в VR мои внутренние системы давали мне послабления, то тут дыхание немедленно стало спокойным и сердца, я, кстати, только сейчас отчётливо понял, что у меня их два, забились ровно, и второе вспомогательное через минуту замерло. Мне захотелось отключить назойливые системы.
Я всё это время относился к своей амнезии как к проблеме. Как к поломке.
Как к чему-то, что нужно исправить, восстановить, вернуть на место, найти и восстановить нужный файл в архиве.
Память — это ведь «я», правда?
Алиса, которую я, возможно, превращал в существо, живущее от боли до боли, корабль, который выглядел как остывший след психоза и место преступления одновременно, сад с коноплёй, наркотики в шкафчике попытки залить реальность…
И где-то внутри очень спокойно сложился вопрос:
а если память вернёт не меня?
Если она вернёт того человека, который, похоже, обращался с этой замечательной девушкой очень плохо. И, судя по всему, у него были на это мотивы. Были причины. Были решения, которые он принял — сознательно. Никто не считает себя злодеем собственной истории.
Я всё время думал об этом. Но до сих пор это звучало как удобная философия.
Теоретическая игра в формулы:
«личность — это память»,
«личность — это поступки»,
«личность — это выбор».
Красивые слова. Умные.
И — удивительно безопасные. А сейчас они вдруг стали очень конкретными.
Если я не помню своих преступлений — имею ли я право считать, что их совершал не я?
Если тот человек, которого она помнит, умер вместе с моей памятью… значит ли это, что я — новый? Могу ли я быть другим? Или я просто удобно отрезал кусок себя, чтобы не смотреть в него?
Если я скажу: «Это был не я. У меня нет его мыслей, его логики » — это правда или удобная ложь?
Где проходит граница личности — в цепочке воспоминаний или в теле, которое их когда-то проживало?
Мне хотелось спать — просто сбросить накопившуюся за последние часы усталость. Хотя бы ненадолго перестать думать. Невесомость — лучшая постель, но я всё-таки закрепился на койке, чтобы не болтаться по каюте во сне. Мои потребности во сне оказались весьма скромными — около трёх часов в сутки. Внутренний искин при этом оставался полностью активен в режиме охраны.
Я пометил триггеры для пробуждения: нарушение жизненных показателей Алисы и любые критические неисправности систем корабля. Затем запустил цикл снижения альфа-ритмов и индукции тета-активности. Кажется, проблемы бессонницы мне явно не грозили.
Уже проваливаясь в темноту, я вдруг подумал — а могу ли я вообще видеть сны?
Биомониторинг Алисы выдал прямую линию за пятнадцать минут до моего «пробуждения». Следом оборвался сигнал ЭЭГ. После криосна так бывает — в сосудах могут образовываться тромбы.
Я сорвался с постели места и уже летел к её двери, машинально просчитывая, сколько времени займёт дотянуть её до автодока и почему, к чёрту, его вообще расположили так далеко от жилых отсеков. Я ругал себя за то, что отвёл её в каюту и пошёл спать. Нужно было оставить её в криоблоке, под контролем медицинских систем. Глупость. Самонадеянность.
Дверь её каюты была заперта.
— Открыть! — рявкнул я.
Дверь поддалась, но слишком медленно. Я упёрся рукой в потолок, ногами в пол, и отжал створку так, что взвизгнули сервоприводы.
И замер.
Алиса висела в центре каюты, спокойно удерживаясь одной ногой за спинку стула для баланса и переодевалась. Рядом плавали её пижама, наклейки монитора и обруч ЭЭГ.
Она подняла глаза, посмотрела на меня, потом — на плавающие в воздухе датчики.
— Извини. Со мной всё в порядке. Правда, мне лучше. Я нашла форму в ящике… — она не успела договорить. — Ты не включил камеры?
Я ещё секунду стоял в дверях, как идиот, со всем этим адреналином, который внезапно оказался не нужен.
— Частная жизнь экипажа нарушается только в исключительных обстоятельствах, — машинально вылетела фраза из свода корабельного этикета.
