здесь с потолка тянулись огромные, разросшиеся в невесомости кусты конопли, уверенно вытеснив любую другую растительность.
Когда корабль ушёл в дрейф, гидропоника отключилась и кусты засохли, превратились в хрупкие серо-зелёные останки. Я осторожно коснулся одного — и листья рассыпались. И всё же индикаторы на панели управления горели зелёным. Сад можно было реактивировать, где-то в хранилище должны быть семена.
Прямо посреди этого засохшего «леса» было грубо, толстыми болтами, намертво прикручено кресло. Рядом с подлокотником, небрежно приклеенный липкой лентой, плавал прозрачный пакет с напечатанными на 3D-принтере трубками и пара зажигалок, а на стенах и потолке зияли вырванные датчики дыма — окончательный штрих к портрету. Кто-то здесь сидел, курил дурманящие листья и смотрел на звёзды через обзорный купол — единственный на всём корабле. На решётках вентиляции мёртвыми рыбами застыли пустые пакеты с этанолом для дезинфекции. В меню пищевых синтезаторов алкоголь не входил, но всегда можно было импровизировать с настройками фармацевтики медотсека.
Странное ощущение — смотреть на следы чужой жизни и понимать, что они, вероятно, твои.
Я не чувствовал стыда. Не чувствовал даже осуждения. Скорее… пустоту. Как будто это всё про кого-то ещё: кресло, вырванные датчики дыма, запах воспоминаний, которых у меня нет. Я задержался ещё на мгновение, словно пытаясь почувствовать хоть тень воспоминания. Но ничего не пришло.
Я развернулся и полетел дальше к криоотсеку.
Звёзды остались за спиной.
Криоотсек находился в носовой части корабля, под толстым слоем радиационной защиты. АР-навигация оказалась полезнее, чем я ожидал: к отсеку вёл неприметный технический люк в коридоре, мимо которого легко пролететь, если не знаешь, что ищешь.
Место оказалось тесным. Криокапсулы были собраны в пять барабанов по шесть штук, кольцом вокруг стола автодока. Некоторые секции давно не работали: контрольные экраны светились критическими ошибками, ругались на отказ систем жизнеобеспечения и утечки жидкого азота. Честно говоря, я почти не рассчитывал найти Алису живой, чего бы там ни утверждал корабельный манифест.
Но когда я подплыл к центральному пульту автодока, её капсула значилась исправной.
Температура стабильная: –196 °C.
Индикаторы статуса — жёлтые. Срок пребывания в криосне был намного больше рекомендованных трёх лет: Алиса спала все десять.
Я вызвал меню, подтвердил полномочия и запустил цикл ускоренного пробуждения.
Один из барабанов провернулся, и капсула выдвинулась к автодоку, окутанная облаками испаряющегося азота. Вентиляция загудела громче, вытесняя азот из воздуха: формально он безопасен, но в таком тесном отсеке легко отбирает кислород.
Её тело лежало открыто и беззащитно. Полностью обнажённое. Кожа мраморно-белая, с голубоватым холодным оттенком. Ярко-голубой криопротектор в линиях и магистралях просвечивал под пластиковым коконом, плотно облегающим тело. По поверхности кокона мгновенно начали расти иглы изморози. Лица не было видно из-за интубационной маски. Только ярко-рыжие волосы, свободно парящие вокруг головы, казались живыми и будто не замечали холода.
Криосон никакой не «сон». Это обратимая смерть. Капсула откачивает из тела кровь и замещает её раствором криопротектора. Кровь разделяется на клеточный компонент и плазму, каждая фракция охлаждается отдельно. Затем тело медленно охлаждается до температуры жидкого азота. Сейчас этот процесс шёл в обратном направлении. Минут тридцать ничего особенно интересного не происходило: на экране кривая температуры её тела медленно ползла вверх в целом совпадая с эталонной.
Я даже успел заскучать, достал из кармана пищевой брикет, который прихватил из столовой, и с неожиданным для себя удивлением поймал себя на том, что мне достаточно просто посмотреть на упаковку, чтобы считать матрицу данных.