Сердце всё ещё било в висках, словно я только что летел по вертикальной шахте, а мозг упрямо пытался найти катастрофу, которой не было.
Алиса вскинула брови. Даже так?
Я медленно выдохнул. Провёл рукой по лицу, чувствуя, как дрожат пальцы.
— Я подумал… что ты умираешь, — сказал я глухо. — Осложнения после криосна...
Слова прозвучали глупо и, почему-то, слишком честно.
Она выдохнула.
— Понятно… — тихо сказала она. — Спасибо.
Потом нахмурилась, словно рассердилась уже на саму себя за то, что поняла.
— Но всё равно… — она кивнула на датчики. — Не нужно. Я жива. Я в сознании. Если станет плохо — я позову.
Она чуть отвела взгляд.
Пожалуйста не трогай меня несколько дней, мне нужно отдохнуть, прийти в себя.
Меня эта часть фразы резанула – не трогай меня несколько дней..
— А сейчас можешь… выйти? Я хочу просто переодеться. Может, душ принять. У нас всё в порядке с запасами воды?
Я кивнул.
— Ты знаешь, как пользоваться душевой кабиной? – Алиса удивлённо наклонила голову. Глупый вопрос, она знает о корабле больше меня.
— Знаю, капитан. В её голосе не было злости. Только усталость. И — что-то очень хрупкое.
Что-то я явно делал не так, как тот, кто называл себя Блейком, но может быть это было и неплохо.
Следующие несколько дней Алиса меня избегала. Мы виделись только во время приёма пищи. Она появлялась в столовой строго по расписанию — ровно в девять утра по корабельному времени. Подлетала к кулинарному процессору, печатала себе омлет с хлебцами, забирала порцию и упрямо усаживалась за закреплённый на стене стол — аккурат под прямым углом к моей «гравитации».
В невесомости всё это выглядело нелепо: два человека, сидящие «на разных стенах», каждый в своей версии вниз и вверх. Но она словно намеренно выбирала эту позицию — будто между нами обязательно должен был лежать этот странный пространственный зазор.
Ела она быстро, почти деловито, не поднимая глаз, и сразу уходила обратно в каюту, прихватив с собой пару упаковок кофе и сока — «на потом». В два часа дня всё повторялось: она вновь появлялась, печатала себе соевый «стейк», ела, молча и исчезала. Остальное время проводила в своей каюте — судя по сетевой активности, почти полностью в VR.
Корабль фиксировал логи сервера — и этого было достаточно, чтобы понимать: реальность ей сейчас даётся слишком тяжело.
Я же за это время понял, что после того, как я снова включил себе вкусовые ощущения, грызть энергетические батончики для киборгов — абсолютное издевательство. Поэтому я последовал её примеру и начал экспериментировать с кухонным принтером. С переменным успехом, но, по крайней мере, это напоминало человеческую жизнь.
И именно в тот момент, когда я уже кое-как освоился с местной кулинарией, на следующий день Алиса вошла и увидела меня сидящим за столом… «на стене».
Она остановилась на секунду — словно ударилась о невидимую преграду. Глубоко вздохнула, явно готовясь к разговору, которого не хотела, но и избегать бесконечно больше не могла. Потом всё же пересекла невидимую дистанцию и села напротив — не глядя мне в глаза.
— Какие-то указания, капитан Блейк? — странно глухим, ровным голосом спросила она, продолжая внимательно разглядывать свой «стейк», как будто тот мог подсказать правильную линию поведения. — Я полностью в вашем распоряжении.
Фраза прозвучала двусмысленно. Я невольно сжал пальцы.
— Пожалуйста… называй меня Алекс.
Она едва заметно подняла бровь — короткое, осторожное удивление прожило на лице мгновение и исчезло.
— Хорошо, — так же спокойно произнесла она. — Капитан Алекс. Какие будут указания?
Я выдохнул.