Шестьсот калорий. Сахара, жиры, белки, витамины, суточные нормы потребления — всё аккуратно разложено по графам.
Сначала брикет показался абсолютно безвкусным — как несъедобная техническая масса. Но потом я залез в настройки… и отключил подавление голода и вкусовых сигналов.
Во рту взорвался вкус.
Не то чтобы рацион был особенно изысканным — сладкий, чуть солоноватый, с тяжёлым химическим послевкусием клубники. Дело было в другом: я никогда раньше не испытывал таких ощущений. И это было новым. Странным. Почти пугающим.
Одновременно я понял, что на самом деле очень голоден.
Система мониторинга глюкозы при этом оставалась в зелёной зоне и не видела угрозы — организм работал стабильно, как по инструкции. Голод был… не немедленной потребностью. Скорее — человеческой, частью меня.
И тут меня догнало: зачем у меня вообще есть ощущение вкуса? И почему оно по умолчанию было выключено?
Система между тем автоматически подсчитала калории и спокойно сообщила, что суточная норма восполнена. Оказывается, шестьсот калорий — всё, что нужно моим органическим компонентам. Насколько позволяла моя довольно специфическая память, людям требовалось раза в два-три больше. Но я всё равно ловил себя на мыслях о кулинарных принтерах в столовой. Есть оказалось удивительно приятным.
Тем временем тело Алисы нагрелось до четырёх градусов, и загудели помпы, откачивая синюю криожидкость. По трубкам заструился прозрачный физраствор вымывая остатки. Компьютер мигнул и выдал мне окно потокового анализатора клеточных компонентов крови.
На графике формировались два облака.
Одно — крупное — в левом нижнем углу: живые клетки.
Справа — два поменьше: мёртвые и умирающие в апоптозе.
График был помечен как Annexin V / PI.
Компьютер при этом честно предупредил: показатели повреждения клеточных компонентов выше нормы. В космосе нас каждую секунду прошивают элементарные частицы, ломая ДНК. Живые клетки её чинят. Замороженные — копят повреждения.
Поэтому из криосна, при всей его «обратимости», нужно выходить каждые года три, какими бы неприятными ни были эти процедуры чтобы восстановиться. Компьютер подсчитывал суммарную полученную дозу — около двух зивертов.
Если мы действительно провели десять лет в Облаке Орта, это был, по сути, отличный результат. Спасибо экранированию криоотсека. На такой дальности нас ничто не прикрывало — ни магнитное поле Земли, ни солнечный ветер. Только голая галактика за бортом. Доза около двух зивертов за десять лет почти удача. Можно было получить и втрое больше. Но прогноз он всё равно выдавал крайне неблагоприятный. Риск онкологических заболеваний в ближайшие пять лет — увеличен на восемьсот процентов. Общий прогноз неблагоприятный. Ввозможны стойкие нарушения костного мозга, анемия и ослабление иммунитета; вероятность катаракты, сосудистых и нейродегенеративных изменений; репродуктивные функции — под вопросом. Качество жизни: снижено. Рекомендуется постоянный медицинский мониторинг.
Мне вдруг стало любопытно: а что насчёт меня? Теоретически я тоже мог находиться здесь долгие годы. Узнать свою поглощённую дозу я не мог, но в том самом вкладке внутреннего интерфейса — там, где я впервые увидел собственный серийный номер и языковые настройки — была вкладка с дополнительными данными допуска.
Среди них значились и пределы радиационной устойчивости.
Цифра, указанная Hamamatsu Biotech (все права защищены), выглядела… неприлично большой. Восемьдесят зивертов допустимого накопленного облучения.
Дальний космос меня не тревожил вообще. Судя по этим характеристикам, я и в активную зону реактора могу заглянуть без особых последствий — правда, ненадолго. Неизвестные мне инженеры и биотехнологи из Hamamatsu явно создавали меня для глубокого космоса. И сделали… очень крепким.