— Никаких указаний. — Сделал паузу, выбирая слова. — Я просто хотел спросить… как ты себя чувствуешь, Алиса?
— Спасибо, хорошо, — ответ прозвучал так безупречно вежливо, что от него становилось только больнее. Слишком правильным. Слишком аккуратным.
Я покачал головой.
— Ты слишком много времени проводишь в VR, — сказал я мягко.
Алиса едва заметно напряглась. Плечи чуть поднялись, голос стал суше:
— Ты следишь за мной в VR?
— Нет, — так же ровно ответил я. — Я не лезу в твои личные сессии. (Про мой визит на пляж я решил тактично умолчать, это было случайно). Но я вижу сетевую активность. И этого достаточно, чтобы понимать, сколько ты там прводишь времени.
Я ненадолго замолчал, чтобы слова не прозвучали приказом.
— Наши условия здесь… мягко говоря, далеки от комфортных. Но тело всё равно остаётся твоим. Оно не любит, когда про него забывают. Нужно хотя бы немного двигаться. Чуть-чуть нагружать мышцы. Пару часов в спортзале в день — это не дисциплина, это гигиена выживания.
Она тихо выдохнула. Не раздражённо — устало.
— Я знаю, — сказала она. — И да, ты прав. Просто… там легче. Там я могу… не быть здесь.
Она замолчала, будто сама испугалась того, как это прозвучало.
Я кивнул.
— Верю.
Помолчал.
— Но если остаться слишком долго в VR только там — это место начнёт тебя поедать. — сказал я. — Деминерализация костей, деградация мышц. Ты ешь плохо, уже потеряла минимум пять фунтов за несколько дней.
Я выдохнул.
— Реальность должна оставаться хотя бы наполовину реальной. Даже если она неприятная.
— Ну конечно, — тихо бросила она. — Я же не робот.
Она сказала это как констатацию факта — не зло, просто… холодно. Но почему-то именно так и прозвучало — как укол. Я помедлил.
— Я не робот, Алиса, — сказал спокойно, без обиды, хотя, кажется, она там всё-таки была. — Киборг. И во мне больше половины живых тканей.
Она подняла взгляд — не прямо на меня, чуть в сторону, словно проверяя, можно ли вообще смотреть в мою сторону без внутреннего сопротивления. Но это уже было ближе, чем раньше. Не автоматический взгляд. Осознанный.
— Ты… переживаешь? — спросила она.
— Да, — сказал я без попытки спрятаться за роль и очередной глупости, про обязанности капитана обеспечивать здоровье экипажа. — Переживаю.
Она резко поднялась из-за стола, и стул слегка качнулся в невесомости.
— Знаешь… — сказала она неожиданно тихо, но с той стальной нотой, которая появлялась у неё, когда слова становились слишком честными. — В VR нельзя утонуть. Я проверяла.
Она хмуро усмехнулась, как человек, которому неловко за то, что он сейчас говорит.
— Там есть пляж. Море. Можно нырнуть глубоко-глубоко. Вода холодная, плотная, всё как по-настоящему. А потом… в какой-то момент понимаешь, что просто начинаешь дышать под водой. Как во сне. И система тебя мягко выносит на поверхность к берегу. Она на секунду замолчала.
— Не знаю, — она пожала плечом, будто пытаясь сбросить с него чужую руку, — возможно, в заботливом капитане Алексе и правда что-то есть. Хотя мне, честно говоря, выбирать особенно не из чего.
Она бросила почти нетронутый «стейк» в утилизатор и, не оборачиваясь, ушла, унося с собой тишину и запах горячей еды и пластика.
А я остался сидеть за своим «столом на стене», ощущая странное бессилие… и при этом лёгкое, очень хрупкое ощущение прогресса.
На какое-то время я попытался выкинуть Алису и наш странный, неразрешённый конфликт из головы и наконец заняться тем, чем должен был заниматься с первого дня — ремонтом корабля.