Но тогда — что здесь делала Алиса?
Список модификаций в автодоке за исключением VR порта был пуст: насколько я понимал, она — обычный человек, может даже с земли, судя по развитой мускулатуре. Но она даже при лучшем раскладе, учитывая межзвёздный фон около зиверта в год, здесь не протянет и нескольких лет. Кто и зачем привёз её в место, где обычного человеку просто не выжить?
Ответ у меня был. Просто он мне очень не нравился.
Капсула между тем отфильтровала мёртвые клетки и восполняла объём крови. Тело Алисы из мраморно-белого стало фиолетово-синим. Насколько я помнил процедуру выхода из криосна — а она была забита до автоматизма — это считалось нормальным. Экраны переключились на ровные линии дыхания, ЭКГ и ЭЭГ.
Температура тела поднялась до тридцати четырёх градусов. Корпус прогонял по внутренним каналам тёплый воздух, испаряя влагу, собравшуюся при разморозке. Капсула короткими импульсами подавала эпинефрин, подгоняя сердце. Из стенок выдвинулись манипуляторы и начали непрямой массаж.
Запищали конденсаторы готовности дефибриллятора. Как бы это ни показывали в развлекательных VR-каналах, запустить сердце «с нуля» разрядом нельзя. Он может понадобиться позже — если начнётся вполне вероятная при этом фибрилляция.
— Вот откуда я это знаю? Сказал я зачем-то вслух, обращаясь то ли к неожиданным медицинским познанием или факту, что я не мог вспомнить ни одного развлекательного VR шоу кроме того что они существуют и Земля их включает в информационные пакеты DSN.
Синева постепенно уходила, кожа вновь становилась живой — тёплой, розовой. На ЭЭГ начала появляться мозговая активность: сперва разрозненная, без выраженных ритмов, но она росла и упорядочивалась. Пластиковый кокон распахнулся.
И я вдруг понял, что Алиса… очень красивая.
Собственно, это была первая женщина, которую я видел осознанно.
Минуту я просто смотрел на неё — на живое тело — пытаясь разобраться в странной смеси чувств, которую она во мне вызывала. Система отметила «крайне высокое возбуждение» и вежливо предложила подавление эмоций. Я мысленно ткнул в кнопку отмены. Я тебе подавлю.
Интубационная трубка тихо ушла от лица — и да, это была девушка с фотографии в моей каюте.
Может быть, она расскажет, что здесь происходит.
И кто я такой.
Алиса просыпалась тяжело. Её тело выгнулось дугой судорог, затем по всему телу прошла мелкая дрожь. Я на минуту отлетел к 3D-принтеру и заказал комплект одежды. Честно отметил про себя, что мне однозначно нравится смотреть на неё обнажённой… но после криосна ей будет холодно.
Капсула завершала цикл, выводя многочисленные трубки и датчики. Многие из них заканчивались толстыми иглами; проколы автоматически закрывались коллагеновыми пластырями, но капли крови всё равно висели в воздухе алыми бусинами. В завершение манипулятор с щелчком наклеил ей на плечо стимулирующей коктейль. Но всё равно ей будет плохо ещё несколько дней — как минимум.
Алиса открыла глаза.
Сначала — мутные, смотрящие сквозь меня. Потом взгляд сфокусировался.
Мы секунду просто смотрели друг на друга. В её глазах мелькнула тень узнавания.
А потом Алиса резко всхлипнула — и её прорвало. Она начала рыдать, содрогаясь всем телом.
— Боже… нет… — выдавила она. — Только не это!
При всём обилии справочной и технической информации, которой был забит мой мозг, у меня не было ни малейшего опыта — как вести себя с человеком, который тебя до ужаса боится.
Я понимал, как ремонтировать двигатель прямоточного термоядерного блока. Знал как читать данные клеточного анализа, схемы нейропротекции, тактику боя, сотни регламентов и процедур.
Сверху по изображению жирным маркером было написано: «Сука».
На стене тем же почерком размашисто значилось: «ОПЗ — идите к чёрту!»
Не ладились у капитана Блейка отношения с начальством. ОПЗ — EarthGov, основной орган земного правительства, курирующий внеземные операции и координирующий флот. Судя по количеству царапин и надписей, Блейк ненавидел их долго и последовательно. У генерала Миры Стоун вместо глаз были проколоты аккуратные дырочки.
Чуть дальше — другая фотография. Молодая девушка. Лицо крупным планом. То ли снимали с телескопической оптикой то ли просто очень близко. Красивое — по-земному живое. И испуганное. Или расстроенное. Снимок был странным, слишком личным. Кто эта девушка и чем она была важна для капитана, для меня?
На кровати был примагничен планшет. Я наугад попробовал его включить, ожидая увидеть привычный режим восстановления, но компактный компьютер ожил, мигнул идентификацией, узнал лицо, окончательно разрешая сомнения моя ли это каюта, и выдал запрос пароля, которого я естественно, не знал. Планшет аккуратно лег на прямоугольное крепление на униформе — очевидно, именно для него это место и предназначалось. Может быть, со временем пароль ко мне вернётся.
В душевой, которая была беззастенчиво совмещена с универсальным унитазом, для невесомости и редкой здесь гравитации, было на удивление чисто, только напротив сиденья на стене вырезано бранное слово.
Я посмотрел на зеркало в шкафчике, Я на секунду застыл перед небольшим зеркалом, встроенным в дверцу шкафчика. Посмотрел — и не сразу понял, кого именно вижу.
Лицо было… моим. Наверное. Слишком правильным, словно кто-то собрал человека по инструкции и тщательно проверил, чтобы получилось без изъянов. Чёткие скулы, ровная симметрия, ни шрамов, ни порезов. Кожа слишком гладкая, без мелких морщин, без следов времени. Не молодая и не старая, мне могло быть и двадцать и тридцать. Глаза. Вот они выдавали больше, чем всё остальное. Яркие, голубые незнакомые. В них не было усталости прожитых лет, не было накопленных эмоций, только глубокая, тяжёлая тишина. Я провёл пальцами по щеке. Кожа была тёплой, эластичной — слишком правильной.
Под пальцами ощущалась микровибрация — тихая работа внутренних систем, о которой сознание знало, но старательно не замечало. У виска, почти невидимый, оптический порт подсвечивался слабым инфракрасным светом, едва заметный, если не знать, куда смотреть. Волосы короткие, будто их стригли не из эстетики, а по регламенту. Не человек. Не машина. Что-то между.
Я машинально открыл шкафчик. Большинство предметов гигиены были аккуратно зафиксированы в ячейках — ультразвуковая зубная щётка в клипсе, бритвенный крем под ремешком, пузырьки с гелем пристёгнуты, как пассажиры перед взлётом. А вот остальное закреплено не было.
Из шкафчика сразу вылетели две ярко-оранжевые блистерные упаковки, отпечатанные штампом медотсека. Я поймал одну — оксикодон. Маленькие белые таблетки перекатывались внутри, глухо толкаясь в стенки блистера, как рыбы в слишком тесном аквариуме. С предупреждающей надписью “Не смешивать с алкоголем”. Даже без подсказки искина я знал: тяжёлая штука. Я повертел упаковки в руках. Что-то с капитаном было не так. Интересно, что у меня наркотики не вызвали особых эмоций.
Я долго смотрел на эту каюту.
На следы ярости.
На трофеи.
Наркотики.
На оружие.
На надписи.
На розовую «медузу».
На фотографию девушки.
И чувствовал глубокое, неприятное несоответствие.
***
До криоотсека я добрался минут через десять — задержался в оранжерее.
Это было единственное место на корабле, где часть стены была прозрачной, и через неё можно было видеть звёзды. На мой взгляд — совершенно лишнее окно: без стабильного искусственного освещения здесь всё равно ничего не вырастет. Блоки ярких полноспектральных ламп вокруг окна на это недвусмысленно указывали. Обычно гидропонику используют для свежих овощей и фруктов… но здесь с потолка тянулись огромные, разросшиеся в невесомости кусты конопли, уверенно вытеснив любую другую растительность.