Половина секций требовала замены. Трубопроводы — ремонта. Панели — калибровки. Особенно сильно пострадала электроника: перегоревшие чипы, оплавленные провода. На десятый рейс с охапкой материнских плат и процессоров, когда я уже летал по отсекам на автомате, начал проступать закономерность: всё, что было под напряжением в момент удара, либо погибло окончательно, либо стало безбожно глючить.
Я провёл инвентаризацию. Запасов на двоих — с избытком. Система жизнеобеспечения в замкнутом цикле. Реактор работает ровно. В теории мы могли жить здесь десятилетиями. Строить песчаные замки сколько хватит фантазии, в виртуальном Гонолулу. Вечно.
Алиса, похоже, прислушалась к моему совету. Теперь я видел её не только в столовой — каждый день она появлялась в спортзале.
Зал на «Чёрной птице» был крошечным: явно рассчитан на «гостей без модификаций», которым необходимо было время от времени напоминать телу, что оно всё ещё органическое. Мне тренировать было нечего — большая часть мышц была синтетическая, питались они из энергетического фокуса. А вот Алиса…
Она бегала на дорожке, подтягивалась на эспандерах, работала у тренажёров. Где-то раздобыла (или напечатала) себе чёрные обтягивающие штаны, спортивный топ и кроссовки. В ушах наушники клипсы, музыку она стримила с планшета. Что-то очень громкое, тяжолое и ритмичное. Держалась уверенно, упрямо, но сил хватало не на «положенные» два часа — в лучшем случае на половину. После тренировки она, вспотевшая, медленная от усталости, выплывала в коридор и уплывала обратно к себе. И это, как ни странно, было хорошим признаком.
В штатном комплекте «Чёрной Птицы» должно было быть два аппарата для атмосферных и ближних манёвров.
«Стриж» — изящный, обтекаемый, похожий на сверхзвуковой самолёт… чем, по сути, отчасти и являлся.
И тяжёлый десантный бот «Шанс» — совсем другой зверь. В лучших традициях космических пиратов он был создан для того, чтобы брать корабли на абордаж. Судя по технической документации, «Шанс» мог пристыковаться практически к любой поверхности корпуса, прожечь обшивку и врезать собственный сменный шлюз для проведения операций проникновения, спасения или саботажа — как честно и без намёка на смущение сообщала инструкция. Бота не было вовсе, просто пустой стыковочный узел чернел как выбитый зуб. А «Стриж», пристыкованный к левому борту, принял на себя основную волну удара. Его тепловой щит оплавился, корпус выглядел так, будто его долго и методично лизали языки плазмы, а электроника погибла полностью. Не работало ничего.
Пришлось менять всё: от световых панелей до навигационных блоков управления.
Из немногочисленных плюсов — у «Стрижа» был отличный обзор. Пока я ковырялся в его недрах, иногда сознательно делал паузы, отключал интерфейсы, просто садился в кресло и смотрел вперёд — на звёзды и ферму «Стрижа» с блоком двигателей и слабо светивших в инфракрасе радиаторов. Под некоторым углом из илюминаторов было видно и Солнце больше походившее на тусклую лампочку на противоположном конце бесконечного коридора. Почему-то это успокаивало.
Ремонт я закончил, но результатом оставался недоволен. Формально — «Стриж» был жив. Практически — я бы рискнул посадить его разве, что в разреженной атмосфере. Марс. Может быть — какой-нибудь спутник Юпитера. Но чтобы войти в плотные слои земной атмосферы или хотя бы в вязкий метановый океан неба Титана — нужно было перепечатать и заменить несколько сотен плиток теплового щита. А это недели работы в открытом космосе, тысячи ручных операций и бесконечные выходы в скафандре.
С учётом того, что ближайшая пригодная атмосфера была где-то в районе Плутона — примерно в четырёхстах пятидесяти а.е. и то там сейчас зима на следующую сотню другую лет, а атмосфера выпала в осадок — я решил, что капитальная реконструкция «Стрижа» подождёт лучших времён. Если они вообще когда-нибудь наступят.
Блоки электроники для связи с DSN я нашёл на складе — вместе с усилителями сигнала. Эти компоненты пережили катастрофу почти невредимыми.
Я всё это время относился к своей амнезии как к проблеме. Как к поломке.
Как к чему-то, что нужно исправить, восстановить, вернуть на место, найти и восстановить нужный файл в архиве.
Память — это ведь «я», правда?
Алиса, которую я, возможно, превращал в существо, живущее от боли до боли, корабль, который выглядел как остывший след психоза и место преступления одновременно, сад с коноплёй, наркотики в шкафчике попытки залить реальность…
И где-то внутри очень спокойно сложился вопрос:
а если память вернёт не меня?
Если она вернёт того человека, который, похоже, обращался с этой замечательной девушкой очень плохо. И, судя по всему, у него были на это мотивы. Были причины. Были решения, которые он принял — сознательно. Никто не считает себя злодеем собственной истории.
Я всё время думал об этом. Но до сих пор это звучало как удобная философия.
Теоретическая игра в формулы:
«личность — это память»,
«личность — это поступки»,
«личность — это выбор».
Красивые слова. Умные.
И — удивительно безопасные. А сейчас они вдруг стали очень конкретными.
Если я не помню своих преступлений — имею ли я право считать, что их совершал не я?
Если тот человек, которого она помнит, умер вместе с моей памятью… значит ли это, что я — новый? Могу ли я быть другим? Или я просто удобно отрезал кусок себя, чтобы не смотреть в него?
Если я скажу: «Это был не я. У меня нет его мыслей, его логики » — это правда или удобная ложь?
Где проходит граница личности — в цепочке воспоминаний или в теле, которое их когда-то проживало?
Мне хотелось спать — просто сбросить накопившуюся за последние часы усталость. Хотя бы ненадолго перестать думать. Невесомость — лучшая постель, но я всё-таки закрепился на койке, чтобы не болтаться по каюте во сне. Мои потребности во сне оказались весьма скромными — около трёх часов в сутки. Внутренний искин при этом оставался полностью активен в режиме охраны.
Я пометил триггеры для пробуждения: нарушение жизненных показателей Алисы и любые критические неисправности систем корабля. Затем запустил цикл снижения альфа-ритмов и индукции тета-активности. Кажется, проблемы бессонницы мне явно не грозили.
Уже проваливаясь в темноту, я вдруг подумал — а могу ли я вообще видеть сны?
Глава 3
Биомониторинг Алисы выдал прямую линию за пятнадцать минут до моего «пробуждения». Следом оборвался сигнал ЭЭГ. После криосна так бывает — в сосудах могут образовываться тромбы.
Я сорвался с постели места и уже летел к её двери, машинально просчитывая, сколько времени займёт дотянуть её до автодока и почему, к чёрту, его вообще расположили так далеко от жилых отсеков. Я ругал себя за то, что отвёл её в каюту и пошёл спать. Нужно было оставить её в криоблоке, под контролем медицинских систем. Глупость. Самонадеянность.
Дверь её каюты была заперта.
— Открыть! — рявкнул я.
Дверь поддалась, но слишком медленно. Я упёрся рукой в потолок, ногами в пол, и отжал створку так, что взвизгнули сервоприводы.
И замер.
Алиса висела в центре каюты, спокойно удерживаясь одной ногой за спинку стула для баланса и переодевалась. Рядом плавали её пижама, наклейки монитора и обруч ЭЭГ.
Она подняла глаза, посмотрела на меня, потом — на плавающие в воздухе датчики.
— Извини. Со мной всё в порядке. Правда, мне лучше. Я нашла форму в ящике… — она не успела договорить. — Ты не включил камеры?
Я ещё секунду стоял в дверях, как идиот, со всем этим адреналином, который внезапно оказался не нужен.
— Частная жизнь экипажа нарушается только в исключительных обстоятельствах, — машинально вылетела фраза из свода корабельного этикета.