Когда корабль ушёл в дрейф, гидропоника отключилась и кусты засохли, превратились в хрупкие серо-зелёные останки. Я осторожно коснулся одного — и листья рассыпались. И всё же индикаторы на панели управления горели зелёным. Сад можно было реактивировать, где-то в хранилище должны быть семена.
Прямо посреди этого засохшего «леса» было грубо, толстыми болтами, намертво прикручено кресло. Рядом с подлокотником, небрежно приклеенный липкой лентой, плавал прозрачный пакет с напечатанными на 3D-принтере трубками и пара зажигалок, а на стенах и потолке зияли вырванные датчики дыма — окончательный штрих к портрету. Кто-то здесь сидел, курил дурманящие листья и смотрел на звёзды через обзорный купол — единственный на всём корабле. На решётках вентиляции мёртвыми рыбами застыли пустые пакеты с этанолом для дезинфекции. В меню пищевых синтезаторов алкоголь не входил, но всегда можно было импровизировать с настройками фармацевтики медотсека.
Странное ощущение — смотреть на следы чужой жизни и понимать, что они, вероятно, твои.
Я не чувствовал стыда. Не чувствовал даже осуждения. Скорее… пустоту. Как будто это всё про кого-то ещё: кресло, вырванные датчики дыма, запах воспоминаний, которых у меня нет. Я задержался ещё на мгновение, словно пытаясь почувствовать хоть тень воспоминания. Но ничего не пришло.
Я развернулся и полетел дальше к криоотсеку.
Звёзды остались за спиной.
***
Криоотсек находился в носовой части корабля, под толстым слоем радиационной защиты. АР-навигация оказалась полезнее, чем я ожидал: к отсеку вёл неприметный технический люк в коридоре, мимо которого легко пролететь, если не знаешь, что ищешь.
Место оказалось тесным. Криокапсулы были собраны в пять барабанов по шесть штук, кольцом вокруг стола автодока. Некоторые секции давно не работали: контрольные экраны светились критическими ошибками, ругались на отказ систем жизнеобеспечения и утечки жидкого азота. Честно говоря, я почти не рассчитывал найти Алису живой, чего бы там ни утверждал корабельный манифест.
Но когда я подплыл к центральному пульту автодока, её капсула значилась исправной.
Температура стабильная: –196 °C.
Индикаторы статуса — жёлтые. Срок пребывания в криосне был намного больше рекомендованных трёх лет: Алиса спала все десять.
Я вызвал меню, подтвердил полномочия и запустил цикл ускоренного пробуждения.
Один из барабанов провернулся, и капсула выдвинулась к автодоку, окутанная облаками испаряющегося азота. Вентиляция загудела громче, вытесняя азот из воздуха: формально он безопасен, но в таком тесном отсеке легко отбирает кислород.
Её тело лежало открыто и беззащитно. Полностью обнажённое. Кожа мраморно-белая, с голубоватым холодным оттенком. Ярко-голубой криопротектор в линиях и магистралях просвечивал под пластиковым коконом, плотно облегающим тело. По поверхности кокона мгновенно начали расти иглы изморози. Лица не было видно из-за интубационной маски. Только ярко-рыжие волосы, свободно парящие вокруг головы, казались живыми и будто не замечали холода.
Криосон никакой не «сон». Это обратимая смерть. Капсула откачивает из тела кровь и замещает её раствором криопротектора. Кровь разделяется на клеточный компонент и плазму, каждая фракция охлаждается отдельно. Затем тело медленно охлаждается до температуры жидкого азота. Сейчас этот процесс шёл в обратном направлении. Минут тридцать ничего особенно интересного не происходило: на экране кривая температуры её тела медленно ползла вверх в целом совпадая с эталонной.