Сердце всё ещё било в висках, словно я только что летел по вертикальной шахте, а мозг упрямо пытался найти катастрофу, которой не было.
Алиса вскинула брови. Даже так?
Я медленно выдохнул. Провёл рукой по лицу, чувствуя, как дрожат пальцы.
— Я подумал… что ты умираешь, — сказал я глухо. — Осложнения после криосна...
Слова прозвучали глупо и, почему-то, слишком честно.
Она выдохнула.
— Понятно… — тихо сказала она. — Спасибо.
Потом нахмурилась, словно рассердилась уже на саму себя за то, что поняла.
— Но всё равно… — она кивнула на датчики. — Не нужно. Я жива. Я в сознании. Если станет плохо — я позову.
Она чуть отвела взгляд.
Пожалуйста не трогай меня несколько дней, мне нужно отдохнуть, прийти в себя.
Меня эта часть фразы резанула – не трогай меня несколько дней..
— А сейчас можешь… выйти? Я хочу просто переодеться. Может, душ принять. У нас всё в порядке с запасами воды?
Я кивнул.
— Ты знаешь, как пользоваться душевой кабиной? – Алиса удивлённо наклонила голову. Глупый вопрос, она знает о корабле больше меня.
— Знаю, капитан. В её голосе не было злости. Только усталость. И — что-то очень хрупкое.
Что-то я явно делал не так, как тот, кто называл себя Блейком, но может быть это было и неплохо.
***
Следующие несколько дней Алиса меня избегала. Мы виделись только во время приёма пищи. Она появлялась в столовой строго по расписанию — ровно в девять утра по корабельному времени. Подлетала к кулинарному процессору, печатала себе омлет с хлебцами, забирала порцию и упрямо усаживалась за закреплённый на стене стол — аккурат под прямым углом к моей «гравитации».
В невесомости всё это выглядело нелепо: два человека, сидящие «на разных стенах», каждый в своей версии вниз и вверх. Но она словно намеренно выбирала эту позицию — будто между нами обязательно должен был лежать этот странный пространственный зазор.
Ела она быстро, почти деловито, не поднимая глаз, и сразу уходила обратно в каюту, прихватив с собой пару упаковок кофе и сока — «на потом». В два часа дня всё повторялось: она вновь появлялась, печатала себе соевый «стейк», ела, молча и исчезала. Остальное время проводила в своей каюте — судя по сетевой активности, почти полностью в VR.
Корабль фиксировал логи сервера — и этого было достаточно, чтобы понимать: реальность ей сейчас даётся слишком тяжело.
Я же за это время понял, что после того, как я снова включил себе вкусовые ощущения, грызть энергетические батончики для киборгов — абсолютное издевательство. Поэтому я последовал её примеру и начал экспериментировать с кухонным принтером. С переменным успехом, но, по крайней мере, это напоминало человеческую жизнь.
И именно в тот момент, когда я уже кое-как освоился с местной кулинарией, на следующий день Алиса вошла и увидела меня сидящим за столом… «на стене».
Она остановилась на секунду — словно ударилась о невидимую преграду. Глубоко вздохнула, явно готовясь к разговору, которого не хотела, но и избегать бесконечно больше не могла. Потом всё же пересекла невидимую дистанцию и села напротив — не глядя мне в глаза.
— Какие-то указания, капитан Блейк? — странно глухим, ровным голосом спросила она, продолжая внимательно разглядывать свой «стейк», как будто тот мог подсказать правильную линию поведения. — Я полностью в вашем распоряжении.
Фраза прозвучала двусмысленно. Я невольно сжал пальцы.
— Пожалуйста… называй меня Алекс.
Она едва заметно подняла бровь — короткое, осторожное удивление прожило на лице мгновение и исчезло.
— Хорошо, — так же спокойно произнесла она. — Капитан Алекс. Какие будут указания?
Я выдохнул.
— Никаких указаний. — Сделал паузу, выбирая слова. — Я просто хотел спросить… как ты себя чувствуешь, Алиса?
— Спасибо, хорошо, — ответ прозвучал так безупречно вежливо, что от него становилось только больнее. Слишком правильным. Слишком аккуратным.
Я покачал головой.
— Ты слишком много времени проводишь в VR, — сказал я мягко.
Алиса едва заметно напряглась. Плечи чуть поднялись, голос стал суше:
— Ты следишь за мной в VR?
— Нет, — так же ровно ответил я. — Я не лезу в твои личные сессии. (Про мой визит на пляж я решил тактично умолчать, это было случайно). Но я вижу сетевую активность. И этого достаточно, чтобы понимать, сколько ты там прводишь времени.
Я ненадолго замолчал, чтобы слова не прозвучали приказом.
— Наши условия здесь… мягко говоря, далеки от комфортных. Но тело всё равно остаётся твоим. Оно не любит, когда про него забывают. Нужно хотя бы немного двигаться. Чуть-чуть нагружать мышцы. Пару часов в спортзале в день — это не дисциплина, это гигиена выживания.
Она тихо выдохнула. Не раздражённо — устало.
— Я знаю, — сказала она. — И да, ты прав. Просто… там легче. Там я могу… не быть здесь.
Она замолчала, будто сама испугалась того, как это прозвучало.
Я кивнул.
— Верю.
Помолчал.
— Но если остаться слишком долго в VR только там — это место начнёт тебя поедать. — сказал я. — Деминерализация костей, деградация мышц. Ты ешь плохо, уже потеряла минимум пять фунтов за несколько дней.
Я выдохнул.
— Реальность должна оставаться хотя бы наполовину реальной. Даже если она неприятная.
— Ну конечно, — тихо бросила она. — Я же не робот.
Она сказала это как констатацию факта — не зло, просто… холодно. Но почему-то именно так и прозвучало — как укол. Я помедлил.
— Я не робот, Алиса, — сказал спокойно, без обиды, хотя, кажется, она там всё-таки была. — Киборг. И во мне больше половины живых тканей.
Она подняла взгляд — не прямо на меня, чуть в сторону, словно проверяя, можно ли вообще смотреть в мою сторону без внутреннего сопротивления. Но это уже было ближе, чем раньше. Не автоматический взгляд. Осознанный.
— Ты… переживаешь? — спросила она.
— Да, — сказал я без попытки спрятаться за роль и очередной глупости, про обязанности капитана обеспечивать здоровье экипажа. — Переживаю.
Она резко поднялась из-за стола, и стул слегка качнулся в невесомости.
— Знаешь… — сказала она неожиданно тихо, но с той стальной нотой, которая появлялась у неё, когда слова становились слишком честными. — В VR нельзя утонуть. Я проверяла.
Она хмуро усмехнулась, как человек, которому неловко за то, что он сейчас говорит.
— Там есть пляж. Море. Можно нырнуть глубоко-глубоко. Вода холодная, плотная, всё как по-настоящему. А потом… в какой-то момент понимаешь, что просто начинаешь дышать под водой. Как во сне. И система тебя мягко выносит на поверхность к берегу. Она на секунду замолчала.
— Не знаю, — она пожала плечом, будто пытаясь сбросить с него чужую руку, — возможно, в заботливом капитане Алексе и правда что-то есть. Хотя мне, честно говоря, выбирать особенно не из чего.
Она бросила почти нетронутый «стейк» в утилизатор и, не оборачиваясь, ушла, унося с собой тишину и запах горячей еды и пластика.
А я остался сидеть за своим «столом на стене», ощущая странное бессилие… и при этом лёгкое, очень хрупкое ощущение прогресса.
На какое-то время я попытался выкинуть Алису и наш странный, неразрешённый конфликт из головы и наконец заняться тем, чем должен был заниматься с первого дня — ремонтом корабля.
Половина секций требовала замены. Трубопроводы — ремонта. Панели — калибровки. Особенно сильно пострадала электроника: перегоревшие чипы, оплавленные провода. На десятый рейс с охапкой материнских плат и процессоров, когда я уже летал по отсекам на автомате, начал проступать закономерность: всё, что было под напряжением в момент удара, либо погибло окончательно, либо стало безбожно глючить.