Я даже успел заскучать, достал из кармана пищевой брикет, который прихватил из столовой, и с неожиданным для себя удивлением поймал себя на том, что мне достаточно просто посмотреть на упаковку, чтобы считать матрицу данных.
Шестьсот калорий. Сахара, жиры, белки, витамины, суточные нормы потребления — всё аккуратно разложено по графам.
Сначала брикет показался абсолютно безвкусным — как несъедобная техническая масса. Но потом я залез в настройки… и отключил подавление голода и вкусовых сигналов.
Во рту взорвался вкус.
Не то чтобы рацион был особенно изысканным — сладкий, чуть солоноватый, с тяжёлым химическим послевкусием клубники. Дело было в другом: я никогда раньше не испытывал таких ощущений. И это было новым. Странным. Почти пугающим.
Одновременно я понял, что на самом деле очень голоден.
Система мониторинга глюкозы при этом оставалась в зелёной зоне и не видела угрозы — организм работал стабильно, как по инструкции. Голод был… не немедленной потребностью. Скорее — человеческой, частью меня.
И тут меня догнало: зачем у меня вообще есть ощущение вкуса? И почему оно по умолчанию было выключено?
Система между тем автоматически подсчитала калории и спокойно сообщила, что суточная норма восполнена. Оказывается, шестьсот калорий — всё, что нужно моим органическим компонентам. Насколько позволяла моя довольно специфическая память, людям требовалось раза в два-три больше. Но я всё равно ловил себя на мыслях о кулинарных принтерах в столовой. Есть оказалось удивительно приятным.
Тем временем тело Алисы нагрелось до четырёх градусов, и загудели помпы, откачивая синюю криожидкость. По трубкам заструился прозрачный физраствор вымывая остатки. Компьютер мигнул и выдал мне окно потокового анализатора клеточных компонентов крови.
На графике формировались два облака.
Одно — крупное — в левом нижнем углу: живые клетки.
Справа — два поменьше: мёртвые и умирающие в апоптозе.
График был помечен как Annexin V / PI.
Компьютер при этом честно предупредил: показатели повреждения клеточных компонентов выше нормы. В космосе нас каждую секунду прошивают элементарные частицы, ломая ДНК. Живые клетки её чинят. Замороженные — копят повреждения.
Поэтому из криосна, при всей его «обратимости», нужно выходить каждые года три, какими бы неприятными ни были эти процедуры чтобы восстановиться. Компьютер подсчитывал суммарную полученную дозу — около двух зивертов.
Если мы действительно провели десять лет в Облаке Орта, это был, по сути, отличный результат. Спасибо экранированию криоотсека. На такой дальности нас ничто не прикрывало — ни магнитное поле Земли, ни солнечный ветер. Только голая галактика за бортом. Доза около двух зивертов за десять лет почти удача. Можно было получить и втрое больше. Но прогноз он всё равно выдавал крайне неблагоприятный. Риск онкологических заболеваний в ближайшие пять лет — увеличен на восемьсот процентов. Общий прогноз неблагоприятный. Ввозможны стойкие нарушения костного мозга, анемия и ослабление иммунитета; вероятность катаракты, сосудистых и нейродегенеративных изменений; репродуктивные функции — под вопросом. Качество жизни: снижено. Рекомендуется постоянный медицинский мониторинг.
Мне вдруг стало любопытно: а что насчёт меня? Теоретически я тоже мог находиться здесь долгие годы. Узнать свою поглощённую дозу я не мог, но в том самом вкладке внутреннего интерфейса — там, где я впервые увидел собственный серийный номер и языковые настройки — была вкладка с дополнительными данными допуска.
Среди них значились и пределы радиационной устойчивости.
Цифра, указанная Hamamatsu Biotech (все права защищены), выглядела… неприлично большой. Восемьдесят зивертов допустимого накопленного облучения.
Дальний космос меня не тревожил вообще. Судя по этим характеристикам, я и в активную зону реактора могу заглянуть без особых последствий — правда, ненадолго. Неизвестные мне инженеры и биотехнологи из Hamamatsu явно создавали меня для глубокого космоса. И сделали… очень крепким.