Я провёл инвентаризацию. Запасов на двоих — с избытком. Система жизнеобеспечения в замкнутом цикле. Реактор работает ровно. В теории мы могли жить здесь десятилетиями. Строить песчаные замки сколько хватит фантазии, в виртуальном Гонолулу. Вечно.
Алиса, похоже, прислушалась к моему совету. Теперь я видел её не только в столовой — каждый день она появлялась в спортзале.
Зал на «Чёрной птице» был крошечным: явно рассчитан на «гостей без модификаций», которым необходимо было время от времени напоминать телу, что оно всё ещё органическое. Мне тренировать было нечего — большая часть мышц была синтетическая, питались они из энергетического фокуса. А вот Алиса…
Она бегала на дорожке, подтягивалась на эспандерах, работала у тренажёров. Где-то раздобыла (или напечатала) себе чёрные обтягивающие штаны, спортивный топ и кроссовки. В ушах наушники клипсы, музыку она стримила с планшета. Что-то очень громкое, тяжолое и ритмичное. Держалась уверенно, упрямо, но сил хватало не на «положенные» два часа — в лучшем случае на половину. После тренировки она, вспотевшая, медленная от усталости, выплывала в коридор и уплывала обратно к себе. И это, как ни странно, было хорошим признаком.
В штатном комплекте «Чёрной Птицы» должно было быть два аппарата для атмосферных и ближних манёвров.
«Стриж» — изящный, обтекаемый, похожий на сверхзвуковой самолёт… чем, по сути, отчасти и являлся.
И тяжёлый десантный бот «Шанс» — совсем другой зверь. В лучших традициях космических пиратов он был создан для того, чтобы брать корабли на абордаж. Судя по технической документации, «Шанс» мог пристыковаться практически к любой поверхности корпуса, прожечь обшивку и врезать собственный сменный шлюз для проведения операций проникновения, спасения или саботажа — как честно и без намёка на смущение сообщала инструкция. Бота не было вовсе, просто пустой стыковочный узел чернел как выбитый зуб. А «Стриж», пристыкованный к левому борту, принял на себя основную волну удара. Его тепловой щит оплавился, корпус выглядел так, будто его долго и методично лизали языки плазмы, а электроника погибла полностью. Не работало ничего.
Пришлось менять всё: от световых панелей до навигационных блоков управления.
Из немногочисленных плюсов — у «Стрижа» был отличный обзор. Пока я ковырялся в его недрах, иногда сознательно делал паузы, отключал интерфейсы, просто садился в кресло и смотрел вперёд — на звёзды и ферму «Стрижа» с блоком двигателей и слабо светивших в инфракрасе радиаторов. Под некоторым углом из илюминаторов было видно и Солнце больше походившее на тусклую лампочку на противоположном конце бесконечного коридора. Почему-то это успокаивало.
Ремонт я закончил, но результатом оставался недоволен. Формально — «Стриж» был жив. Практически — я бы рискнул посадить его разве, что в разреженной атмосфере. Марс. Может быть — какой-нибудь спутник Юпитера. Но чтобы войти в плотные слои земной атмосферы или хотя бы в вязкий метановый океан неба Титана — нужно было перепечатать и заменить несколько сотен плиток теплового щита. А это недели работы в открытом космосе, тысячи ручных операций и бесконечные выходы в скафандре.
С учётом того, что ближайшая пригодная атмосфера была где-то в районе Плутона — примерно в четырёхстах пятидесяти а.е. и то там сейчас зима на следующую сотню другую лет, а атмосфера выпала в осадок — я решил, что капитальная реконструкция «Стрижа» подождёт лучших времён. Если они вообще когда-нибудь наступят.
Блоки электроники для связи с DSN я нашёл на складе — вместе с усилителями сигнала. Эти компоненты пережили катастрофу почти невредимыми.