Но тогда — что здесь делала Алиса?
Список модификаций в автодоке за исключением VR порта был пуст: насколько я понимал, она — обычный человек, может даже с земли, судя по развитой мускулатуре. Но она даже при лучшем раскладе, учитывая межзвёздный фон около зиверта в год, здесь не протянет и нескольких лет. Кто и зачем привёз её в место, где обычного человеку просто не выжить?
Ответ у меня был. Просто он мне очень не нравился.
Капсула между тем отфильтровала мёртвые клетки и восполняла объём крови. Тело Алисы из мраморно-белого стало фиолетово-синим. Насколько я помнил процедуру выхода из криосна — а она была забита до автоматизма — это считалось нормальным. Экраны переключились на ровные линии дыхания, ЭКГ и ЭЭГ.
Температура тела поднялась до тридцати четырёх градусов. Корпус прогонял по внутренним каналам тёплый воздух, испаряя влагу, собравшуюся при разморозке. Капсула короткими импульсами подавала эпинефрин, подгоняя сердце. Из стенок выдвинулись манипуляторы и начали непрямой массаж.
Запищали конденсаторы готовности дефибриллятора. Как бы это ни показывали в развлекательных VR-каналах, запустить сердце «с нуля» разрядом нельзя. Он может понадобиться позже — если начнётся вполне вероятная при этом фибрилляция.
— Вот откуда я это знаю? Сказал я зачем-то вслух, обращаясь то ли к неожиданным медицинским познанием или факту, что я не мог вспомнить ни одного развлекательного VR шоу кроме того что они существуют и Земля их включает в информационные пакеты DSN.
Синева постепенно уходила, кожа вновь становилась живой — тёплой, розовой. На ЭЭГ начала появляться мозговая активность: сперва разрозненная, без выраженных ритмов, но она росла и упорядочивалась. Пластиковый кокон распахнулся.
И я вдруг понял, что Алиса… очень красивая.
Собственно, это была первая женщина, которую я видел осознанно.
Минуту я просто смотрел на неё — на живое тело — пытаясь разобраться в странной смеси чувств, которую она во мне вызывала. Система отметила «крайне высокое возбуждение» и вежливо предложила подавление эмоций. Я мысленно ткнул в кнопку отмены. Я тебе подавлю.
Интубационная трубка тихо ушла от лица — и да, это была девушка с фотографии в моей каюте.
Может быть, она расскажет, что здесь происходит.
И кто я такой.
Алиса просыпалась тяжело. Её тело выгнулось дугой судорог, затем по всему телу прошла мелкая дрожь. Я на минуту отлетел к 3D-принтеру и заказал комплект одежды. Честно отметил про себя, что мне однозначно нравится смотреть на неё обнажённой… но после криосна ей будет холодно.
Капсула завершала цикл, выводя многочисленные трубки и датчики. Многие из них заканчивались толстыми иглами; проколы автоматически закрывались коллагеновыми пластырями, но капли крови всё равно висели в воздухе алыми бусинами. В завершение манипулятор с щелчком наклеил ей на плечо стимулирующей коктейль. Но всё равно ей будет плохо ещё несколько дней — как минимум.
Алиса открыла глаза.
Сначала — мутные, смотрящие сквозь меня. Потом взгляд сфокусировался.
Мы секунду просто смотрели друг на друга. В её глазах мелькнула тень узнавания.
А потом Алиса резко всхлипнула — и её прорвало. Она начала рыдать, содрогаясь всем телом.
— Боже… нет… — выдавила она. — Только не это!
***
При всём обилии справочной и технической информации, которой был забит мой мозг, у меня не было ни малейшего опыта — как вести себя с человеком, который тебя до ужаса боится.
Я понимал, как ремонтировать двигатель прямоточного термоядерного блока. Знал как читать данные клеточного анализа, схемы нейропротекции, тактику боя, сотни регламентов и процедур.
